How to love you?

4 года назад.

— Я жалею, что родила тебя. Голос холодный и Джисон замирает. Он стоит у двери, рука уже тянется к рюкзаку, висящему на крючке, но тело перестает слушаться. Слезы на щеках высохли полчаса назад, когда он думал, что самое страшное уже позади, когда решил, что мать просто сорвалась. Но в глазах все еще жжет, а в груди колет так сильно, что хочется согнуться пополам. Он не верит, что слышит это. Женщина за его спиной тяжело вздыхает, рука снова тянется к бутылке. — Ты точная копия своего отца, Джисон. И лучше бы ты умер, как и он. Он жмурится. Изо всех сил, до разноцветных искр под веками, до боли в переносице. Но слезы все равно прорываются. Они текут по щекам, плавно стекают по шее, щекочут, спускаются за ворот толстовки, впитываются в ткань. Джисон медленно поворачивается. Он смотрит на мать долго, очень долго, пристально, пытаясь разглядеть в ее лице что-то знакомое, что-то, что докажет — это просто уловка, просто очередной способ сделать больно, просто пьяная злость, которая завтра пройдет. Но она не смотрит на него. Ее взгляд прикован к горлышку бутылки. Она хватается за голову, пальцы впиваются в волосы. Джисон чувствует, как дышать становится невыносимо. Ком слез в горле разрастается, глаза мутные, все вокруг расплывается, но он не моргает, боится пропустить момент, когда она все-таки посмотрит на него и скажет, что пошутила. — Не смей так говорить про него, — тихо выдавливает он. Мать сухо смеется. Звук неприятный, режущий, чужой. — Он был никем, — голос срывается на крик, но быстро гаснет, возвращается в хриплое, усталое бормотание. — Ни денег, ни работы. Даже еды не мог в дом принести. Я все тащила на своих плечах! Последние гроши отдавала, чтобы ты с голоду не умер! Джисон качает головой. Он больше ничего не чувствует. Он не здесь. Его тело стоит на этой кухне, среди грязной посуды и пустых бутылок, а сам он остался на улице, там, где десять минут назад руки Минхо гладили его по спине. Там, где его голос шептал, что он ни в чем не виноват. Там, где его улыбка освещала даже самый темный день. А здесь его нет. Джисон хватает рюкзак. Пальцы плохо слушаются, но он справляется, закидывает лямку на плечо и разворачивается к выходу. Мать смеется громче. Смех переходит в кашель, но она не останавливается. — Что, к своему дружку уходишь? — противный голос догоняет его уже в коридоре. — А он знает, что твой отец из-за тебя повесился? Или ты еще не говорил ему? Джисон сжимает ручку рюкзака так крепко, что костяшки пальцев белеют. Он поджимает губы, чувствуя, как зубы впиваются в нижнюю губу, до металлического привкуса на языке. Глубокий вдох. Медленный выдох. Это просто провокация. Джисон идет по коридору мимо старого зеркала, в котором мелькает чужое лицо с красными глазами, мимо вешалки с маминым пальто, мимо двери, за которой когда-то было его детство. Выходит на лестничную клетку, захлопывает дверь, отрезая смех, голос, запах перегара. Он верит Минхо. И он ни в чем не виноват. Всегда было больно думать об этом. Всегда больно вспоминать. А мать прекрасно знает, как сделать еще хуже, и пользуется этим — каждый раз, каждый ее удар приходится в одно и то же место, в одну и ту же незаживающую рану. Но Джисон не верит ей. Ни одному ее слову. Потому что если поверить, если принять это внутрь, если позволить этим словам пустить корни где-то глубоко в груди — он просто не выдержит. Может, он и сам иногда жалеет, что она родила его. Что теперь должен в свои семнадцать переживать все это, тащить на плечах то, что не каждому взрослому под силу. Вместо того чтобы сидеть на последних партах, перешептываясь с одноклассниками, вместо того чтобы гулять с друзьями до темноты, вместо того чтобы пробовать первую в жизни сигарету, зажимая ее дрожащими пальцами и кашляя, заливаясь дурацким смехом. Вместо всего этого он вынужден стараться не покончить с собой. Вынужден слушать свои же разрушающие мысли, которые звучат в голове голосом матери. Вынужден возвращаться в этот дом, где его никто не ждет, где только пустота встречает. Вынужден выслушивать каждый день, что вся вина на нем, что он лишний, что он не нужен. Джисон слабо верит, что это когда-нибудь закончится. Ему кажется, что этот груз с ним навсегда, прирос к спине, въелся в кожу, сросся с костями. И будет рядом, куда бы он ни пошел, будет напоминать о себе каждый день, преследовать по пятам, дышать в затылок холодом. И Джисон знает, что никуда не денется от этого. Что бежать бесполезно, потому что это внутри. И эта боль… она другая. Не та, что приходит от синяков на руках или от усталости после бессонной ночи. Она глубже, острее, она проникает туда, где все самое важное скрыто под семью замками, куда никто никогда не заглядывал, куда он сам боится заглядывать. И Джисон знает, что уже никто не может ему помочь. Что никто не способен вытащить его из этой ямы. Что и правда было бы лучше, если бы его не было. Но. Минхо сказал, что Джисон нужен. Что Джисон особенный. Что он не сделал ничего плохого. Джисон хочет Минхо верить. До боли в груди хочет ему поверить. Потому что Минхо никогда ему не врет. Потому что Минхо всегда рядом, даже когда Джисон специально отталкивает его, даже когда молчит сутками, даже когда исчезает и не берет трубку. Минхо все равно приходит. Минхо все равно ждет. Может, это единственное, что заставляет его задержаться на этой земле. Джисон делает шаг к знакомому дому, к общаге, которая стала роднее, чем квартира, где он вырос. И уже видит знакомую улыбку. Минхо всегда улыбается. Даже когда причин улыбаться нет. Даже когда все катится к чертям. Даже когда Джисон просит его перестать. Минхо все равно улыбается. Не потому, что он несерьезен, а потому, что Джисону эта улыбка нравится. Джисон останавливается в нескольких метрах от входа. Минхо замечает его сразу, подходит ближе. Потом срывается на бег, и его руки обхватывают Джисона, забирают в объятия, всегда такие крепкие, всегда такие нужные. Джисон обнимает в ответ. Прижимается носом к плечу, вдыхает знакомый запах. И снова плачет. На этот раз он не пытается сдерживаться. Соленые капли текут по щекам, впитываются в куртку Минхо, оставляют мокрые разводы на ткани. Но им вообще нет до этого дела. Минхо только прижимает его крепче, гладит одной рукой по спине, другой держит за затылок, прижимая к себе, будто пытается защитить от всего мира. Джисон всхлипывает громко, стыдливо утыкается носом в его шею, прячет лицо, и молчит. А Минхо все и так знает. Джисону всего семнадцать, но он уже сломан. Рассыпан на осколки, которые невозможно склеить обратно. Минхо уже восемнадцать, и он хочет Джисона собрать.

✧ ˚ · . ✧ ˚ · .

Минхо нервничает. Не то чтобы он переживает, нет, просто ситуация дурацкая и неловкая, а он терпеть не может чувствовать себя неловко. Джисон сейчас принимает вечерний душ и перед тем как уйти, он попросил Минхо объяснить как происходит поцелуй. Настоящий поцелуй. Будто Минхо преподаватель, который должен подготовить лекцию на эту тему, разложить все по полочкам, ответить на сложные вопросы. Минхо мнет одеяло. Пальцы сжимают ткань, скручивают ее, комкают, пока он сидит на своей кровати и смотрит в одну точку на стене. Что он вообще должен сказать? И главное — идея того, что Джисон подарит свой первый поцелуй Чонвону, его не сильно радует. То есть вообще не радует. Даже пугает, если честно. Он представляет, как это будет. Как Джисон подойдет к этому парню, как поднимет на него свои большие глаза, как потянется, закроет веки, и Чонвон поцелует его. И что-то внутри Минхо сжимается в тугой узел, мешает дышать, заставляет отбросить одеяло в сторону и провести ладонями по лицу, будто можно стереть эти картинки. Может, вообще посоветовать подождать с этим? Куда торопиться, в конце концов. Нужно получше узнать друг друга, прежде чем облизывать рты друг друга. Но Минхо понимает, что Джисона такой совет не устроит. Последние два дня он говорит только о Чонвоне. О том, как хочет с ним поцеловаться, как хочет проявить инициативу и сделать это первым, чтобы Чонвон не подумал, что Джисон зажатый или неопытный. Какая вообще, к черту, разница, что там Чонвон подумает? Минхо сжимает челюсть до скрежета зубов. Этот Чонвон появился две недели назад, и уже достоин первого поцелуя Джисона? Того самого Джисона, который краснеет, когда Минхо обнимает его при людях? Минхо тяжело дышит. В комнате душно, хотя окно приоткрыто, и вечерний воздух тянет сквозняком. Он встает, подходит к окну, опирается руками на подоконник, смотрит в темноту, но ничего не видит. Слышит только, как вода в ванной перестает литься, как Джисон возится, вытирается, одевается. Скоро он выйдет. С мокрыми волосами, в своей старой футболке, с раскрасневшейся от горячей воды кожей. Сядет напротив или рядом, подожмет под себя ноги и посмотрит с ожиданием. И Минхо придется говорить. Учить его целоваться с кем-то другим. Он мысленно готовит себя к этому разговору. Хотя избегал этой темы как мог, отшучивался, переводил стрелки, делал вид, что не слышит. Но теперь Джисон точно не отстанет. Минхо закрывает глаза и делает глубокий вдох. Потом еще один. Когда дверь ванной открывается и в коридоре раздаются мягкие шаги босых ног, он заставляет себя обернуться и улыбнуться. Привычно, будто ничего не происходит. Будто у него внутри не разливается тяжелая, горькая жидкость от одной только мысли о предстоящем разговоре. Джисон вытирает мокрые волосы полотенцем, взлохмачивая их в разные стороны, капли воды стекают по шее, прячутся за ворот широкой футболки. Замечает взгляд Минхо, и Джисон не понимает. — Почему ты так смотришь? — спрашивает он, останавливаясь посреди комнаты. Минхо моргает, возвращаясь в реальность, и плечи его слегка расслабляются. — Как смотрю? Джисон пожимает плечами и садится на свою кровать, поджимая под себя ноги. Полотенце падает на колени, он ловит его и усмехается. — Ну, будто хочешь сказать что-то. Минхо смотрит на него. Пытается улыбнуться ровно, но нижняя губа предательски вздрагивает, и он кусает ее, чтобы скрыть эту дрожь. — Нет, все в порядке, — давит из себя, но голос чуть ниже обычного. Джисон кивает. Вешает полотенце на спинку стула, поправляет его, разглаживает складки. Молчит несколько секунд, и Минхо почти верит, что разговора не будет, что можно выдохнуть и придумать предлог, чтобы уйти, лечь спать, сделать вид, что ничего не случилось. Но Джисон поднимает глаза. — Так ты… поможешь мне? Минхо закрывает глаза. Всего на секунду, но даже сквозь сомкнутые веки он видит лицо Джисона — ожидающее, доверчивое, такое родное. Честно, хочется сказать нет. Хочется развернуться, выйти из комнаты и не видеть его лица, не слышать этого голоса, не думать о том, что он просит помощи для другого. Но Джисон смотрит в упор, теребит край своих старых шорт, накручивает ткань на палец и ждет ответа. Минхо натягивает улыбку. — Конечно, Сони, — голос звучит чуть хрипло, он прочищает горло. — Я только… вспомню, как это делается. Джисон хмурится. — Что делается? — Поцелуй, — тихо отвечает Минхо. Джисон сначала замирает, смотрит на него несколько долгих секунд, и Минхо уже готов провалиться сквозь пол, но Джисон начинает смеяться. Прикрывает рот ладонью, но смех прорывается сквозь пальцы — искренний, громкий, заразительный. Минхо смотрит на него и невольно улыбается в ответ, потому что улыбка Джисона всегда действует так. Джисон успокаивается, вытирает выступившие слезы уголками глаз. — Ты что, забыл, как целоваться? Минхо отводит взгляд. Смотрит в пол, на свои пальцы, которые комкают подол футболки. — Я… давно ни с кем не целовался, — бормочет он. — Поэтому забыл. Первый поцелуй тем более, Сони. — Давно не целовался? — Джисон недоверчиво приподнимает бровь. — С каких пор? Ты постоянно девушек меняешь. Минхо закатывает глаза, чувствуя, как раздражение смешивается с чем-то другим, более глубоким и болезненным. — Но я же не целую каждую из них! — Почему? — Джисон смотрит искренне удивленно. Минхо стискивает зубы до легкой боли в челюсти. Молчит несколько секунд, собираясь с мыслями, с чувствами, с тем, что нельзя говорить, но слова все равно срываются с губ. — Потому что поцелуи это… — он ищет правильное слово, единственное правильное слово, — особенный процесс, — он смотрит Джисону прямо в глаза. — И с кем попало не целуются. Минхо надеется, что это поможет. Что Джисон передумает, поймет наконец, что Чонвон этого не достоин. Что первый поцелуй — это слишком важно, чтобы тратить его на первого встречного. Но вместо того чтобы задуматься, Джисон вскакивает на ноги и падает на кровать Минхо, приземляясь рядом, поджимая ноги и садясь в позу лотоса. — Ну, — начинает Джисон, и глаза его горят таким искренним энтузиазмом, что Минхо хочется застонать, — вот поэтому ты и должен помочь. Минхо устало вздыхает. Так глубоко, что дыхание касается лица Джисона, сидящего слишком близко. — Первый поцелуй… это очень важно, Сони. Нужно, чтобы ты расслабился. Джисон взмахивает руками, едва не задевая Минхо по лицу. — Как я должен расслабиться, если… — Я понимаю, — Минхо выставляет ладонь, останавливая его. — Но от этого зависит, как все пойдет дальше. Тебе нужно быть уверенным в том, что ты этого хочешь. И вести себя соответственно. Джисон приближает свое лицо. Так близко, что Минхо видит свое отражение в его круглых глазах, видит каждую ресницу, каждую пору на коже, чувствует тепло, исходящее от него. Джисон выдыхает, и этот выдох касается губ Минхо. — А что… что делать? Ну… как это… происходит? Минхо теряется. Джисон так близко, что он забывает, как дышать, забывает, о чем они вообще говорят, забывает свое имя. — Сони, это немного сложно объяснить словами… — выдавливает он, надеясь, что голос звучит ровно. Джисон быстро кивает, не отодвигаясь ни на миллиметр. — Постарайся, пожалуйста. Минхо отводит взгляд. Потому что смотреть на этого Джисона невозможно. Он открывает рот, потом закрывает, лихорадочно соображая, что сказать. Слова собираются в голове в тяжелые комки. — Просто двигай губами в такт его губам, — наконец говорит он, глядя куда-то в сторону, на стену, на свои руки, куда угодно, лишь бы не в эти глаза. — Не спеши высовывать язык. Старайся не ускоряться и не замедляться слишком сильно. И самое главное — не переживай. У тебя все получится, Сони. Это не так страшно, как тебе кажется. Джисон смотрит на его профиль, и Минхо чувствует этот взгляд кожей. Видит краем глаза, как Джисон уходит в себя, прокручивает информацию, делает мысленные пометки. Задумчиво кивает несколько раз, беззвучно шевелит губами, повторяя, и Минхо приходится сжать кулаки, чтобы не смотреть, чтобы не видеть, как эти губы двигаются. — А руки куда? — спрашивает Джисон. Минхо пожимает плечами, все еще глядя в сторону. — Этого я не знаю, Сони. С девушками таких вопросов не стоит. Джисон громко вздыхает. А затем поднимает руку и хватает Минхо пальцами за подбородок, поворачивает его голову обратно к себе, заставляя смотреть в глаза. — Может, вот так? — выдыхает прямо в губы. Не дав Минхо времени ответить, Джисон обхватывает его шею руками и придвигается совсем близко. Теплые ладони ложатся на затылок, пальцы касаются волос, и Минхо расширяет глаза. Он не дышит. Нет, он просто не может дышать, когда чувствует дыхание Джисона на своих губах, когда между ними остается какой-то миллиметр, когда он видит, как блестят его глаза. Минхо слегка кивает. Сам не понимая, на что соглашается. Джисон полностью обвивает его шею руками, наклоняет голову чуть вбок, примеряясь. — Или вот так? Минхо резко выдыхает — весь сдержанный воздух вырывается из груди разом, оставляя пустоту. — Да, наверное, можно так… я не знаю… — лепечет он, не узнавая собственный голос. Джисон довольно ухмыляется уголком губ, будто проверяет теорию на практике и находит ее верной. Кладет одну ладонь Минхо на щеку, прижимает к своей коже, и от этого прикосновения по телу Минхо пробегает дрожь. Он быстро-быстро моргает, пытаясь сфокусироваться, пытаясь понять, что происходит, пытаясь не сойти с ума. Нет. Это невыносимо. Джисон правда использует его как манекен для своих тренировок. Просто репетирует, просто готовится к встрече с Чонвоном. А Минхо сидит, сжимая собственные колени до боли в пальцах, чувствуя, как ладони потеют, как сердце выпрыгивает из груди, как в висках стучит кровь. — Или, может, так? — шепчет Джисон прямо около губ. Его ладони обхватывают щеки Минхо, пальцы ложатся на скулы, большие пальцы — под глазами. Он сталкивает их лица почти вплотную, почти соприкасаясь губами, и Минхо кажется. А ему точно кажется. Что Джисон тянется к нему. Минхо не понимает, что происходит. Не понимает, почему его сердце бьется так быстро и так громко, что он почти уверен — Джисон слышит его. Почему хочется притянуть его ближе, убрать этот последний миллиметр, показать, что такое поцелуй на самом деле. Что такое особенный поцелуй. Почему хочется почувствовать вкус его губ раньше Чонвона, запечатать этот вкус в памяти, сделать его своим. Почему хочется вообще быть единственным, кому этот вкус когда-либо достанется, единственным, кто будет знать, какой Джисон на ощупь, на запах, на вкус, на каждый прерывистый выдох. Но Минхо не знает. Не знает, что с этим делать, не знает, как остановить это, не знает, имеет ли право вообще об этом думать. Поэтому когда он видит, как Джисон прикрывает глаза, как длинные ресницы касаются щек, как губы приоткрываются в ожидании, он резко вскакивает с кровати. Он едва не падает, путаясь в одеяле. — Мне нужно… — мямлит он, чувствуя, как горит лицо. — В душ? Да, в душ! Он резко разворачивается к двери, лишь бы не видеть. Лишь бы не оставаться. Лишь бы не сделать то, о чем потом будет жалеть всю жизнь. — Ты же уже ходил в душ. Минхо жмурится так сильно, что перед глазами вспыхивают искры. Рука уже на дверной ручке, тело дрожит от напряжения. — Да… я тогда… не закончил, — сбивается, снова запинается и влетает в ванную, запирая дверь. Прижимается к ней спиной, чувствуя холод дерева даже сквозь тонкую футболку. Тяжело дышит, хватая воздух ртом, будто пробежал марафон, будто только что избежал смерти. Ладони упираются в дверь по обе стороны от тела, пальцы скребут по дереву. Проклинает себя. Проклинает Джисона за то, что тот такой доверчивый, такой открытый, такой невыносимо близкий. Проклинает Чонвона за то, что посмел влезть в их упорядоченный мир, где до этого момента были только они двое. Где дыхание было общим, потому что они засыпали в нескольких метрах друг от друга. Где тела Джисона касались только руки Минхо — в объятиях, в случайных прикосновениях, в той единственной защите, которую Минхо мог ему дать. Где все нежные взгляды, все улыбки, все тихие разговоры перед сном были только друг для друга. Где не было места ни для кого другого. Минхо закрывает глаза и утыкается затылком в дверь. Горло сжимает спазм. Теперь он вынужден признать. Признать, что добровольно отдает Джисона в чужие руки. Добровольно сдается, даже не пытаясь бороться. Добровольно принимает свое поражение, даже не вступив в бой. Потому что когда Джисон оказался так близко, когда обхватил его шею руками так правильно, так естественно, будто делал это тысячи раз, когда тянулся навстречу так доверчиво — Минхо готов был разрушить все, что они построили. Абсолютно все. Дружбу, доверие, их общий мир, их разговоры по ночам, их уютное молчание. Готов был разбить это вдребезги и оставить Джисона только для себя. Но это слишком эгоистично. Слишком неправильно. Минхо сползает по двери вниз, садится на холодный кафельный пол, обхватывает голову руками и сидит так, слушая только свое оглушающее сердцебиение.

✧ ˚ · . ✧ ˚ · .

Джисон чувствует тепло чужой ладони в своей. Он медленно сглатывает, стараясь не выдать волнения, переводит взгляд обратно на экран, где уже мелькают какие-то герои фильма, который он сам же и выбрал, не понимая сейчас ни одного слова из диалогов. Зал кинотеатра почти пустой. Несколько человек сидят парочками или по одному, сохраняя между собой почтительное расстояние в несколько метров, и эта пустота почему-то давит, делает происходящее слишком интимным, слишком значительным. Джисон старается фокусироваться на фильме, впивается взглядом в картинку, но сюжет ускользает, не задерживаясь в голове. Его вообще не интересует, что там происходит на экране. Его больше волнует, что Чонвон наклоняет голову. Чонвон хочет быть ближе, и Джисон не против. Совсем нет. Просто в животе собирается тугой узел. Тянет вниз, тяжелый, неприятный, заставляющий дыхание учащаться и сбиваться. Ладонь становится влажной, противно липкой, и Джисон боится, что Чонвон это заметит, если уже не заметил. Джисону немного сложно собраться. Мысли разбегаются, прыгают с одного на другое, не желая выстраиваться в ровную линию. Он прокручивает в голове все наставления Минхо, цепляется за них как за спасательный круг: не торопиться, двигать губами в такт его губам, не высовывать язык сразу, расслабиться. Расслабиться. Вероятно, это самое сложное. Потому что от одного осознания, что Чонвон так близко, что они собираются поцеловаться, бросает в дрожь. Каждая клетка тела начинает трепетать, вибрировать, пульсировать в лихорадочном ритме. Кровь шумит в ушах, заглушая звуки фильма, заглушая дыхание Чонвона, заглушая собственные мысли. Джисон сжимает свободную руку в кулак. Как он должен расслабиться, если внутри все готово взорваться от напряжения? Если сердце колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди и упадет куда-то под кресло? Если каждая мышца натянута до предела, будто перед прыжком в холодную воду? Он чувствует, как Чонвон поворачивается к нему чуть больше, как их плечи соприкасаются, как тепло чужого тела становится ближе, ощутимее. И замирает, переставая дышать. Чонвон склоняется чуть ближе. — Я не очень люблю комедии, если честно, — губы Чонвона почти касаются его уха. Джисон жмурится и мысленно бьет себя по лбу. Он не думал, совершенно не думал, когда выбирал фильм, потому что когда он переживает он всегда смотрит только комедии. Они привычные, безопасные, не требующие включенности. Но Чонвону это не объяснишь, что выбрал комедию, потому что боится, что от драмы разрыдается, а от ужасов начнет оглядываться. — Я просто часто смотрю комедии, — голос звучит виновато. — Наверное, привык. В следующий раз выберем что-то другое. Чонвон кивает и добавляет улыбку. Такую ласковую, слегка растягивающую губы, от которой должно становиться тепло и спокойно. Джисон старается не смотреть, переводит взгляд на экран, где какой-то актер смешно падает, но картинка расплывается. Он чувствует, как пальцы Чонвона переплетаются с его пальцами, и по спине пробегает рой мурашек, скатывается вниз по позвоночнику, заставляя плечи вздрогнуть. Джисон слегка поворачивает голову. Чонвон улыбается шире, и в полумраке зала эта улыбка кажется особенно нежной, особенно теплой. — Не переживай, ладно? — шепчет он одними губами, наклоняясь ближе. — Все нормально. Джисон пытается кивнуть. Получается дергано, больше похоже на нервный тик, либо на судорогу. Чонвон мягко смеется и поглаживает большим пальцем костяшки Джисона. Успокаивающие движения, от которых должно становиться легче, но становится только тревожнее. Джисон вжимается в сидение, будто хочет стать частью кресла, раствориться в обивке, исчезнуть. Влажная футболка прилипает к спине, дыхание сбивается, путается в груди. — Я не переживаю… — выдавливает он из себя, сам не веря своим словам. Чонвон приближается. Джисон чувствует его дыхание на своей щеке. Он делает глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, пытаясь собрать себя по кусочкам, и поворачивает голову. О, ну вот. Чонвон уже слишком близко. Теперь их губы разделяет какой-то миллиметр, одно неверное движение — и все превратится в поцелуй. Чонвон замирает, не двигается, давая Джисону время, давая возможность отстраниться, если он захочет. Джисон прикрывает глаза. Темнота за веками успокаивает, прячет от реальности, позволяет сделать то, на что не хватает смелости на свету. Он тянется слегка вперед, всего на миллиметр, на полмиллиметра, на одно дыхание ближе к губам Чонвона. И сразу же подпрыгивает на месте. Вибрация в кармане джинсов разрывает тишину, разрывает момент, разрывает все, что только начинало складываться. Телефон жужжит, впивается вибрацией в бедро, и Джисон распахивает глаза, чувствуя, как краска заливает щеки, как уши горят огнем. Джисон выдергивает телефон из кармана и морщится от яркого света экрана, врезающегося в глаза после полумрака зала. На экране горит имя «Минхо» и два синих сердечка — это Минхо сам так подписал себя в телефоне Джисона, и тот менять не стал, просто оставил как есть, потому что это было мило и потому что спорить с Минхо себе дороже. Чонвон вздыхает и откидывается на спинку кресла, убирая руки, разрывая контакт, отодвигаясь на безопасное расстояние. Джисон сжимает зубы до скрежета, чувствуя, как разочарование Чонвона бьет по совести, но трубка все вибрирует и вибрирует, не давая сделать вид, что ничего не происходит. — Прости… — быстро говорит он, уже поднимаясь с кресла. — Это, наверное, срочно. Я быстро. Он игнорирует разочарование на лице Чонвона. Потому что если посмотрит, если задержится взглядом, если увидит, как опускаются уголки губ, как гаснет свет в глазах, — не сможет уйти. А уйти надо. Джисон выбегает из зала, и прохладный воздух коридора обдает разгоряченное лицо. Он принимает вызов, прижимает телефон к уху и идет вдоль стены, туда-сюда, туда-сюда, не в силах стоять на месте. На той стороне раздается долгий выдох. Такой протяжный, будто Минхо держал воздух в легких целую вечность и только сейчас позволил себе выпустить его. — Привет, Сони. Как дела? Джисон сужает глаза. Останавливается посреди коридора, вслушиваясь в интонации, в паузы, в то, как Минхо дышит в трубку. Тревожная нота проскальзывает сквозь слова, царапает слух, заставляет внутренности сжаться. — Что случилось? — спрашивает он прямо. Минхо молчит. Тяжело дышит, будто бежал. А может, и правда бежал. — Нет, ничего, — голос звучит неубедительно. — Просто хотел узнать, как… как все идет? Джисон проводит свободной рукой по лицу, трет переносицу, зажмуривается на секунду. — Мы почти поцеловались, Минхо, — голос становится ниже, тише. — Пока ты не позвонил. — Ой, да? Я помешал? Мне очень жаль, Сони. В голосе ни капли сочувствия. — Да, помешал, — Джисон закатывает глаза. — Это все? Минхо молчит. Секунда, вторая, третья. — А где тот твой учебник по… — Минхо! — шипит Джисон в трубку, не давая договорить эту нелепую, притянутую за уши чушь. — Да что с тобой такое? Я занят. Он собирается сбросить вызов. Палец уже нависает над красной кнопкой, готовый оборвать этот странный, бессмысленный разговор, вернуться в зал, к Чонвону, к почти состоявшемуся поцелую. — Прости, я просто… Джисон снова закатывает глаза и нажимает красную кнопку. Резко отсекая голос Минхо на полуслове. Телефон гаснет. В коридоре тихо, только гул вентиляции где-то под потолком и приглушенные звуки фильмов из-за закрытых дверей. Джисон прижимает телефон ко лбу, чувствуя пальцами холод пластика, а головой — жар мыслей, которые не унимаются. Шаги обратно в зал чуть тяжелее обычного. Он открывает дверь, пробирается между креслами, садится рядом с Чонвоном, бормочет извинения, улыбается виновато. Но в голове застрял встревоженный голос Минхо. Вцепился мертвой хваткой, не отпускает, прокручивается снова и снова, не давая сосредоточиться на парне рядом. Джисон не может понять, что за этим стоит. И от этого непонимания внутри разрастается глухое беспокойство. Джисон снова хватает руку Чонвона. Переплетает их пальцы механически, будто это ожидаемое действие, которое он обязан совершить. Чонвон отвечает на пожатие, сжимает в ответ, и от этого прикосновения ничего не происходит. Тепло чужой ладони, которое могло бы быть приятным, если бы внутри не разрасталось что-то другое. Джисон целоваться больше не хочет. Та мысль, что всего несколько минут назад он был готов, сейчас кажется чужой, нелепой, будто случилась с кем-то другим. Смотреть на Чонвона тоже не хочется — он ловит себя на том, что отводит взгляд каждый раз, когда тот поворачивает голову, каждый раз, когда их глаза могут встретиться. Вместо этого Джисон просто сжимает его руку в своей, чувствует, как косточки пальцев упираются в ладонь, и думает. Чувствует тепло его тела рядом со своим, и думает. Замечает, как Чонвон напрягается, и думает. Думает о Минхо. В основном о Минхо. Минхо знал, что Джисон в кино. Знал — и все равно позвонил. И помешал. И Джисон знает, что специально. Просто не знает зачем. Минхо искренне поддерживал его и помогал. Все эти дни, все разговоры, все советы — Минхо был рядом, говорил правильные слова, улыбался, ободрял. Но вчера вел себя странно. Убежал в ванную и сидел там почти два часа, а когда вышел, глаза были холодными, и на вопросы он только отмахивался. Джисон чувствует, как Чонвон наклоняет голову в его сторону. Ближе, еще ближе, дыхание касается щеки, и от этого становится неприятно. Физически неприятно, будто кто-то вторгается в личное пространство, хотя это Чонвон, с которым он сам хотел быть ближе, сам пришел на свидание, сам держит за руку. В груди разрастаются корни вины. Тяжелые, темные, они прорастают между ребер, давят изнутри, опутывают сердце колючей проволокой. Горит огнем — неярко, но постоянно, ноющим, тянущим пламенем, от которого не скрыться. Джисон прижимается спиной к сидению, вжимается в него. Пялится в экран, но даже не помнит, как называется фильм. Не помнит ни одного героя, ни одной шутки, ни одного кадра. Чонвон зевает. Прикрывает рот ладонью, извиняется шепотом, и Джисон кивает, не глядя, соглашаясь с чем-то, чего не слышит. Телефон в кармане снова вибрирует. Один раз, потом второй, потом затихает. Сообщение. Джисон знает, что это Минхо. И ему не нравится то, что он сидит на свидании с одним парнем, а в голове — совершенно другой.

✧ ˚ · . ✧ ˚ · .

Минхо крутит телефон в руках. Перекидывает из одной ладони в другую. Пальцы сжимают корпус до легкого треска, до боли в костяшках. Стискивает зубы так сильно, что скрежет отдается где-то в висках. Он смотрит в одну точку за окном. Там темнота, только редкие фонари разбавляют черноту желтыми кругами света, и Минхо считает в голове минуты. Отсчитывает про себя. Одна, две, три, четыре. Джисон должен вернуться примерно сейчас. Если он все рассчитал правильно, если фильм шел полтора часа, если дорога от кинотеатра занимает двадцать минут, если Джисон не задержался с Чонвоном после сеанса. Если. Минхо не знает, почему так переживает. Не знает, почему внутри все дрожит. Не знает, почему боится, что Джисон сейчас влетит в комнату с красными щеками, с блестящими глазами, сбиваясь и захлебываясь словами. Будет визжать от радости, трясти его за плечи, рассказывать, как случился его первый поцелуй. Как его первый поцелуй был украден чужими губами, чужим дыханием, чужими руками, которые имеют на это право только потому, что Минхо слишком труслив, чтобы заявить свои права. Каким невероятным был его первый поцелуй. И как здорово Минхо научил его — потому что Джисон обязательно скажет это, обязательно поблагодарит, обязательно припишет заслугу ему, даже не догадываясь, что каждое такое слово будет резать по живому. Минхо отбрасывает телефон на кровать. Он хотел надеяться, что эти уроки Джисону не пригодятся. Что передумает, поймет, что не готов. Что Минхо сможет сделать все правильно, когда придет время. Что Минхо будет беречь его первый поцелуй для себя, потому что никто не сделает это лучше. Потому что первый поцелуй должен быть особенным. Должен быть с тем, кто действительно важен. Чонвон не заслужил забирать первый поцелуй Джисона. Никто не заслужил. Кроме, может быть, одного человека, который слишком боится признаться даже самому себе. Минхо прижимается лбом к холодному стеклу. Закрывает глаза. В груди тяжело, пусто и больно, будто кто-то вынул все внутренности и заменил их свинцом. Он жалкий трус. Не способный забрать то, что принадлежит ему, из чужих, грязных рук. Не способный даже попытаться. Только сидеть здесь, считать минуты до возвращения и готовиться услышать то, что разорвет его на части. Минхо резко поворачивается, когда слышит, как щелкает замок на двери. Он подходит ближе, делает несколько шагов на ватных ногах, и чувствует, как холод врывается в комнату вместе с Джисоном. Джисон принес этот холод не только на себе — в промокших от вечерней сырости волосах, в озябших пальцах, в подрагивающих плечах. Он принес его внутри себя. Смотрит пусто, хмурит брови. Бросает рюкзак на пол. Грубо скидывает кроссовки, пинает их в сторону, будто это они во всем виноваты. А не этот Минхо, который стыдливо поджимает губы и бегает глазами по всему телу Джисона, читая его, пытаясь понять, что произошло, раздавлен ли он или еще цел. Джисон закатывает глаза. Так выразительно, будто все это видел уже тысячу раз и ему до смерти надоело. Проходит глубже в комнату, останавливается в шаге от Минхо. — Какого черта, Минхо? — голос срывается с губ рычанием, пропитанным злостью. Минхо опускает глаза. Не выдерживает этого взгляда, не может смотреть в лицо, на котором разочарование смешано с гневом. Пальцы сами сминают футболку в кулаках. — Я… прости, Сони, — выходит тихо. — Я переживал за тебя. Джисон шагает ближе. Дергает пальцами за подбородок Минхо, заставляя поднять голову. Дыхание Джисона совсем близко, касается губ, щек, ресниц. Глаза горят, но скорее от злости, чем от чего-то другого. — Переживал за меня? — каждое слово чеканится отдельно, вбивается в пространство между ними. — А может, за себя? Минхо качает головой. Отрицает, мотает из стороны в сторону, хотя знает, что Джисон прав. — Я хотел убедиться, что все хорошо, — бормочет он, пытаясь внушить это хотя бы себе. Джисон взмахивает руками, выпуская его подбородок, и хрипло смеется. — Все и было хорошо, пока ты не позвонил! — Я не хотел… Сони… я… — Ты хотел! — перебивает Джисон, и голос срывается на высокие ноты, пробивает тишину комнаты. — Именно этого ты и хотел, правда? Чтобы я весь вечер думал только о тебе и о том, зачем ты названиваешь мне каждые десять минут! Минхо пятится назад. Хочется закрыть глаза, заткнуть уши, исчезнуть, лишь бы не видеть выражения его лица, лишь бы не чувствовать вкус его раздражения, такой горький, такой чужой. — Ты не понимаешь… — шепчет он, понимая, как жалко это звучит. Джисон снова смеется. Громче, еще ядовитее, будто смакует каждую ноту этого смеха. Добавляет кривую ухмылку, от которой у Минхо все внутри переворачивается. — Все-то я понимаю, — пауза, тяжелая, давящая. — Ты ревнуешь, да? Минхо залипает на его лицо. Смотрит пристально, пытаясь найти правильный ответ, единственный ответ, который не разрушит все. — Нет, Сони. Что ты такое говоришь? Джисон снова шагает ближе. Теперь между ними сантиметры, теперь он почти прижимается, теперь его дыхание смешивается с дыханием Минхо. — Я хорошо тебя знаю, Минхо. И никогда не видел, чтобы ты был… таким. Если это не ревность, тогда что? Минхо закрывает глаза. Потому что врать Джисону не умеет. Никогда не умел и никогда не хотел начинать. Но сейчас, видимо, самое время. Самое время научиться, если он хочет сохранить то немногое, что у них есть. Минхо тянет воздух через нос. Чувствует, как внутри что-то обрывается, как последние ниточки самоконтроля лопаются с тихим звоном. И срывается. — Просто он тебе не подходит, понимаешь?! — голос громче, чем он планировал. — Он… не тот, кто тебе нужен. — Ты теперь в парнях разбираешься? — фыркает Джисон, брови взлетают вверх, на губах кривится усмешка. — Я разбираюсь в тебе. Слова вылетают раньше, чем Минхо успевает их поймать, прикусить язык, затолкать обратно. Джисон замирает на секунду, смотрит внимательно, а потом кивает. — Хорошо. Тогда кто мне нужен? Может, поделишься своими мыслями? Минхо прижимает руки к лицу. Ладони горят, кожа под ними колется, будто тысячи иголок впиваются в щеки. Ком в горле разрастается. Он хочет сказать. Хочет выплюнуть это, признаться, разорвать тишину, которая держится уже слишком долго. Но слова застревают, превращаются в камень. — Я не знаю, Сони… — выдавливает он наконец. — Но не он. Джисон подходит еще ближе. — Мы не целовались, если тебе это интересно, — ровно кидает Джисон. — Момент был испорчен. Минхо выдыхает. Он сам не замечает, как это выглядит — облегчение, расправляющее плечи, расслабляющее челюсть, стирающее напряжение с лица. Но Джисон замечает. Джисон всегда замечает. Сухо хмыкает и отходит к своей кровати. Садится на край, проводит рукой по волосам, взъерошивая их, и смотрит куда-то в сторону. Минхо продолжает стоять у стены, чувствуя, как легкая улыбка тянет его губы. Он не хочет улыбаться, не должен, но предательские мышцы лица не слушаются. Джисон и это замечает. Смотрит внимательнее, прищуривается, будто пытается прочитать между строк то, что Минхо так старательно прячет. Минхо падает на свою кровать. Плюхается спиной на матрас, раскидывает руки, смотрит в потолок. — Печально, Сони, — старательно делает голос беззаботным. — Ну, может, в следующий раз. Джисон устало вздыхает. Тянется к молнии на кофте, стягивает с себя уличную одежду, кидает ее на стул не глядя. — Может… Минхо знает. Знает, что Джисон перевел тему специально. Потому что заметил, что Минхо некомфортно, Минхо мечется, Минхо загнан в угол собственными чувствами и не знает, как выбраться. А Джисон не из тех, кто давит. Джисон из тех, кто молча слушает, а потом делает выводы. Для себя. Минхо просто не находит слов. Не может сложить их в правильном порядке, не может выбрать те, что не сломают все. Боится загнать себя в яму, которую сам же и вырыл. Которую копал каждый день, каждым взглядом, каждой улыбкой, каждой мыслью о Джисоне. Он лежит на кровати, слушает, как шуршит одежда, как Джисон возится, готовясь ко сну, и молчит. Потому что молчание сейчас — единственное, что он может дать.

✧ ˚ · . ✧ ˚ · .

Джисона очень легко ранить. То есть правда очень легко — достаточно сказать не то слово, сделать не тот жест, посмотреть не тем взглядом, и он уже чувствует, как холод разливается по груди, как мысли начинают кружиться вокруг одного: «меня ненавидят, я сделал что-то не так». Это всегда было с ним, сколько он себя помнит, эта странная, изматывающая чувствительность к чужому настроению, к интонациям, к мелочам, которые другие даже не замечают. Поэтому он много молчит. Он не умеет поддерживать активные диалоги, особенно когда в разговоре участвует несколько человек. Голоса накладываются друг на друга, слова теряют смысл, шутки пролетают мимо, и Джисон только стоит, сжимает пальцы в карманах и ждет, когда можно будет уйти. Часто опускает глаза и смотрит себе под ноги. Часто теребит кофту или шнурки толстовки, накручивая на пальцы. Он не может подобрать слов. Они застревают где-то в горле, путаются, превращаются в кашу, и в итоге он либо мычит что-то невнятное, либо просто пожимает плечами, чувствуя, как щеки заливает краской. Это преследовало его всегда. С самого детства, когда все дети спокойно общались между собой, бегали компаниями, играли в шумные игры, Джисон не знал, как подойти к группе мальчишек и что им сказать. Стоял в стороне, смотрел, как другие легко находят друзей, легко смеются, легко живут, и чувствовал себя невидимым. Поэтому привык избегать людей. Привык быть в одиночестве со своей болью, которую не умел лечить. Привык разговаривать сам с собой — вслух, когда никто не слышит, или в голове, когда вокруг люди. Привык записывать особенно болезненные мысли на бумагу, выплескивать их чернилами, чтобы внутри стало хоть немного легче. Привык говорить только с Минхо. С ним всегда очень легко. Он все понимает без лишних слов — видит, когда Джисону трудно, чувствует, когда тот замыкается, знает, что молчание не значит «отстань». Может курить сигарету за сигаретой, пока Джисон думает над тем, что сказать, не торопит, не давит. Терпеливо ждет, а потом говорит, что Джисон может вообще ничего не говорить, если не хочет. Но Джисон хочет. Просто ему нужно время, чтобы собрать слова в правильном порядке, чтобы убедиться, что они звучат так, как нужно. И Минхо ждет. А остальные — нет. С остальными нужно быстро, нужно легко, нужно так, как ждут от тебя. И Джисон проваливается снова и снова. Теперь он не знает, как заговорить с Чонвоном насчет вчерашнего. Потому что вчера было самое нелепое свидание, которое только можно было представить. Чонвон пытался поцеловать его еще трижды. Боже, трижды. После того, как Джисон вернулся в зал и попытался сделать вид, что ничего не случилось. Чонвон тянулся снова и снова, и каждый раз Джисон закрывал глаза — и каждый раз видел перед собой физиономию Минхо. И не мог думать больше ни о чем другом. В конце концов Чонвон просто отодвинулся. Но Джисон чувствовал его обиду. Она висела в воздухе между ними, оседала на плечах, делала вечер еще более неловким. Джисон сомневается, что Чонвон вообще захочет говорить об этом. Сомневается, что захочет видеть его снова. И от этой мысли внутри разрастается привычная тяжесть. Еще одно подтверждение, что с ним что-то не так. Что он ломает все, к чему прикасается. Джисон пробирается к парте Чонвона, лавируя между стульями и чужими рюкзаками. Да, он хочет поговорить. Очень хочет. Просто не знает, что сказать. Потому что «прости, я вчера весь вечер думал о своем друге, а не о тебе» вряд ли поможет ему с чем-то, вряд ли сделает ситуацию лучше. Но это была единственная правда, единственное честное объяснение всему, что произошло, и именно поэтому Джисон не может ее произнести. Он останавливается возле парты Чонвона. Мнется с ноги на ногу, чувствуя, как пол уходит из-под подошв. Сжимает лямку рюкзака, потом разжимает, потом снова сжимает. — Привет, — тихо бормочет, разрывая тишину. — Можем поговорить? Чонвон медленно отрывает взгляд от своей тетради, будто Джисон отвлекает его от чего-то действительно важного. Смотрит устало и поднимает одну бровь. — О чем? Джисон быстро садится рядом на свободное место. — Вчера… прости за это? Мне просто было неловко и я… в общем, я никогда не целовался, поэтому мне немного страшно, но… — И дело не в твоем друге, который названивал весь вечер? — перебивает Чонвон. Джисон резко мотает головой. — Нет, вовсе нет. Он позвонил, чтобы… — чтобы отвлечь, правда ведь, — чтобы спросить, где лежат мои конспекты. Чонвон поднимает брови выше. На лице горит скепсис, видимый за километр. — А что ему нужно было остальные семь раз? — Я не знаю… но дело не в нем, правда. Я просто… струсил. Чонвон коротко кивает, поджимает губы. Видно, что он даже не собирается в это поверить. — Я понял, Джисон. Все в норме. Джисон разжимает кулаки. Чувствует, как кровь приливает к пальцам, как отпускает напряжение. Он хочет попытаться снова, хотя почти уверен, что Чонвон его точно пошлет, что он все испортил. — Может, сходим после пар выпить кофе? — все же предлагает он, не в силах остановиться. Чонвон отводит взгляд. Раскладывает перед собой вещи, будто это самое важное занятие в мире. — Может, сначала разберешься с тем, что чувствуешь к своему другу? А потом… потом будешь звать других людей на свидания. Джисон часто моргает. И надеется, что ему послышалось. — Но я не… — Уходи, Джисон, — сухо отрезает Чонвон и на него не смотрит. Джисону приходится встать. Приходится вернуться на свое место, пройти этот позорный путь. Приходится сесть, уставиться в пустую тетрадь, сжать руки в кулаки под партой. Приходится жмуриться, чтобы подавить поток слез, который уже подступает, жжет глаза, разъедает изнутри. Приходится впиваться ногтями в ладони до боли, чтобы заглушить разрывающую волну разочарования, которая накрывает с головой и тянет на дно. Джисон к Минхо ничего не чувствует. Он любит его, да — как друга, как самого близкого человека, как родного. Как самого лучшего друга, которого только можно представить, который есть у него, и это уже чудо, уже подарок судьбы, уже больше, чем он заслуживает. Но в том смысле, который вкладывает Чонвон… нет ведь? Нет. Джисон никогда бы себе подобного не позволил. Минхо слишком идеальный. А их отношения строились слишком долго, чтобы Джисон посмел все это разрушить своими чувствами. Своими неуместными, ненужными, совершенно лишними чувствами, которые только все испортят. Он запретил себе влюбляться в Минхо. Просто потому, что Минхо слишком хороший друг. Слишком-слишком, чтобы Джисон мог впихнуть в их дружбу свою влюбленность. Это было бы эгоистично, неправильно, предательски по отношению ко всему, что они построили. Он бы не смел так поступать. Не имел права. Это им не нужно. Это их сломает. Обязательно сломает, разобьет вдребезги, и потом уже не соберешь, не склеишь, не вернешь обратно то, что было. А им достаточно того, что у них есть. Этого всегда было достаточно. Этого хватало, этого хватает, этого будет хватать всегда. Поэтому Чонвон не прав. Совершенно не прав. Джисону не с чем разбираться, нечего в себе искать, нечего анализировать. Потому что Минхо просто друг. Самый лучший, самый близкий, самый родной, но просто друг. И Джисон не влюблен в него.

✧ ˚ · . ✧ ˚ · .

Минхо тушит сигарету об стену и шмыгает носом от холода, который уже пробрался под куртку, забрался под футболку, добрался до самой кожи. Сигарета падает под ноги, но Минхо на нее не смотрит. Он смотрит на двери университета и ждет, что они откроются и отдадут ему Джисона. Ему многое нужно ему сказать. Как минимум снова извиниться за вчерашнее, за дурацкие звонки, за свое дурацкое поведение, за то, что не смог держать себя в руках. Пообещать, что такого больше не повторится. Хотя этого обещать он боится — потому что каждый раз, когда Джисон с Чонвоном, Минхо не может держать себя в руках. Не может успокоиться. Не может придумать причину, почему он не должен чувствовать себя так паршиво. Но его цель — убедиться, что все в порядке. Что Джисон на него не в обиде за испорченный вечер с парнем мечты. Хотя Минхо не чувствует ни капли вины. Ни капли сожаления. Скорее облегчение, которое он прячет глубоко внутри, но которое просачивается наружу, светится в глазах. Минхо подходит ближе к дверям и взглядом встречает знакомую фигуру в глубине коридора. Джисон идет к выходу, прижимая подбородок к груди, опустив плечи, двигаясь механически, будто заведенная игрушка. Минхо считывает его подавленность за секунду. Он шагает еще ближе. Встречает Джисона прямо на пороге, когда двери разъезжаются в стороны, выпуская холод и принимая тепло. Джисон слегка поднимает голову, и Минхо видит слезы, застывшие в глазах, готовые пролиться в любую секунду, блестящие на солнце. Минхо хочет спросить. Открывает рот, набирает воздух, готовит слова. Но Джисон быстро налетает на него. Утыкается лбом в плечо, вжимается всем телом, обвивает руками спину, цепляется пальцами за куртку. Минхо обнимает в ответ, кладет одну руку на затылок, зарывается пальцами в волосы, прижимает ближе. — Сони… — шепчет Минхо, и голос дрожит. — Что такое? Джисон слабо качает головой. Трется носом о плечо, пытается сморгнуть слезы, но они все равно текут, оставляют мокрые пятна. — Ничего… — хнычет тихо, по-детски жалко. — Хочу домой. Минхо гладит по спине, чувствуя, как дрожит тело, как бьется сердце. Вырисовывает круги между лопатками. Прижимает крепче, будто пытается защитить от всего, что могло сделать ему больно. — Фильм и мороженое? — предлагает тихо, почти в макушку. Джисон тихо усмехается. Всхлипывает и вытирает слезы о куртку Минхо. Поднимает голову, и слезы все еще блестят в уголках глаз. — Да… — выдыхает он. — Пожалуйста. Минхо мягко смеется. — Как скажешь. Джисон отлипает от него. Толкает Минхо плечом и идет вперед, по направлению к общежитию, не оглядываясь, зная, что Минхо пойдет следом. Минхо прикусывает нижнюю губу. Смотрит, как удаляется его фигура, как развеваются волосы на ветру, как руки засунуты в карманы, как плечи все еще опущены, но уже чуть свободнее. Чиркает зажигалкой в одной руке, прикуривает новую сигарету, глубоко затягивается. Возможно, он перехотел извиняться.