Дайкири

      Он выходит первым, чуть пошатываясь.       Кажется, его перерыв затянулся. Мышцы немного сводит. Неприятно, скорее незнакомо. Незнакомо — это слово вообще не про его жизнь. В его жизни всё привычно: боль, тошнота, пустота. А это… это другое. Это страшно.       — Минхо, наконец-то.       Расслабленный выдох долетает от парня за стойкой, который скидывает полотенце, быстро выходя:       — Давай, удачной смены.       Чанбин быстро удаляется обратно к своему рабочему месту — секьюрити это вам не шутки.       Минхо просто машет вслед. Обычно он кричит в ответ что-то язвительное, но не сейчас. Сейчас он переваривает случившееся. Переваривает — смешное слово. Как будто можно переварить то, что разъедает изнутри.       Возвращается за стойку — один. Хёнджин где-то там, в зале. Среди пьяных тел.       Минхо, иногда, чувствует этот взгляд кожей. Каждый раз, когда поворачивается, когда наливает, когда вытирает стаканы — Хван там. Не подходит. Не говорит. Просто смотрит.       И от этого взгляда хочется провалиться сквозь землю. И одновременно — чтобы он не отводил его никогда. Это хуже, чем если бы он подошёл. Намного хуже.       Потому что если бы подошёл — можно было бы послать. Ударить. Сделать вид, что ничего не было. А так — он просто смотрит. И Минхо чувствует себя голым. Разобранным на части. Уязвимым.       Какая же ты мразь, Ли. Разве можно так реагировать на человека, который просто подрочил тебе в сортире? Сколько их у тебя было? Рук. Глаз. Почему этот — засел под кожей?       Рабочие часы быстро подходят к концу.       Словно в бреду. Минхо разливает напитки, улыбается пьяным лицам, отвечает на автомате — а сам всё ещё там. В грязной кабинке туалета. Под чужими руками. Под этим невозможным, жадным взглядом.       Хёнджин мелькает в танцах. Больше не пьёт. Минхо хочется подойти или сбежать. Ударить. Поцеловать. Спросить и врезать. И это противоречие разрывает его. Он привык к чёткости: враг — значит враг, клиент — значит клиент, пустота — значит пустота. А тут — ничего не понятно.       Кто он теперь? Друг? Враг? Любовник на одну ночь в сортире? Почему от одного взгляда подкашиваются ноги?       Ты жалок, Ли. Ты просто кусок дешёвого мяса, который обрадовался, что на него хоть кто-то посмотрел как на человека.       Он просто работает дальше, пытаясь не рассыпаться на атомы прямо здесь и сейчас. Не получается. Он уже рассыпался. Просто пока держится по привычке.       Когда смена заканчивается, Хёнджина уже нет.       Конечно, нет. Это только для тебя — событие года. Идиот.       Наконец дойдя до своей скучной квартиры и завалившись спать на рассвете, он засыпает с мыслью, что ему подрочил Хёнджин, бесстыдно вылизывая его шею. Он помнит упирающийся в него стояк, шершавую, но такую изящную руку на своём члене. Своё сбитое дыхание и чавкающие звуки возле своих ключиц и шеи.       И от этих воспоминаний снова встаёт. Снова хочет. Снова готов на всё.       Как наркоман, блядь.       Просыпается он с той же мыслью.       Какого, блядь хуя?!       Он лежит, смотрит в потолок, и не понимает: это был провал или спасение. Провал — потому что теперь он зависим. Спасение — потому что впервые за долгое время что-то почувствовал. Но чувствовать — больно. Он отвык. Он не умеет.       Хёнджин смотрел сквозь него неделями. А вчера — смотрел в него. Видел. Трогал. Дышал. Как что-то своё.       Идиот. Не своё. Он просто объект. Удобный. Под рукой.       Зачем ты себе врёшь, Ли? Ты же видел этот взгляд. Там было что-то ещё. Или ты просто хочешь так думать, чтобы было не так больно?       Минхо рассматривает шею в зеркало. Там пусто. Только память о чужих губах.       — Твою мать, — шепчет он в тишину пустой квартиры. — Что ты со мной сделал.       Почему ты не оставил засос? Хоть что-то, чтобы я не думал, что мне всё приснилось. Господи, о чём я думаю? Засос ему подавай. Как школьница, блядь.       Он хочет, чтобы это повторилось?       Нет.       Он хочет снова почувствовать себя живым?       Да.       Вчера он явно что-то чувствовал.       А сегодня — снова пустота. Только воспоминания. Только руки, помнящие чужую кожу. Только член, который встаёт на мысли о Хёнджине.       Ты труп, Ли. Ты просто ходячий труп, который кто-то оживил на пару минут. А теперь снова закапывает. И самое поганое — ты сам полез в эту могилу. И сам засыпаешь себя землёй. Потому что боишься. Боишься надеяться. Боишься, что это повторится. Боишься, что не повторится. Что ты вообще такое, Минхо? Кто ты без этой боли, без этой пустоты, без этой ненависти к себе?       Сейчас есть только отражение в зеркале — чужое, потерянное, с красными глазами и дрожащими губами. И мысль, от которой хочется бежать: сегодня вечером он снова увидит Хёнджина. И снова будет делать вид, что ничего не было.       Потому что по-другому он не умеет.

***

      Сегодня снова его смена. Он плохо спал, и из головы не выходят взгляд, запах, прикосновения и эта чёртова ухмылка.       Мурашки прокатываются по рукам. Минхо отряхивается.       Как будто можно отряхнуться от того, что въелось под кожу. Идиот.       Сегодня у него не полная смена — к двум ночи его сменит Хван, и он пойдёт танцевать в приватную комнату для пошлых и плохо пахнущих мужиков, которые снова будут его лапать и просить большего.       Да пошло всё — зато он сможет заплатить ещё за месяц своего существования, даже не переступая черту.       Какую черту, Минхо? Ты уже давно за ней. Ты просто привык не замечать. Существование — смешное слово для того, что ты делаешь. Ты не существуешь. Ты просто дышишь, жрёшь, танцуешь за деньги и ненавидишь себя. Это не жизнь. Это медленная смерть в рассрочку.       Он вновь резко качает головой, одевая привычную чёрную рубашку. Она пахнет потом и пролитым алкоголем. Похуй. Белую он на хер больше не наденет. Никогда. Ведь в белом он чувствовал себя почти живым.       Почти.       Теперь белый цвет — напоминание. О том, как чужие руки сжимали член. Как чужое дыхание плавило кожу. Как пустота внутри заполнилась чем-то тёплым — и снова опустела. И эта пустота теперь хуже, чем была. Раньше она была просто пустотой. Привычной. Почти уютной. А теперь она — чёрная дыра, которая ноет.       Потому что он попробовал. Дотронулся до чего-то настоящего. И теперь не может забыть.       Чёрный безопасен. Чёрный — это броня. В чёрном он просто ещё одна тень среди теней.       Тень. Хорошее слово. У теней нет чувств. У теней не бывает утра, когда хочется выть от того, что член помнит чужие пальцы, а губы — чужую кожу.       Минхо смотрит на себя в зеркало. Под глазами круги. Глаза красные.       Ненависть к себе расползается мелкой паутиной.       Смотри на себя, Ли. На кого ты похож? Глаза опухшие, руки трясутся, член встаёт на воспоминания о парне, который просто подрочил тебе в сортире. Ты жалок. Ты просто кусок дерьма, который обрадовался, что кто-то обратил на него внимание. И ведь знаешь, что сегодня вечером увидишь его. И снова будешь делать вид, что ничего не было. Потому что по-другому не умеешь. А может, он вообще не подойдёт. Ты же не знаешь его жизнь. Может, у него таких, как ты, — по десятку за смену.       От этой мысли хочется блевануть.       Но хуже другое: даже если так — ты всё равно хочешь его увидеть. Потому что вчера ты чувствовал. А сегодня — только эта гребанная пустота и воспоминания.       Ты подсел, Ли. Как наркоман. На человека, который даже не смотрит в твою сторону.       Он проводит пальцами по шее. Там пусто. Ни следа. Хотя нет. След есть. Внутри. Самый глубокий шрам.       — Соберись, — шепчет он отражению. — Ты просто отработаешь смену, получишь деньги и сдохнешь в своей норе. Как всегда.       Отражение молчит. Только смотрит своими красными глазами. Осуждает. Знает всё дерьмо, которое Минхо носит внутри.       — Пошёл ты, — бросает он зеркалу и уходит.       Потому что опаздывать нельзя. Потому что надо жить дальше эту самоубийственную жизнь. Потому что выбора нет. Или есть?

***

      Он разливает большой заказ шотов, когда боковым зрением сначала замечает ярко-белое — даже в этой какофонии цветов из клубных софитов.       — Привет! — кричит ему Хёнджин как обычно.       Рука чуть дёргается, и один из шотов явно получится крепче остальных.       — Ты, бля, опоздал.       Минхо серьёзно злится. К нему уже подходил один из его «фанатов». Его ждут, и чем больше ждут — тем больше пьянеют, — значит, больше лишних прикосновений.       Лишних. Смешное слово. Все прикосновения в приватке — лишние. Кроме одних. Кроме тех, что были в туалете.       — Я понимаю, машина сломалась.       Хван уже не кричит, но его всё равно хорошо слышно.       Зачем-то Минхо задумывается об этом сейчас, глуша раздражение в бессмысленной мысли: музыка гремит, а Хёнджина слышно отчётливо — загадка.       И то, как спокойно он говорит. Будто между ними ничего не было. Будто Минхо — просто коллега, которому надо объяснить опоздание. Которому можно просто подрочить в сортире, а потом не замечать.       Для него это правда ничего не значило. А для тебя?       Для тебя это теперь единственное, о чём ты можешь думать.       Идиот.       Он машет рукой ближайшему бармену и наблюдает, как тот красиво подхватывает поднос с тридцатью шотами. Морщится.       — Ебать, сегодня кто-то разъебал свой кошелёк.       — Судя по воздушным шарам — это просто день рождения.       Хван отвечает так же как обычно: отстранённо, незаинтересованно, будто разговаривает с картонкой.       Это бесит.       Бесит до скрежета зубов. Потому что Минхо до сих пор чувствует эти пальцы. Потому что сегодня ненавидит себя чуточку больше, чем обычно. Потому что эти пальцы — единственное, что он хочет чувствовать. А Хёнджину плевать.       Он просто стоит и протирает бокалы. Как будто не вылизывал тебе шею. Как будто не сжимал твой член. А ты? Ты уже готов снова. Просто от того, что он рядом. Что с тобой не так, Ли?       — Хуярь давай, — Минхо грубо кидает в него полотенце, даже не смотря в лицо, и выходит из-за стойки, поправляя рубашку.       Он целенаправленно идёт к приватке, стараясь абстрагироваться от здешнего мира.       От музыки. От софитов. От Хёнджина. От себя.       В приватке хотя бы понятно. Там чужие руки, чужие запахи, чужие деньги. Там не нужно думать. Там просто существуешь, пока они лапают.       И главное — там никогда не заходят дальше, чем ты позволяешь. Там ты контролируешь.       Стоп. Контролируешь? А с Хёнджином ты что, контролировал? Ты даже не понял, как оказался прижатым к стене. И член у тебя встал быстрее, чем мозг включился. С ним ты не контролируешь ничего.       С ним ты просто существуешь. По-настоящему.       — Пошёл ты… — шепчет он в пустоту, не совсем понимая, кого имеет в виду.       Хёнджина? Себя? Эту жизнь?       Его член предательски реагирует на чужие прикосновения — не тех, кто сейчас рядом, а тех, что были… когда?       Были. И, кажется, больше не будут. Потому что Хёнджин даже не смотрит.       Минхо ненавидит себя. Ненавидит за то, что хочет. За то, что помнит. За то, что готов простить это ледяное равнодушие, лишь бы ещё раз почувствовать те пальцы на своей коже.       Ты хуже шлюхи, Ли. Шлюха хотя бы знает, зачем она это делает. У неё есть цена. А у тебя? Что у тебя есть?       Пустота. И воспоминания о том, как кто-то на минуту её заполнил.       Он продолжает улыбаться. Потому что за это платят.       А за то, что было в туалете, не заплатили. И это самое страшное.       Потому что то, за что не платят, оказывается ценнее всего.

***

      Сегодня он танцует ещё более дерзко.       Расстёгнутая рубашка и трусы — вот его сегодняшний наряд.       Кто-то в очередной раз трётся о его ляжку, кто-то сжимает и разжимает мышцы на заднице, а кто-то откровенно дрочит на него за столом.       Минхо прикрывает глаза, всё ещё двигаясь, завораживая своими движениями.       Ему очень плохо.       Потому что в голове — не эти руки. Не эти взгляды.       В голове — чёрная рубашка. Не его.       Та, в которой Хёнджин сидел за стойкой. Та, под которой Минхо видел грудь. Та, которая прижималась к нему в замызганном туалете.       Ты танцуешь для них полуголый, а думаешь о том, кто даже не смотрит. Ты вообще в порядке, Ли?       Нет. Ты не в порядке. Ты давно не в порядке.       Ты просто кусок мяса, который дёргается под музыку, пока тот, кому ты хочешь понравиться, протирает бокалы.       Когда он наконец выходит из приватки с кучей скомканных купюр в карманах брюк, народа в клубе уже намного меньше.       За стойку он садится молча, сразу бросая большую часть сегодня заработанного на стол. Видно, что денег в этот раз больше в разы.       Кто-то там очень хотел смотреть, как ты извиваешься. Наверное, представлял на твоём месте кого-то другого. Как и ты.       Минхо сам дотягивается до бутылки самого дешёвого коньяка и пьёт прямо из горла. Рядом снова завсегдатое пьяное тело — то ли хрипит, то ли храпит.       — Эй, а разве так можно?       Раздаётся звонко и неприятно совсем рядом.       Его сразу ведёт. Он выпил полбутылки на голодный желудок.       — А тя ебёт?       Он сразу находит жертву на сегодня и фокусируется на неплохо сложенном парне, тоже пьяном и возмущённом. Ну и?       — В смысле?       Этот парень что-то говорит дальше, но Минхо уже не особо слышит, чувствуя запах драки — костяшки фантомно чешутся.       Хорошо. Хоть что-то привычное. Хоть что-то понятное. В драке нет места мыслям о том, кто и зачем подрочил тебе в туалете. Нет места вопросам. Только боль и адреналин.       — Я бы сказал, что мне на тебя поебать, как и на твою мамашу. Ой, пардон, судя по тому, как звонко ты голосишь, мне ебать тебя, как твоего папашу. Ой, на тебя.       Минхо скалится в улыбке, уже предвидя замах.       Первые три удара он принимает, дальше отвечает — всё как обычно. Кровь во рту. Хруст чужих костяшек. Чьи-то крики. Привычно. Почти успокаивающе. Сейчас он живой как никогда. Только боль. Только адреналин. Только пустота, заполненная насилием.       Когда его оттаскивают, Минхо выдыхает. Разбитой губой улыбается куда-то в потолок.       — Хуёво, — шепчет он. — Всё равно хуёво.       Потому что даже драка не выбила из головы белое пятно за барной стойкой. Которое даже не обернулось на шум. Он даже не посмотрел.       Ты тут разбиваешь кому-то лицо, кровь из губы, адреналин зашкаливает — а ему плевать. Он просто стоит там, в своей белой рубашке, и протирает бокалы.       Для него ты — пустое место.       А для тебя он — всё.       Идиот. Ты разбил лицо человеку, потому что внутри всё кипело от того, что Хёнджин на тебя не смотрит. А он даже не обернулся. Ты вообще существуешь для него?       Или тот вечер в туалете был просто сном? Галлюцинацией перегруженного мозга?       Минхо трогает разбитую губу. Больно. Значит, реален. Значит, он здесь.       А Хёнджин — там. И между ними пропасть.       Которую ты сам вырыл. Своей ненавистью к себе. Своей грязной работой. Своей неспособностью быть нормальным.       Таким, как он.       Таким, на кого хочется смотреть.       — Пошёл ты, — шепчет Минхо, но уже без адреса. Просто в пустоту.

***

      Он снова в этом ебаном туалете.       Снова пьяно улыбается в замызганное зеркало. Зубы в крови. Он сплёвывает её, смешанную со слюной со вкусом дешёвого коньяка, и снова смотрит на себя в зеркало.       Какой же никчёмный. Смотри на себя, Ли. Красивая картинка. Разбитые костяшки, разбитая губа, пустые глаза. Загляденье. И ради чего? Ради того, чтобы забыться? Чтобы не думать о нём?       А он тут как тут. В мыслях. Всегда.       В дверь стучат.       Минхо вновь бессильно усмехается своему отражению — всё как всегда, как обычно.       — Ли, это я.       Или никак обычно?       Сердце пропускает удар. Идиотское сердце. Предательское. Минхо заторможенно смотрит в зеркало на отражающуюся дверь. Или у него глюки, или это голос Хёнджина.       Стук повторяется.       — Открой, — шепчет себе Минхо. — Или не открывай. Сделай хоть раз что-то правильное.       Но руки уже тянутся к замку. Потому что тело помнит. Потому что внутри — не пустота, а что-то живое, что рвётся к нему.       И Минхо открывает, снова сталкиваясь с необъяснимой волной под именем Хван Хёнджин.       Тот буквально сносит его, придавливая к стенке.       — Ну и хули ты так долго?       Он даже не сразу понимает, кто сказал вслух эту фразу.       Хван прикасается к его шее, как к роднику.       Как к тому, без чего не может дышать. И от этой мысли Минхо сносит крышу.       Минхо не пытается переварить очередной мат от Хёнджина, он за своими мыслями не успевает.       — Оо, Ли, да ты сегодня решил себя окончательно доканать, давай тогда так.       Минхо просто переворачивают животом к стене. Резко. Грубо. Лоб чуть ударяется об стенку.       Он не сопротивляется вообще — скорее всего, запоздалая реакция. Или потому что не хочет сопротивляться. Потому что именно так и должно быть. Потому что только так он чувствует себя живым.       — Соскучился по мне? — шепчет ему совершенно трезвый Хёнджин в ухо, прижимаясь сзади. — Я вот соскучился.       Минхо не отвечает, но определённо чувствует возбуждение своего коллеги. Тот бесстыдно трётся об его задницу — в штанах, но всё же.       Да. Соскучился. Так, что готов выть. Так, что ночами не спит. Так, что ненавидит себя за это каждую секунду.       Вдруг резкий укус в шею заставляет мозги включиться.       — Бляяядь, — он надрывно тянет от боли, смешанной с нарастающим возбуждением, — какого хуя, Хван?!       Он пытается развернуться и вывернуться, но руки сзади держат крепко и всё сильнее вдавливают в стену.       — Тшшш, Ли.       Хёнджин держит крепко. Пиздец, как крепко. И Минхо даже немного паникует. Но паника эта — сладкая. Потому что его держат. Потому что он нужен. Потому что Хван здесь.       — Ли, делать то, что ты не хотел бы, я не стану, поверь.       Хватка ослабевает, и одна из рук начинает оглаживать его талию — и это на удивление так приятно и чувствительно, даже через одежду.       — Просто не дёргайся.       Хёнджин больше ничего не объясняет, а Минхо почему-то перестаёт сопротивляться совсем, даже когда его штаны с трусами опускаются до щиколоток.       Почему? Потому что ты мразь, которая хочет быть чьей-то. Потому что ты готов на всё, лишь бы не быть одному. Потому что от его рук внутри разливается тепло, которое ты не можешь объяснить.       Он замирает. Холод плитки под босыми ступнями. Гул музыки где-то далеко. И чужое дыхание на пояснице.       Что он делает? Почему позволяет?       Потому что хочет. Потому что впервые за долгое время хочет не забыться, а чувствовать. Потому что этот человек — единственный, кто видит в нём не шлюху, не кусок мяса, не пустое место.       Но тело уже не слушается. Тело хочет. Тело — предатель. Тело помнит. Тело жаждет.       Минхо чувствует, как дрожат колени. Как мышцы живота сокращаются в предвкушении. Как член упирается в холодную плитку — твёрдый, пульсирующий, готовый.       Его будто пробивает током, когда до нетрезвого мозга доходит происходящее: его вылизывают. Прямо там.       Язык — горячий, влажный, наглый — проводит дорожку от копчика вниз. Минхо вздрагивает всем телом, вжимаясь лицом в холодную плитку.       Медленно. Томительно. Так, что каждый сантиметр кожи вспыхивает огнём. Минхо чувствует эту дорожку всем телом — от макушки до пяток. Она горит. Она пульсирует. Она требует продолжения.       — Хёнджин, ты… — голос срывается в хрип. Мысль тут же теряется, как и весь словарный запас.       Ответа он не слышит. Только новые движения языком. Медленные. Дразнящие. Сводящие с ума.       Боже. Боже, что он делает? Почему это так… Почему это лучше всего, что было?       Одну руку всё ещё давят к стене, другой он об неё упирается, когда Хван делает что-то столь постыдное и приятное ему.       Мелькает мысль, что он вообще-то не мылся, но тут же пропадает, когда горячий язык проникает внутрь.       Мир схлопывается до одной точки.       До этого языка. До этих губ. До рук, которые держат так крепко, что не вырваться — и не хочется.       А потом глубже. И глубже.       Минхо перестаёт дышать.       Это грязно. Это унизительно. Это лучшее, что с ним случалось за последнее время.       Все мысли просто пропадают, и он начинает скулить и двигать тазом, что делать ему не сразу даёт вторая рука Хёнджина — тот крепко фиксирует его под правой ягодицей и прижимает к стене.       И это крышесносно.       Каждое движение языка отдаётся в паху. В позвоночнике. В горле, откуда вырываются звуки, которых Минхо сам от себя никогда не слышал.       — Хёнджин — задушенно шепчет Минхо в стену, а тот лишь ускоряется, вызывая почти слёзы на его глазах.       Он трётся членом о холодную плитку, не в силах контролировать себя. Хёнджин вжимает лицо глубже, не давая пошевелиться, и это чувство — полной капитуляции, полной отдачи — разрывает его изнутри.       Когда оргазм накрывает, Минхо не слышит собственного крика. Только гул в ушах. Только дрожь в коленях. Только Хёнджина, который всё ещё держит его, не давая упасть.       — Тише, Ли, — голос Хвана доносится будто издалека. — Я держу.       Минхо сползает по стене, но Хван подхватывает. Разворачивает к себе. Смотрит в глаза.       Взгляд — тёплый. Почти нежный.       Не надо. Не смотри так. Я не выдержу. Я разобьюсь. Я поверю.       — Ты как? — спрашивает тихо.       Минхо не может ответить. Он вообще ничего не может. Только смотрит в это лицо — такое близкое, такое чужое, такое родное — и чувствует, как по щеке течёт что-то мокрое.       Ты плачешь, Ли. Ты реально плачешь из-за того, что тебе вылизали задницу в туалете. Ты вообще слышишь себя?       Но это не из-за этого. Это из-за того, что он смотрит. По-настоящему. Впервые в жизни на тебя кто-то смотрит так, будто ты — человек.       Хёнджин вытирает большим пальцем его щёку. Улыбается краешком губ.       — Хороший, — шепчет. — Очень хороший.       И Минхо, пьяный, разбитый, опустошённый и наполненный одновременно, верит.       Верит тому, что он хороший. Верит тому, что это не просто секс в туалете. Верит тому, что Хёнджин действительно скучал.       Идиот. Ты же знаешь, чем это кончается. Ты же знаешь, что завтра он снова будет смотреть сквозь тебя. Но сейчас… сейчас он здесь. Сейчас он держит. Сейчас он вытирает твои слёзы. И пусть весь мир летит в пропасть. Пусть завтра будет больно. Сейчас — ты жив.       По-настоящему жив.       Впервые за долгое время.       Минхо утыкается лбом в его плечо и молчит. Потому что слов нет. Потому что слова кончились. Осталось только это — тепло и дрожь. Он не хочет, чтобы Хёнджин видел его таким. Слабым. Разбитым. Настоящим. Хотя, кажется, Хёнджин видит. И не отворачивается. И это самое страшное. И самое прекрасное.

***

      Прошло ещё пару смен.       Взгляд Хёнджина — безынтересный, пустой — лишь изредка задевал Минхо. Они не говорили о том, что случилось. Минхо и не лез в эти дебри. Но ночами, или уже утрами, засыпал и просыпался с твёрдым членом и воспоминаниями о горячем языке, о руках, прижимающих к стене, о шёпоте в ухо.       И каждый раз, просыпаясь, ненавидел себя за это. За то, что не может выкинуть. За то, что хочет снова. За то, что стал зависим от человека, которому на него, кажется, плевать.       Он просто работал. Просто существовал. Просто ждал.       Чего — сам не знал.       Может, того, что Хёнджин снова зайдёт в туалет. Может, того, что этот кошмар закончится. Может, того, что однажды он просто перестанет дышать — и всё.       И вот, после тяжёлой пятницы, когда на смене они стояли вдвоём за стойкой, Хёнджин вдруг говорит буднично, как о погоде:       — Подождёшь меня? Я провожу.       Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле.       Всё это выглядит и кажется нормальным. Но это нихрена не так. Они никогда не уходили вместе. Даже когда смены совпадали. Никто никого никуда не провожал. Никогда. Что это? Ловушка? Шутка? Ему что-то нужно?       Минхо просто кивнул. Потому что слова застряли где-то в горле. Кивнул, как идиот. Как собачонка, которой пообещали кость.       Он вышел на улицу первым. Прохладно. Стрельнул у кого-то из курящих сигарету — без разницы у кого. Прикурил, затянулся и поймал себя на мысли: он не ходил в приватку с того вечера в туалете. Денег даже на сигареты почти нет.       А Хёнджин там, внутри. Моет бокалы. Сдаёт кассу. Идёт к нему.       Зачем?       Нервы натянуты как струна. Пальцы дрожат. Сигарета ходит ходуном. Минхо выдыхает дым в тёмное небо. В груди странно. Не пусто, как обычно, а… тревожно. Будто перед прыжком.       Будто сейчас что-то случится. Что-то, что изменит всё. Или добьёт окончательно.       Когда Хёнджин вышел, всё стало ещё более странным и непривычным. Они пошли. Размеренным шагом. Молча.       Слишком размеренным. Слишком молча. Это ненормально.       Минхо краем глаза косил на него: обычная светлая куртка, обычное непроницаемое лицо, обычный ритм шагов. Как будто так и надо. Как будто они каждый вечер вот так вдвоём топают через полгорода.       А у Минхо внутри всё дрожит. Колени ватные. В горле ком.       Он не понимал. Вообще — нахуя? Но шёл.       Потому что ноги сами несли. Потому что внутри что-то щёлкало и вело за этим человеком. Как безвольную, жалкую собачонку, которая готова бежать за хозяином куда угодно. Даже если он её бьёт. Даже если он её не замечает.       Уже возле двери в квартиру Минхо достал ключи, замер на секунду, чувствуя спиной присутствие. Холодно. Неловко. Странно. Руки трясутся так, что ключи звенят. Не попадают в замок. Минхо злится на себя, но попасть всё равно не может.       — Да блядь, — шипит он под нос.       И Хёнджин наконец заговорил:       — Войти можно?       Голос спокойный. Ровный. Как будто спрашивает разрешения зайти в гости к знакомому.       А они не знакомые. Они — две параллельные, которые вдруг пересеклись в туалете. Дважды.       И от этого спокойствия хочется заорать. Или убежать. Или ударить.       Минхо обернулся. Посмотрел в это лицо — красивое, спокойное, чужое. В глаза, которые сейчас не смотрели сквозь. Смотрели прямо.       — Зачем? — спросил Минхо.       Хёнджин чуть склонил голову. Уголки губ дёрнулись — не улыбка, намёк.       — Поговорить.       — О чём?       — О том, почему ты всё ещё думаешь о том, что было. И о том, почему я тоже.       Минхо замер. Сигарета догорела до пальцев — он резко отбросил её в соседнюю урну.       — С чего ты взял, что я думаю?       — А ты не думаешь?       Конечно, он думал. Каждую ночь. Каждое утро. Каждую секунду, когда член вставал на воспоминания. Каждую минуту, когда смотрел на Хёнджина за стойкой и ненавидел себя за это.       — Думаю, — выдохнул Минхо. Впервые честно. — Думаю, блядь. Доволен? Заходи, — выдохнул Минхо и толкнул дверь.       В квартире грязно. Но не его это проблемы. Его проблемы — внутри. И одна из них сейчас стоит за спиной.       Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Щелчок — и они вдвоём. В замкнутом пространстве. Без свидетелей. Без музыки. И Минхо вдруг понял, что боится. Реально боится — того, что сейчас будет. Не драки. Не секса. А разговора.       Потому что разговоры — это страшнее. Они добивают вернее, чем кулаки.       Потому что кулаками бьют по телу. А словами — по тому, что ещё осталось от души.       — Чай будешь? — спросил Минхо, чтобы хоть что-то сказать.       Голос дрожит. Минхо слышит эту дрожь и ненавидит себя за неё.       — Буду, — ответил Хёнджин и снял куртку.       Как будто так и надо. Как будто он тут каждый вечер.       Минхо пошёл на кухню. Руки тряслись. Тряслись так, что он чуть не уронил чайник. Так, что кружки звенели друг о друга. Так, что он боялся обернуться.       Сзади — шаги. Ближе. Ещё ближе. Сердце колотится где-то в ушах. Дыши, Ли. Дыши. Ты же не школьница на первом свидании. Но тело не слушается. Оно помнит. Оно хочет. Оно боится.       И тихий голос прямо над ухом:       — Не бойся, Ли. Я правда только поговорить.       От этого шёпота мурашки по спине. И член, предатель, реагирует. Снова.       — Ага, — выдохнул Минхо, нервно включая чайник. — Ты в прошлый раз, наверное, тоже хотел просто поговорить. А потом язык мне в задницу засунул.       Голос сорвался на последних словах. Вышло жалко. Вышло как оправдание. Как мольба. Или просьба.       Хёнджин тихо засмеялся. Почти беззвучно. Но Минхо услышал.       — Ну, — сказал Хван, — поговорить можно и так.       И от этих слов внутри всё оборвалось. И захотелось одновременно провалиться сквозь землю и развернуться и поцеловать его.       Что ты со мной делаешь, Хван? Что ты, блядь, со мной делаешь?

***

      Они правда пытались сначала просто поговорить.       Правда.       Минхо достал две кружки — одну нормальную, вторую с отбитой ручкой, всё, что нашлось. Поставил перед Хёнджином засахаренное печенье, которое купил ещё пару месяцев назад.       Идиот. Зачем ты это сделал? Думаешь, его интересует твоё черствеющее печенье? Его интересуешь ты. Твоё тело. Твоя задница. Твоя шея, которую он так любит вылизывать.       Сел напротив. Смотрел в стол. Хёнджин молчал. Тоже смотрел куда-то в сторону. Чай остывал.       — Ну? — выдавил Минхо, не поднимая глаз. — Говори давай.       Говори что угодно, только прекрати эту пытку. Только не смотри так, будто я тебе нужен.       — А ты смотреть на меня можешь?       — Могу.       — Ну посмотри.       Минхо поднял взгляд. И всё. Потому что Хёнджин сидел напротив в тусклом свете кухонной лампы, светлые волосы падали на лоб, губы чуть приоткрыты, глаза тёмные, внимательные. И Минхо накрыло.       Воспоминания попёрли лавиной.       Язык. Губы. Пальцы, сжимающие бёдра. Тёплое дыхание на пояснице. Как он скулил в стену. Как подкашивались ноги. Как Хёнджин шептал «хороший».       Член уже твёрдый. Просто от взгляда. Просто от того, что он рядом.       Ты совсем больной, Ли? Ты даже поговорить с ним не можешь без того, чтобы не захотеть его прямо здесь, на этом гребаном стуле.       Минхо моргнул. Отвёл взгляд. Взял кружку, поставил обратно.       — Ты краснеешь, Ли, — заметил Хёнджин. Спокойно. Без насмешки.       — Не пизди.       — А о чём ты сейчас думал?       — Ни о чём. — Минхо резко вскинулся, готовый огрызнуться, послать, вмазать даже — и встретился взглядом с Хёнджином.       Тот смотрел в упор. Не отводил. И во взгляде — не пустота. Не холод. Что-то другое. Горячее. Живое.       — Ты тоже об этом думаешь, — выдохнул Минхо. Это не вопрос был.       — Да, — просто ответил Хёнджин.       И от этого честного «да» в паху дёрнуло так, что Минхо закусил губу.       И тишина между ними стала другой. Наэлектризованной. Звенящей. Настоящей.       В этой тишине слышно только дыхание. И стук собственного сердца, который, кажется, разорвёт грудную клетку.       Минхо сглотнул. Кадык дёрнулся.       — Я… — начал он и не закончил.       Потому что Хёнджин встал. Медленно. Обогнул стол. Подошёл вплотную. Минхо даже подняться не успел — просто задрал голову, глядя на него снизу вверх.       — Ты чего? — голос сел окончательно.       — Хочу кое-что проверить, — сказал Хёнджин и перекинул свою ногу через его, садясь к нему на колени.       В голове взрываются фейерверки. Тяжесть его тела. Запах. Тепло. Член, который упирается прямо в живот.       Минхо по инерции придержал Хвана за поясницу, тем самым пододвигая ближе.       Ближе. Ещё ближе. Чтобы чувствовать каждое движение. Каждое дыхание.       Их дыхание встретилось.       Хёнджин чуть наклонил голову вбок.       Лицо к лицу. Близко. Слишком близко.       — Чего проверить? — Минхо дышал через раз, пытаясь удержать уплывающие остатки мозга.       Но мозг уже не работает. Только тело. Только желание. Только похоть, разлитая по венам вместо крови.       Хёнджин молча потянулся к его шее.       Минхо окончательно замер.       Губы коснулись кожи — там, где пульс бился сумасшедше.       — Хван… — выдохнул Минхо. Это прозвучало как мольба.       — М?       — Ты… Мы же… поговорить…       — Говори, — Хёнджин оторвался от шеи ровно на секунду и аккуратно толкнулся своим возбуждением. — Я слушаю.       Толчок — и Минхо чуть не кончил прямо в штаны. От одного движения. От одного осознания, что Хван хочет его так же сильно.       И снова припал губами. Теперь ниже. Ключица. Ямочка между ключицами. Языком провёл по коже, и Минхо выгнулся, только сейчас понимая, что со всей силы сжимает задницу Хвана.       — Блядь… — вырвалось само. Протяжно. Со стоном.       — Не слышу разговора, — шепнул Хёнджин куда-то в район кадыка, и его шёпот обжёг кожу.       — Да пошёл ты… — Минхо попытался отодвинуться, но стул упёрся в стену. Дальше некуда.       Хёнджин поднял голову. Посмотрел в глаза. Медленно облизнул губы, и этот жест — неприличный, обещающий — ударил прямо в пах.       — Скажи «нет», и я уйду.       Минхо смотрел в эти глаза. Тёмные. Спокойные. И в них — обещание. Или угроза. Или всё сразу.       Скажи «нет», идиот. Скажи, пока не поздно. Пока ты снова не стал зависим. Пока не утонул в нём с головой.       Но рот открывается, и вместо «нет» вылетает:       — Не уходи.       Хёнджин улыбнулся. Краем губ. Чуть-чуть. Победно.       — Умница.       И это «умница» бьёт под дых. Потому что Минхо всю жизнь был куском дерьма, а Хван называет его умницей. И хочется плакать. И хочется трахаться. И всё сразу.       Хёнджин прижался сильнее. Трётся своим стояком о его. Через джинсы. Медленно. Дразняще.       — Хочешь? — шепчет в губы.       — Хочу, — выдыхает Минхо. Без игр. Без понтов. Честно. До боли честно.       — Чего хочешь?       Всего. Тебя всего. Внутри. Снаружи. Чтобы разорвал на части. Чтобы собрал заново.       — Тебя, — хрипит Минхо и сам тянется за поцелуем.       Первый поцелуй. В губы. Настоящий.       И это — ядерный взрыв.       Хёнджин целует жадно. Голодно. Кусает нижнюю губу, тянет, зализывает. Минхо отвечает так же — вцепляется в его волосы, притягивает ближе, мычит от удовольствия.       Руки Хёнджина уже под его рубашкой. Горячие ладони на голой спине. Пальцы царапают кожу, сжимают, гладят.       — На кровать, — вырывает Минхо между поцелуями. — Иди нахуй, не здесь.              Хёнджин усмехается, но встаёт, тянет Минхо за собой. За руку. Как маленького.       И Минхо идёт. Потому что выбора нет. Потому что если не пойдёт — умрёт прямо здесь.       В комнате темно. Только свет из кухни падает полоской.       Хёнджин толкает его на кровать. Минхо падает на спину, смотрит снизу вверх на Хвана, который нависает над ним.       — Красивый, — выдыхает Хёнджин. — Охуенно красивый.       Никто никогда не говорил ему этого. Никто не смотрел так, будто он — сокровище.       Минхо тянет его за рубашку. Пуговицы летят. Похуй. Не жалко.       Хёнджин стягивает с него штаны. Минхо помогает — сбрасывает всё лишнее, избавляется от одежды, как от всего дерьма, что было до.       Они голые. Сплетённые. Горячие.       Хёнджин целует его грудь. Соски. Живот. Опускается ниже. Ниже.       Минхо замирает, когда губы касаются головки.       — Хёнджин… — хрипит он.       — Хочу тебя в рот, — говорит Хван. — Можно?       Можно ли? Да он готов молиться на этого человека.       Минхо кивает. Слов нет.       И Хёнджин берёт в рот.       Охуеть. Это просто охуеть.       Минхо выгибается, вцепляется в простыню, орёт матом. Потому что Хёнджин умеет. Потому что язык выписывает такие узоры, от которых сознание плывёт. Потому что рука сжимает основание, а губы давят на головку, и это слишком. Слишком хорошо.       — Я сейчас… — выдыхает Минхо. — Хван, я сейчас…       Хёнджин не останавливается. Только ускоряется. И Минхо кончает ему в рот. С криком. С дрожью. Со слезами на глазах. Хёнджин проглатывает. Поднимается. Смотрит сверху вниз. Вытирает губы тыльной стороной ладони.       — Вкусный, — говорит. — Очень.       И Минхо понимает, что пропал. Окончательно. Бесповоротно.       Он тянет Хёнджина на себя. Целует — чувствуя свой собственный вкус на его губах. И это странно. И это возбуждает снова.       — Теперь ты, — шепчет Минхо, переворачивая их.       Хёнджин смотрит удивлённо. Потом довольно.       — Смелый?       — Заткнись, — Минхо нависает над ним. — Дай хоть раз сделаю приятно.       И он делает. Медленно. Старательно. Учась на ходу, но желая доставить удовольствие так, как Хёнджин доставил ему.       Хёнджин стонет. Сдерживается, но стонет. И эти стоны — лучшая музыка. Когда Хёнджин кончает, Минхо ловит всё. Глотает. Не брезгует. Потому что это — Хёнджин. Потому что он готов на всё.       Они лежат потом. Мокрые. Липкие. Запыхавшиеся.       Хёнджин гладит его по голове. Молча.       Минхо утыкается носом ему в плечо. Дышит. Приходит в себя.       — Ну что, — шепчет в тишину. — Наговорились?       Хёнджин смеётся тихо. Обнимает крепче.       — Не-а. Я ещё не всё сказал.       — Что не сказал?       — Ты мне правда нравишься, Ли. Не только для этого.       Сердце пропускает удар. Останавливается. Заводится снова.       — Не пизди, — шепчет Минхо.       — Я серьёзно.       Минхо поднимает голову. Смотрит в эти глаза. Тёмные. Честные. И не знает, что ответить. Поэтому просто целует. Легко. В уголок губ.       — Посмотрим, — говорит. — Завтра посмотрим.       Но внутри уже знает: завтра будет так же. Послезавтра. Всегда.       Потому что от Хёнджина невозможно уйти.       Потому что он — единственное, что делает Минхо живым.