How to love you?

Это не влюбленность. У Минхо бы язык не повернулся назвать свои чувства таким жалким словом. Влюбленность — это что-то хрупкое, воздушное, то, что легко потерять и сломать, что рассыпается от одного неосторожного движения. А то, что испытывает Минхо, куда глубже, тяжелее, куда более прочное и куда более болезненное. Оно въелось под кожу, проросло корнями между ребер, пустило метастазы в каждую клетку тела. Как назвать это чувство, Минхо не знает и даже не хочет об этом думать, потому что это слишком неправильно. Слишком неуважительно по отношению к Джисону и к их дружбе. Он не станет забивать этим голову и тем более обсуждать это с кем-либо. Минхо уверен, что это пройдет. Уверен, что все это было вызвано присутствием третьего человека, этой дурацкой ситуацией, ревностью, которую он накрутил сам себе. Чонвон уйдет, чувства уйдут, все встанет на свои места. Так бывает, так всегда бывает, просто ошибка мозга, которую можно переждать. Но Джисон не общается с Чонвоном уже неделю. Легче не стало. Может, даже хуже. Потому что теперь Джисон ходит с грустным взглядом и опущенной головой, молчит больше обычного, вздыхает, когда думает, что никто не слышит, и Минхо разрывается между облегчением и желанием все исправить. Облегчением, что Чонвона больше нет. И желанием сделать так, чтобы Джисон снова улыбался. Минхо устал. Устал от этих качелей, от этих мыслей, от этого постоянного напряжения, которое не отпускает ни на минуту. Поэтому он снова вливает в себя литры алкоголя, чувствуя, как горло обжигает дешевым виски, как теплеет внутри, как отпускает хоть ненадолго. Снова слушает громкие басы, которые бьют по ушам, вибрируют в груди, заглушают голос в голове. Снова выглядывает себе спутницу на вечер, а может и на ночь, ловит взгляды, улыбается. Ему нужно забвение. Нужно отключиться, выпасть, перестать чувствовать и думать. Потому что Джисона слишком много. Он заполняет собой все — мысли, сны, каждую свободную минуту, каждую случайную ассоциацию. Джисон слишком громкий в голове. Джисон слишком сломанный, чтобы Минхо добивал его своими чувствами. Поэтому Минхо лучше здесь. В этом дыму, в этом грохоте, в объятиях случайных людей, которым ничего не нужно объяснять. Минхо оглядывает зал в поисках той самой. Единственной девушки на один раз, которую он не запомнит, имени которой не спросит, лицо которой сотрется из памяти к утру. От запаха которой будет тошнить на следующий день, смех которой будет резать слух, пока она будет говорить что-то неважное, пока будет пытаться завязать разговор. Но он здесь не за чувствами. Он здесь за простым, грубым, ни к чему не обязывающим сексом. Чтобы сбросить напряжение, которое копилось неделями. Чтобы трогать чужое тело, целовать чужие губы, слышать чужой голос и забыть одно единственное тело, которым хочется владеть бесконечно и навсегда. Взгляд скользит по танцполу, цепляется за фигуры, за лица, за улыбки. И невольно, Минхо начинает смотреть и на парней тоже. Скользит взглядом по мощным формам, по бицепсам, которые выпирают из-под обтягивающих футболок, по рельефным телам, по широким плечам. Оглядывает их профессионально, и не чувствует ничего. Совершенно ничего. Ни интереса, ни возбуждения, ни даже простого любопытства. Хмыкает про себя, отворачиваясь к бару. В парнях нет абсолютно ничего особенного. Ничего возбуждающего. Ничего такого, что могло бы сподвигнуть Минхо затащить одного из них к себе в постель. Он никогда не заглядывался на парней, даже не задумывался об этом, всегда считал себя чистым натуралом и наслаждался этим ярлыком. Но почему-то, смотря на весь этот забитый танцпол, на этих девушек в коротких юбках, на этих парней с накаченными торсами, образ в голове все равно остается кристально чистым. Джисон лучше всех них вместе взятых. Красивее. Не той крикливой, бросающейся в глаза красотой, которая нуждается в подтверждении, а тихой, правильной, той, что замечаешь не сразу, но потом не можешь перестать видеть. Черты лица у Джисона правильные. Мягкие и аккуратные, такие, которые делают его невероятно милым, когда он надувает щеки, когда обиженно поджимает губы, когда смотрит снизу вверх своими большими глазами. И грозно-красивым, когда злится и хмурит брови, когда сжимает челюсть, когда в глазах загорается упрямство. Тело хрупкое, но собранное и крепкое. Сломается, если сдавить слишком сильно. На бледной коже останутся следы, которые будут сходить неделями, напоминая о том, кто их оставил. На тонкой коже шеи легко оставить свои отметины, даже не прикладывая особых усилий. Минхо думает об этом и не может остановиться. Джисон, наверное, не любит нежность. Ну, не ту слащаво-приторную нежность, когда каждый шаг слишком выверен, каждое движение продумано до мелочей, когда спрашивают разрешения на каждое прикосновение. Джисон, вероятно, из тех, кто любит принадлежать и доказывать это. Кто любит громко стонать и просить еще и еще, не стесняясь, не думая о том, кто за стеной. Любит впиваться ногтями в чужую кожу и царапать до красных полос, до крови, до следов, которые останутся на память. Любит быть сверху, но не доминировать — скорее седлать и прыгать, отдаваясь ритму, чувствуя контроль и одновременно полное подчинение. Минхо трясет головой, будто можно вытрясти эти мысли наружу, оставить их на полу прокуренного клуба. Делает новый глубокий глоток, чувствуя, как обжигает горло, как алкоголь разливается по крови. К сожалению, он не знает, что любит Джисон в этом плане. Да и сам Джисон, наверное, не знает — у него же никого не было, чтобы узнать. Ни первого поцелуя, ни первых прикосновений, ни первого раза. А Минхо… Минхо хочет узнать. Хочет узнать, как бы Джисон хотел, чтобы прошел его первый секс. Хочет быть тем, кто сделает это правильно. Минхо задерживает взгляд на своем бокале. Смотрит сквозь мутное стекло на остатки янтарной жидкости, на блики от разноцветных ламп, на собственные пальцы, сжимающие стакан. Допивает залпом. Громко ставит бокал на барную стойку. Сегодня никто не приглянулся. Ну, или Минхо слишком помешался на одном человеке, который сейчас спит дома. Или не спит. Может, ждет его, чтобы немного поговорить перед сном. Джисон всегда ждет. Иногда засыпает, уткнувшись носом в подушку, свернувшись калачиком под одеялом, но утром может надуть губы и заявить, что ждал. И Минхо извинялся. Прятал глаза, стирал с шеи следы чужих губ под обиженный взгляд Джисона и обещал, что сегодня они посмотрят фильм вместе. Джисон всегда был таким преданным. А Минхо сбегал от него почти каждый вечер. Напивался до чертиков, до провалов в памяти, до состояния, когда перестаешь чувствовать боль. Лапал чужие неправильные тела, целовал чужую холодную кожу, дарил удовольствие случайным девушкам, забывал свое имя, забывал, где находится, забывал, зачем вообще сюда пришел. А Джисон ждал. Минхо возвращался под утро, шатаясь, еле держась на ногах, вваливался в комнату и замирал на пороге, боясь разбудить. Но Джисон часто не спал. Садился на кровати, тер глаза кулаками и смотрел на него. И обнимал. Несмотря на то что от Минхо несло за километр алкоголем, сигаретами, перегаром, чужими духами, всем тем, от чего должно тошнить. Джисон все равно обнимал. Прижимался ближе, утыкался носом куда-то в ключицу, иногда шептал, что скучал. Минхо обнимал его в ответ. Вдыхал запах его волос, чувствовал тепло тела, слушал, как бьется сердце. И каждый раз жалел, что вообще уходил. Каждый раз обещал себе, что это в последний раз. Но каждый вечер повторял. Минхо идет сквозь пьяную толпу, расталкивая локтями чужие тела, пробираясь к выходу. Музыка бьет по ушам, цветные вспышки режут глаза, чьи-то руки тянутся к нему. Он не слышит. Не видит. Не хочет. Он больше не хочет уходить от Джисона. Лучше послушает, как он пересказывает научные статьи, которые читал перед сном, увлеченно, с горящими глазами, путаясь в терминах и смеясь над собственной неспособностью их выговорить. Чем будет смотреть на чужие накрашенные губы. Лучше будет смотреть на то, как Джисон спит. Как сопит во сне, смешно, по-детски. Как ворочается, скидывая одеяло, как ищет рукой кого-то рядом, как утыкается лбом в подушку. Чем заливать в себя алкоголь литрами, пытаясь забыться. Лучше будет успокаивать его после ночных кошмаров. Обнимать, гладить по спине, шептать что-то успокаивающее, пока Джисон не перестанет дрожать, пока дыхание не выровняется, пока он снова не уснет, прижавшись к Минхо всем телом. Чем владеть чужим телом, которое ничего не значит. Минхо выходит на улицу. Холодный воздух бьет в лицо, выстужает легкие. Он достает телефон, трясущимися пальцами открывает приложение, нажимает кнопку вызова такси. Диктует адрес. И надеется, что Джисон еще не спит.

✧ ˚ · . ✧ ˚ · .

Мыслей так много, что Джисон не знает, куда их деть. Они роятся в голове, как потревоженные пчелы, жалят, не дают сосредоточиться. Он сидит за столом, делает домашку — вырисовывает буковки в тетради, старательно выводит каждую линию, каждую запятую, каждое слово. Но мысли все равно лезут, заполняют собой каждую свободную секунду. Джисон думает так много, что готов в окно выпрыгнуть. Потому что это невыносимо. Все это невыносимо. Чонвон его отшил. И Джисон чувствует вину за то, что повел себя как мудак. Ответил на звонок Минхо, когда нужно было просто сбросить или проигнорировать. Так еще и не дал себя поцеловать, хотя он хотел этого. Правда хотел же? Наверное. Должен был хотеть. Но Минхо… Джисон всегда переживает за Минхо. Хоть тот и старше. Джисон все равно чувствует за него ответственность. Чувствует тревогу, если не слышит его голоса слишком долго. Чувствует опустошение, если не может увидеть его, не может коснуться, не может убедиться, что все в порядке. Поэтому он не мог его проигнорировать. Даже не подумал бы об этом. Но перед Чонвоном стыдно. Джисону правда он нравится. Он милый, внимательный, улыбчивый. Когда они сидели в кинотеатре, когда Чонвон держал его за руку, когда смотрел с такой нежностью — Джисону было хорошо. Правда хорошо. Хотя. Минхо, когда сидит дома в своей растянутой футболке с растрепанными волосами, с сонным лицом и теплыми глазами — куда милее. Улыбка у Чонвона такая идеальная. Светлая, яркая, открытая. Фотогеничная. Такая, которую хочется сохранить в памяти, рассматривать, любоваться. Хотя у Минхо улыбка еще краше. Потому что она всегда искренняя — для Джисона. И дарит тепло даже сквозь расстояния, даже когда они в разных концах университета, даже когда ссорятся и молчат. Чонвон красивый. Такая ласковая красота, которая не всем достается — мягкие черты, добрые глаза, спокойная уверенность в каждом движении. Хотя Минхо… нет, Чонвон даже рядом с Минхо не стоит. Джисон всегда считал, что Минхо невероятный красавец. Просто чудовищно красив. Незаконно красив. На его лицо можно смотреть часами и любоваться каждую секунду. Он красив даже когда еще совсем сонный, только разомкнул глаза, смотрит мутным взглядом в потолок и не понимает, где находится. Красив, когда сосредоточен на чем-то — читает, пишет, слушает музыку, хмурит лоб и кусает губу. Красив, когда злится — глаза горят, челюсть сжимается, голос становится низким и опасным. Красив, когда смеется — запрокидывает голову, закрывает глаза, и смех разливается по комнате теплом. Красив, когда устал — лежит на кровати, раскинув руки, и смотрит в одну точку, позволяя себе быть слабым. Он всегда красив. И Джисон не видел никого красивее него. Но Чонвон — это вполне достижимая цель. Реальный человек, с которым можно построить отношения, которые не разрушат их дружбу, которые не заставят выбирать между тем, что есть, и тем, что хочется. А Минхо — нет. Минхо друг. И Джисон хочет, чтобы так и осталось. Потому что не заслужил владеть таким, как Минхо. Не заслужил быть рядом с ним в качестве спутника, в качестве кого-то большего. Минхо слишком хороший, слишком светлый, слишком важный, чтобы Джисон посмел притязать на него. Хотя в своих детских фантазиях, он представлял, что Минхо украдет его первый поцелуй. Первое прикосновение. Украдет все первые разы и никому не отдаст. Будет первым и единственным. Будет бережно, медленно, правильно. Будет так, как должно быть. Но это лишь детские фантазии. Ну, или не совсем детские. Но сейчас Джисон ждет Минхо. Сидит за столом, откидывается на спинку стула, смотрит в одну точку на стене и прокручивает в голове их разговор снова и снова. И все еще считает, что Минхо ревновал. Просто не знает почему. Может, привычка постоянно быть только вдвоем за долгие годы дала о себе знать, может, это что-то другое, чего Джисон не понимает и, наверное, не поймет никогда. А может, Минхо Чонвон и правда просто не нравится как человек. Либо у него включилась какая-то дружеская чуйка, шестое чувство, которое предупреждает, что с человеком что-то не так. Джисон не знает. Правда не знает. Он знает лишь одно: Минхо ведет себя очень странно с появлением Чонвона. Они стали меньше разговаривать. Они стали меньше проводить времени вместе. Минхо теперь почти всегда задерживается в барах. Возвращается глубокой ночью, когда Джисон уже спит. Они больше даже не завтракают вместе. Теперь Джисон ест один, слушая тишину. Иногда они обедают вместе в университете, но и то Минхо убегает еще до звонка, вечно куда-то спешит, вечно занят. И Джисон винит себя. В который раз, в тысячный, в бесконечный. Потому что уверен, что это он начал уделять Минхо меньше внимания из-за Чонвона. Он увлекся, погрузился, перестал замечать, что происходит с самым близким человеком. А Минхо… Минхо же должен понимать, каково это? Но сколько Джисон себя помнит, Минхо всегда выбирал его. Всегда. Не свою первую влюбленность в старшей школе, не новых девушек, которые вешались на него пачками, не друзей, зовущих гулять, не свои интересы и хобби. Всегда только Джисона. Всегда ставил его в приоритет, всегда был рядом, всегда оставался, даже когда, казалось, причин оставаться не было. И Минхо, наверное, ждал, что Джисон ответит тем же. Что не станет пренебрегать их дружбой, не променяет годы близости на пару недель увлечения кем-то посторонним. А Джисон как всегда облажался. И теперь будет винить себя за это бесконечно долго. Будет прокручивать в голове все моменты, где мог поступить иначе. Как бы он ни старался убедить себя, что не сделал ничего такого, что имеет право на личную жизнь, что Минхо не собственность, что дружба не требует постоянного присутствия — голос внутри твердит другое. Может, Минхо нуждался в нем. А Джисон даже этого не заметил. Потому что смотрел на Чонвона и его идеальную улыбку. Джисон поднимается со стула и садится на кровать Минхо. Опускается плавно, будто боится нарушить чужое пространство, хотя прекрасно знает — Минхо никогда не против делить с ним одну территорию. Кровать в привычном хаосе, потому что Минхо никогда не следит за порядком, никогда не заправляет постель. Джисон путается в скомканном одеяле, поправляет его, подминает под себя, поджимает колени и замирает. Без Минхо всегда так скучно. Так пусто и так тихо, что от этого хочется плакать. Джисон прикрывает глаза, слушая, как тикают часы на стене, как шуршит за окном ветер, как где-то далеко играет музыка. И думает, думает, думает без остановки. Скрип двери разрезает тишину. Джисон подпрыгивает на месте, распахивает глаза и смотрит на Минхо не отрываясь. Тот вваливается в комнату, цепляясь плечом за косяк, хватаясь за стену, едва держась на ногах. Джисон замечает, что Минхо еще пьянее, чем обычно. Хотя время всего одиннадцать. Минхо лениво стягивает кроссовки, пинает их в сторону. Шатаясь, проходит в комнату, и Джисон хлопает глазами, глядя на это жалкое зрелище. Внутри закипает раздражение, смешанное с тревогой. — Ты чего? — голос выходит резче, чем хотелось. — Ты сколько выпил? Минхо переводит взгляд. Мутный, расфокусированный, но как только он видит Джисона, на губах тут же появляется кривая пьяная улыбка. Растягивается почти до ушей, глупая, и Джисон морщится, потому что от этой улыбки должно становиться тепло, а становится только тревожнее. Минхо подходит к нему. Спотыкается на полпути, выравнивается и все-таки добирается до кровати, до Джисона. — Сони… — вываливает он, и слова плывут. — Я так скучал по тебе… Просто безумно… Там в клубе… Ты лучше всех… Прости меня. Джисон хмурится, качает головой, пытаясь разобрать этот пьяный бред, сложить слова в осмысленные предложения. — Что ты несешь? — дергает он плечом. — Какой повод был так напиваться? От Минхо ужасно воняет — алкоголем, сигаретами, потом. Глаза красные, белки в красных прожилках, походка кривая, движения дерганые. Джисон почти злится на эту картину. Минхо падает на свою кровать рядом с Джисоном, едва не придавив его, и громко смеется. — Вообще-то… — он пытается приподняться на локтях, смотрит на Джисона снизу вверх, — повод есть. Он приобнимает Джисона, прижимает ближе к себе, и тот пытается вырваться, отстраниться, но Минхо держит крепко, по-пьяному настойчиво. — Ты теперь свободен, Сони! — объявляет он громко, будто делает важное заявление. — Это ли не повод отметить! Он смеется еще громче, довольный своим пьяным торжеством. Джисон кривится, чувствуя, как раздражение закипает сильнее. Пихает его в бок, в плечо, пытаясь отодрать от себя. — Отвали от меня, — шипит он. — От тебя воняет, и ты явно не в себе. — Я в себе, Сони… — Минхо не отпускает. — Клянусь… я просто очень скучал по тебе. Джисон фыркает. — Сколько девушек успел трахнуть за три часа? Или может, одной хватило? Минхо распахивает глаза. На секунду взгляд становится почти трезвым. Но потом пьяная пелена снова застилает взор, и он тянет к Джисону свои руки, пытается обнять. Джисон резко отпихивает их и встает с кровати, отходя на безопасное расстояние. Минхо садится, качается, хватается рукой за матрас, чтобы не упасть. — Ни одной, Сони, — мямлит, глядя в пол. — Я думал только о тебе, честно… Весь вечер только о тебе и… Джисон скрещивает руки на груди. — И? Минхо поднимает голову. На губах снова расползается ухмылка. — И я не знал, что тебя это беспокоит. Джисон стискивает зубы так сильно, что челюсть сводит болью. Чувствует, как желваки ходят под кожей, как напряжение разливается по всему телу, как внутри все закипает от этого дурацкого разговора, от этой дурацкой ситуации, от этого пьяного Минхо, который смотрит на него с такой наглой ухмылкой. — Меня это никогда не беспокоит, — цедит он сквозь зубы. Минхо задумчиво кивает. — Тогда почему спросил? — Потому что… — Джисон запинается, ищет слова, но они разбегаются, прячутся, не даются в руки. — Ты всегда с кем-то спишь. — То есть, ты ревнуешь? — ухмылка становится шире. Откровенно раздражающей. — Я не ревную. Джисон сужает глаза до щелочек, впивается взглядом в это пьяное лицо и отступает на шаг. Потом еще на один, увеличивая расстояние, пытаясь создать безопасную дистанцию между ними. Минхо продолжает ухмыляться, и эта ухмылка въедается под кожу, заставляет сердце биться быстрее, а мысли путаться. — Тогда почему завелся, Сони? М? — голос вкрадчивый, слишком пьяный. — Я не завелся. — Ты покраснел. — Это не из-за тебя. Джисон чувствует, как щеки горят, и ненавидит себя за эту реакцию, за то, что тело предает, за то, что Минхо видит слишком много. Минхо встает с кровати. Ноги плохо держат, его качает, но он все равно идет к Джисону. Осторожно, будто боится спугнуть, будто подкрадывается к дикому зверю. — Просто скажи, что ревнуешь, Сони… Джисон глубоко закатывает глаза. — Ложись спать. Он отходит еще на шаг к своей кровати, почти касается ее рукой, почти сбегает. Но Минхо резко хватает его за запястье. Пальцы сжимаются стальным кольцом, и Джисона дергает обратно. — Скажи это. Джисон снова стискивает зубы. Смотрит прямо в лицо Минхо. — Я. Не. Ревную, — выплевывает каждое слово отдельно, вбивая их в пространство между ними. Минхо сжимает запястье крепче. Боль пронзает руку, отдается где-то в плече, в груди, в висках. — Ты врешь. Джисон шипит сквозь зубы, пытаясь вырваться, но хватка слишком сильная. — Мне больно. Отпусти. Минхо отпускает. Рука падает, и Джисон сразу прижимает ее к груди, трет запястье, на котором уже проступают красные следы от пальцев. Минхо смотрит на него и быстро моргает. Несколько раз, часто-часто, будто выходит из глубокого транса, будто только сейчас понимает, что сделал. В глазах появляется что-то похожее на осознание. — Прости, Сони… — голос ломается, висит в воздухе жалким комком. — Я не хотел. Джисон ничего не отвечает. Просто ложится на свою кровать, накрывается одеялом с головой, прячется от этого вечера, от этого разговора, от Минхо. Молчит, сжимаясь в комок, стараясь стать как можно меньше. Минхо стоит посреди комнаты. Джисон слышит его дыхание, тяжелое, сбитое. Чувствует взгляд на своей спине. Но не оборачивается. В глазах начинает привычно печь. Джисон зажмуривается так сильно, что перед глазами вспыхивают искры. Комкает одеяло в кулаках, впивается в ткань пальцами, пытаясь заглушить дрожь, которая сотрясает все тело. Слезы текут по щекам, впитываются в подушку, и он рад, что Минхо не видит. Рад, что можно спрятаться. Рад, что хотя бы в этом есть спасение.

✧ ˚ · . ✧ ˚ · .

Минхо снова облажался и он нисколько в себе не сомневался. Снова перешел черту. Снова не смог удержать себя в руках. Он не особо помнит детали вчерашнего вечера. Память выдает обрывки, которые больно ранят при попытке сложить их в целое. Помнит десятки бокалов виски. Помнит яркие огни клуба. Помнит сотни чужих тел, которые толкались, дышали, пока он искал в них спасение. И помнит лицо Джисона. Дома, в их комнате, при тусклом свете ночника — лицо, на котором сменялись все оттенки ярости и обиды. Помнит каждую эмоцию, каждую смену выражения, каждую вспышку боли в этих глазах. Помнит и винит себя за то, что перегнул палку. Минхо лежит на кровати, смотрит в потолок и думает: возможно, он поехавший. Возможно, сошел с ума. Но если подумать, это Джисон сводит его с ума. Тем, как сжимает губы, когда обижен. Тем, как отводит глаза, когда больно. Тем, как молчит, когда хочется кричать. Джисон сводит его с ума, и Минхо не знает, что с этим делать. Голова кружится и гудит. Каждый звук отдается болью, каждый луч солнца, пробивающийся сквозь шторы, режет глаза. Минхо остался в общаге. Тело не слушается, мысли путаются, а совесть грызет изнутри. Джисона нет. И Минхо знает — он обижен. По-настоящему обижен, до самого дна. Джисон даже не пытался его разбудить утром, не позвал завтракать. Просто ушел, оставив после себя тишину и пустоту. Минхо правда жаль. Правда стыдно. Стыдно до тошноты, до желания провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать это. Он просто не знает, как искупить вину. Как сделать так, чтобы Джисон снова посмотрел на него без этой боли в глазах. Как вернуть все обратно. Ему правда не стоило так себя вести. Не стоило давить, хватать, причинять боль. Он идиот. Самый настоящий идиот, который не умеет держать себя в руках, когда дело касается самого важного человека. Джисон не заслужил такого обращения. Никогда не заслуживал. Джисон не заслужил ни капли боли. А Минхо накосячил. В который раз. В этом заключается вся его суть, кажется. Вести себя как придурок, ломать все, к чему прикасается, причинять боль тем, кто дороже всего. Просто обычно это не имеет значения — другие люди не оставляют следов, не пробивают броню, не заставляют просыпаться по ночам от чувства вины. Но это не применимо к Джисону. Джисон — исключение из всех правил, из всех его привычек. Минхо закрывает глаза и чувствует, как внутри разрастается тяжесть. Джисон всегда будет особенным. А значит, Минхо должен научиться. Научиться не вести себя как придурок рядом с ним. Научиться сдерживаться. Научиться быть тем, кого Джисон заслуживает. Если он хочет сохранить хоть каплю доверия между ними, хоть каплю той близости, что у них была, хоть капля шанса на то, что Джисон однажды сможет выбрать его. Джисона нужно порадовать. О Джисоне нужно позаботиться. Эта мысль впивается в мозг Минхо, заставляет подняться с кровати, хотя головная боль протестует против любого движения. Он все равно встает. Проходит по комнате, останавливается возле кровати Джисона, смотрит на идеально заправленное одеяло, на подушку, на которой не осталось ни складочки, на аккуратно сложенную пижаму. Любуется. Потому что в этом порядке есть что-то от Джисона — его стремление к контролю, его попытка удержать хоть что-то в своих руках, когда все остальное рассыпается. Заходит в ванную, наспех умывает лицо, брызгает холодные струи прямо в глаза, в щеки, в лоб, пытаясь смыть с себя остатки вчерашнего кошмара. Вода стекает по шее, затекает за воротник футболки, но Минхо не останавливается, трет лицо ладонями, будто можно стереть не только усталость, но и вину, и стыд, и все, что он натворил. Поднимает голову, смотрит на свое отражение в зеркале. Глаза усталые, почти красные, с темными кругами под ними, которые стали уже привычными. Волосы разбросаны по всей голове в диком беспорядке. Лицо припухшее от долгого сна и алкоголя, черты смазанные. Минхо фыркает, отводит взгляд от зеркала, не в силах смотреть на себя дальше. А вот Чонвон… Чонвон всегда выглядит идеально. Как с иголочки, как с обложки журнала, как картинка, которую нарисовали, а не создали из плоти и крови. Всегда уложенные волосы. Чистая рубашка. Прямой взгляд, уверенный, спокойный. И ни капли усталости на безупречном лице — никаких темных кругов, никакой припухлости, никаких следов бессонных ночей или пьяных вечеров. Может, это Джисона и зацепило? Его гладкая идеальность. То, как Чонвон собран. То, как от него веет стабильностью и надежностью, которых так не хватает в жизни, полной хаоса. Минхо хочет выглядеть также. Только ради Джисона. Потому что сам он терпеть не может эту выверенную гладкость и идеальность. Но если Джисону это нравится, если Джисон смотрит на таких, как Чонвон — значит, Минхо готов. Готов и волосы уложить, и рубашку надеть, и притвориться кем-то другим, лишь бы Джисон посмотрел на него так же. Он хватает расческу, проводит по волосам, зачесывая их назад. Берет гель, который стоит здесь с незапамятных времен, наносит на ладони, втирает в волосы, укладывая, приглаживая, фиксируя. Смотрит в зеркало и кривится. Открытый лоб ему не идет. Делает черты лица еще острее. Выделяет скулы, которые и так слишком заметны. Подчеркивает линию челюсти, которая всегда была слишком жесткой. Могло бы даже сойти за ту идеальную красоту, которой обладает Чонвон — если сильно постараться, если закрыть глаза на детали, если не вглядываться. Но Минхо не идеальный. И даже близко к этому понятию не стоит. Но может, ради улыбки Джисона Минхо попытается стать идеальным хотя бы на один вечер. Хотя бы настолько, чтобы Джисон посмотрел на него и забыл про вчерашнее, забыл про боль в запястье, забыл про слезы, которые текли по щекам в подушку. Минхо вылетает из ванной, едва не поскользнувшись на мокром полу, хватает телефон с кровати и замирает на секунду, сжимая холодный корпус в пальцах. Он плохо придумал, что собирается делать. Но голос Джисона услышать хочется. Плохо решил, зачем вообще это нужно. Но по Джисону соскучился. Не знает, нужно ли это Джисону вообще. Но пальцы уже набирают знакомый номер, и гудки режут слух своей протяжностью, будто издеваются. Первый гудок. Второй. Третий. Минхо садится на кровать, стучит зубами. Спустя еще один долгий, отвратительный гудок в трубке слышится голос: — Что, опять забыл, где таблетки от головы? Раздраженный, недовольный, сильно колючий. Минхо ловит этот тон, впитывает его, чувствует, как внутри все сжимается. — Нет, Сони. Помню. Джисон пыхтит в трубку. — Тогда зачем звонишь? Соскучился. Ответ вертится на языке, готовый сорваться. Но этот ответ не подходит. Джисон со своей злостью не оценит. Только разозлится еще больше. — Хочешь поужинать сегодня вместе? — давит Минхо, собирая слова в правильном порядке. Тишина в трубке затягивается. Секунда, две, три, целая вечность. Джисон громко дышит, и Минхо почти чувствует его мыслительный процесс. — Ну хорошо… — наконец выдыхает Джисон, и в голосе все еще слышится обида. — Давай сходим в то кафе у дома и… — Нет, Сони. В нормальное кафе, а не в грязную забегаловку у дома. — Что случилось? — в тоне Джисона скользит подозрение. Минхо сглатывает. Пальцы сильнее сжимают телефон, ладонь потеет. — Я просто хочу извиниться за вчера. И… я правда повел себя как идиот. — Достаточно «прости меня, Джисон». — Нет, — громко фыркает Минхо, качая головой. — Этого недостаточно. Я хочу сводить тебя на ужин. Снова тишина. Минхо кажется, что связь прервалась, что Джисон просто сбросил вызов. Он уже открывает рот, чтобы позвать, но спустя несколько секунд слышит выдох. — У меня нет денег, стипендия только через… — Я заплачу, Сони, — обрывает на полуслове, не давая закончить эту нелепую фразу. — Не волнуйся об этом. — Что, на свидание зовешь? — дразнится Джисон и тихо смеется. Будто через силу, будто не до конца уверен, что шутка уместна. Но смеется, и Минхо слышит этот смех, и внутри что-то теплеет на секунду, но потом резко холодеет снова. Не то чтобы он придает этому такое значение — они часто называли свои встречи свиданиями, по-дружески, по-дурацки, ради шутки. Но почему-то сейчас, Минхо не до шуток. Слово цепляется за что-то важное, задевает что-то глубоко внутри, заставляет сердце биться чаще. Он криво усмехается в трубку. — А ты хочешь, чтобы это было свидание? — сразу понимает, что это звучит глупо. — Это не свидание, Джисон. Просто… хочу извиниться и порадовать тебя. Джисон снова смеется. — Хорошо. Потому что если бы ты позвал меня на свидание, я бы отказал. — Ты думаешь, я плох в ухаживаниях? — Я думаю, что это неуместно. Внутри Минхо что-то обрывается. Тонкая ниточка, которая держала, лопается с тихим звоном, и в груди становится пусто и холодно. Он старается игнорировать это, заталкивает поглубже, потому что это Джисон. — Но я… — Пара через две минуты, — перебивает Джисон. — Увидимся. — Увидим… Минхо не успевает договорить. В трубке уже слышатся гудки. Он медленно отводит телефон от уха и тупо пялится в экран. Моргает медленно, пытаясь осознать, что только что произошло.

✧ ˚ · . ✧ ˚ · .

Джисон не думал, что Минхо подойдет к этому серьезно. Скорее наоборот — он был уверен, что Минхо как всегда оденется будто выходит выбрасывать мусор, нацепит свою старую свободную толстовку с пятном неизвестного происхождения, растянутые джинсы, которые уже потеряли форму, и кеды, которые видали лучшие дни. Именно таким Минхо он привык видеть каждый день, именно такой был его Минхо. Поэтому когда Минхо встретил его после пар, Джисон почти потерял дар речи. Он вырядился. Буквально вырядился, как на какое-то важное мероприятие, как на свидание, как будто собрался производить впечатление. Нацепил белую рубашку. Она была немного помятой после того, как валялась где-то в шкафу. И это было вовсе не в стиле Минхо. Надел черные джинсы, хотя обычно носил светлые. И даже причесался — волосы уложены назад, открывают лоб, делают лицо каким-то другим, незнакомым. Джисон привык к тому, что у Минхо на голове гнездо, а не это подобие прически. Привык к вечно торчащим прядям, к растрепанным после сна волосам, к этому хаосу, который почему-то всегда казался родным. А сейчас перед ним стоял кто-то другой — собранный, аккуратный, почти идеальный. Джисон долго рассматривает его прежде чем приблизиться. Стоит в нескольких метрах, изучает, пытается понять, чем удостоен такого наряда. Минхо стоит, держа руки в карманах, и вид у него такой, будто он сам не до конца понимает, что делает. — Что за прикид? — кидает Джисон, подойдя ближе. Минхо мнется. Переступает с ноги на ногу, поджимает губы, отводит взгляд куда-то в сторону. — Я… решил одеться по-нормальному. Джисон щурится. — Ты надел мою рубашку? Минхо резко отходит назад, будто его поймали на чем-то запретном. — И что? У меня нет ни одной рубашки в шкафу. — Ну, а зачем это все надо? — хмыкает Джисон и он правда не понимает. Минхо не знает. Они стоят друг напротив друга, и между ними висит тишина, полная вопросов, на которые нет ответов. Минхо просто хватает Джисона за руку. — Идем скорее, Сони, — лепечет он торопливо, будто боится, что Джисон убежит. — Я забронировал столик, не хочу опаздывать. Джисон поднимает брови, удивленный такой спешкой, таким незнакомым Минхо. Но идет за ним не споря. Джисон не хочет больше думать. Он потратил на это весь день — на мысли о вчерашнем. О них. Он устал. Джисон не знает, что происходит. Ему немного некомфортно — этот Минхо странный. Не его Минхо, не тот, к которому он привык за годы дружбы, а кто-то чужой, нервный, дерганый, одетый в его рубашку и с уложенными волосами, будто собрался на собеседование или на свидание с кем-то важным. Джисон, если честно, уже и не сильно злится. Обида растворилась где-то в течение дня, уступив место другому чувству — глухому недоумению. Он просто не понимает, почему Минхо так себя ведет. Джисон просто хочет узнать, что все это значит. Все. Начиная со вчерашнего вечера, когда Минхо завалился пьяный и утверждал, что Джисон ревнует. Хотя это не так. Ну, или почти не так. Джисон долго пытался смириться с фактом, что у Минхо куча фанаток. Буквально на каждом шагу в старшей школе находилась та, что влюблена в него по уши. Они писали ему записки, подкарауливали после уроков, дарили подарки, вздыхали на переменах. Джисон часто становился посредником — к нему подходили, просили передать любовные письма, потому что «ты же его друг, ты можешь». И если честно, Джисон часто просто выкидывал эти письма. Либо прятал в своем портфеле, где они так и лежали мертвым грузом. Потому что Минхо на всех них было плевать. Потому что Минхо даже не читал их, просто кидал в сторону, не глядя. А Джисон уставал от них даже больше, чем сам Минхо. Он смирился с фактом, что Минхо популярен среди девушек. Это было очевидно — его внешность, его уверенность, его улыбка, его манера общаться. Но Джисон старался об этом просто не думать. Потому что если хоть одна мысль о том, что Минхо прикасается к чужому аккуратному телу, целует чужие губы, шепчет кому-то нежности, посещает его сознание — он может накручивать себя до рассвета, мучая себя картинками, от которых хочется выть. И это не было ревностью. Это было скорее горьким осознанием того, что они все, в конечном итоге, оказываются лучше. Красивее. Интереснее. Достойнее. У них есть то, чего нет у него — смелость, открытость, умение быть с Минхо на равных, а не забитым комком нервов, который боится лишний раз открыть рот. Они могут дать ему то, что Джисон дать не в силах. И это не ревность. Это просто правда.

✧ ˚ · . ✧ ˚ · .

Минхо переживает. Потому что Джисон странно на него смотрит. Постоянно сужает глаза, щурится, будто видит перед собой не Минхо, а кого-то непонятного. Минхо правда переживает. Потому что Джисон очень красивый, когда уставший. После долгого дня, когда глаза слипаются, а движения становятся медленными и тягучими, Джисон выглядит так, будто о нем нужно заботиться. Будто хочет, чтобы кто-то взял его за руку, укутал в плед, напоил чаем и сказал, что все будет хорошо. И Минхо каждый раз разрывается от желания сделать именно это. Поэтому он боится. Боится сделать что-то не так, сказать не то, посмотреть не тем взглядом. Хотя это же Джисон. Он знает его почти всю жизнь. Умеет считывать настроение по одному лишь вздоху, по тому, как сжимаются губы, как опускаются плечи, как меняется ритм дыхания. Знает каждую эмоцию на его лице, каждый оттенок голоса, каждый жест. Но почему-то сейчас, сидя напротив в этой нелепой белой рубашке, с этой идиотской укладкой, Минхо чувствует себя глупо. Невероятно глупо. Пытаясь произвести впечатление на того, кто никогда его не выберет. На того, кто знает его в совершенно другом свете. На того, кому совершенно не подходит такой, как Минхо. Минхо не хочет портить его своей испорченностью. Джисон слишком идеальный, слишком чистый, чтобы Минхо смел пачкать его своими грязными руками, своими сомнительными мыслями, своим темным прошлым. Джисон заслуживает кого-то такого же идеального — как Чонвон, с его безупречной улыбкой и выглаженными рубашками. А не Минхо, который даже не знает, как правильно носить рубашку. Но он больше не хочет смотреть на Джисона рядом с другим. Не хочет думать о том, что Джисон снова влюбится, снова будет смотреть на кого-то другого, снова будет принадлежать не ему. И если ради того, чтобы этого не случилось, придется носить выпендрежные рубашки до конца жизни — он согласен. Джисон откидывается на спинку стула. Движение получается ленивым, но взгляд, который он устремляет на Минхо, не имеет ничего общего с ленью. Он смотрит пристально, будто видит перед собой не самого близкого человека, а сложную головоломку, которую нужно разгадать. Минхо не отводит взгляд, хотя внутри все кричит о том, чтобы спрятаться. Джисон вздыхает. И Минхо напрягается всем телом, чувствуя, как мышцы каменеют, как дыхание перехватывает, как сердце начинает колотиться в ускоренном ритме. — Ты… — начинает Джисон и замолкает, будто подбирая слова. — То есть, все в порядке? Минхо хлопает глазами. Пытается собраться, пытается вспомнить, как работают мышцы лица, пытается заставить себя улыбнуться. Улыбка выходит кривой и неестественной. — Да, все хорошо, Сони, — голос звучит слишком высоко, слишком нервно. — Я хотел извиниться за вчера. Я не должен был так себя вести и… так напиваться… Прости меня. Джисон смотрит тупо. Будто сквозь него, будто Минхо стал прозрачным, будто его слова не достигают цели. Потом медленно переводит взгляд на свой стакан с водой, смотрит на пузырьки, поднимающиеся со дна, на капельки конденсата, стекающие по стеклу. — Ты странный последние дни, — говорит он тихо. — Что происходит? Минхо глубоко втягивает воздух. Пальцы сами сминают ткань джинсов на коленях. — Ничего не происходит, — старается звучать убедительно. — Я просто… замотался с учебой и… — Ты пытаешься мне врать? — Нет! — Какая учеба, Минхо? — Джисон закатывает глаза. — Она тебя хоть когда-нибудь волновала? Минхо трет коленки ладонями, чувствуя, как они становятся влажными, липкими от нервов. Пытается избавиться от этой влаги, от всего, что выдает его. — Вообще-то… она всегда была важна, — бормочет он, спотыкаясь о каждое слово. — Но сейчас… сейчас особенно важна. Я просто переосмыслил свои… взгляды. Джисон сухо фыркает. Тянется к своему стакану, делает медленный глоток, не сводя глаз с Минхо поверх стекла. Ставит обратно, проводит пальцем по краю. — Мы сейчас говорим об учебе? — Не совсем, — вздыхает Минхо. — Тогда о чем? Минхо качает головой и проклинает все это чертово кафе. Проклинает медленное обслуживание, проклинает официанта, который должен был уже подойти, принять заказ, спасти его от этого разговора, от этого взгляда, от этой нелепости, в которую превратился вечер. О чем они говорят, Минхо не знает. Вообще не знает, потому что в голове сейчас такой хаос, такие обрывки мыслей, такие крики, которые заглушают все остальное. Если бы у него хватило смелости быть честным, он бы сказал: «Я не могу смотреть на тебя рядом с другим парнем. Поэтому пытался помешать тебе. Поэтому хотел, чтобы Чонвон накосячил, чтобы избавиться от него любым способом. А еще, я думал, что ты хочешь поцеловать меня. И испугался. Испугался до чертиков, потому что если бы ты меня поцеловал, я бы захотел больше. А ты точно не захочешь. Ведь я не в твоем вкусе. Ты на меня никогда не посмотришь». Но Минхо трусливый идиот. Поэтому он просто пялится в стол, тяжело дышит, чувствуя, как подкатывает тошнота. — Чонвон… Джисон сухо смеется. — Серьезно? Ты хочешь поговорить о нем? — Я не хочу о нем говорить. Просто хочу узнать кое-что. — Ну, спрашивай, — лениво машет рукой Джисон. Минхо набирает побольше воздуха. Грудная клетка вздымается, легкие наполняются до отказа, и он задерживает дыхание на секунду, готовясь к удару. На случай, если Джисон скажет то, что он боится услышать больше всего на свете. — Он тебе… правда нравится? Джисон молчит. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять. Тишина затягивается, становится вязкой, невыносимой. Минхо смотрит в стол, боится поднять глаза, боится увидеть ответ раньше, чем услышит. К столику подходит официант — молодой парень с блокнотом и натянутой улыбкой. Минхо вздрагивает, быстро диктует ему заказ, лишь бы поскорее от него избавиться, лишь бы снова остаться наедине с этой тишиной. Официант делает пометки, кивает, уходит, а Джисон все еще молчит. Минхо очень боится слышать ответ. Но хочет его знать. Поэтому начинает постукивать пальцами по столу — нервно, быстро, выдавая свое нетерпение с головой. Джисон поднимает глаза. Добавляет на лицо легкую улыбку. — Да, — шепчет едва слышно. — Он мне правда нравится. Минхо верит. Конечно, он верит. Он криво улыбается в ответ — настолько криво, что губы, кажется, сейчас треснут. — Здорово, — голос звучит глухо, будто из глубокого колодца. — Это… супер, Сони. Джисон снова делает глоток воды. Не сводит глаз с Минхо. Он пытается подавить ухмылку, которая тянет губы. Но Минхо уже не смотрит. Он достает телефон, утыкается в экран, делает вид, что читает что-то важное, что-то срочное, что-то, что требует всего его внимания. Лишь бы не видеть этих глаз. Лишь бы не развалиться на части прямо здесь, в этом дурацком кафе, в этой дурацкой рубашке, с этим дурацким чувством, которое разъедает изнутри.

✧ ˚ · . ✧ ˚ · .

Джисон стучит ногой по полу. Отбивает нервный ритм. Пыхтит, с трудом выпуская воздух. Смотрит на Минхо и ждет. Ждет, что тот скажет что-то. Да что угодно. Но тот молчит. Минхо стягивает с себя одежду. Аккуратно складывает ее, убирает в шкаф. Джисон стоит посреди комнаты и не знает, что делать. Они вернулись из кафе, Минхо извинялся всю дорогу — ныл, оправдывался, повторял одно и то же, пока у Джисона не зазвенело в ушах. Его уже тошнит от этих извинений. Физически тошнит, до спазмов в желудке, до желания закричать, чтобы он заткнулся. Джисону не нужны извинения. Ему нужен Минхо. Не этот выверенный, прилизанный, неестественный Минхо, который извиняется каждые пять минут, который надевает рубашки и зачесывает волосы, который пытается быть кем-то другим. Ему нужен его Минхо. А не то, что Минхо пытается из себя сделать. Джисон дергает Минхо за плечо. Резко разворачивает к себе, заставляя смотреть в глаза. Взгляд на секунду задерживается на голом теле — Минхо стоит без футболки, и Джисон видит каждый мускул, каждую линию, каждую родинку на знакомой до боли коже. Сглатывает. — Посмотрим фильм? — пытается. Голос слегка подводит — трескается, но Джисон все равно смотрит прямо в глаза, не отводит взгляд, не позволяет себе спрятаться. Минхо устало вздыхает. Достает из шкафа домашнюю футболку, натягивает через голову, скрывая все то, на что Джисон только что любовался. — Нет, Сони. Я как-то устал. Джисон хмыкает. Минхо не устал. Он просто не хочет. Не хочет сидеть рядом, не хочет делать вид, что все нормально. Джисон отходит к своей кровати и нарочито небрежно стягивает одежду — медленно, демонстративно, кидая вещи на стул один за другим. Чувствует спиной взгляд, прожигающий кожу. Минхо садится на свою кровать и залипает, не отводя глаз. Смотрит, как Джисон раздевается, и даже не пытается сделать вид, что ему все равно. Джисон этим наслаждается. Каждой секундой, когда чувствует на себе этот темный, голодный взгляд. Минхо прекрасен, когда так смотрит. Прекрасен в своих желаниях, которые не может спрятать. Джисон остается в нижнем белье. Глаза загораются — азартом, предвкушением, чем-то опасным, что давно зрело внутри. — Я хочу позвать Чонвона сюда, — чеканит каждое слово, поворачиваясь к Минхо. Тот часто моргает, пытаясь переварить услышанное. Делает вид, что не понимает, но все он понимает. Слишком хорошо понимает. — Зачем? Джисон невинно пожимает плечами. — Ну… Он думает, что между нами, — он показывает пальцем между ними в воздухе, — что-то есть. Поэтому я хочу ему доказать обратное и попытаться снова заполучить его. — Хорошо, Сони, — глупо кивает Минхо. — И как именно ты хочешь ему это доказать? Джисон видит, как напрягаются мышцы на его шее, как кадык дергается, как он сжимает кулаки, пытаясь держать себя в руках. И его это устраивает. Более чем. — Ну, Минхо, ты же понимаешь, — Джисон улыбается. — Не очень… — Минхо. — Что? — в голосе проскальзывает отчаяние. — Скажи, что ты хочешь. Джисон прикусывает нижнюю губу. Чувствует, как адреналин разгоняет кровь по венам. — Я хочу переспать с ним. Минхо резко подрывается с кровати. Глаза расширены, зрачки заполняют почти всю радужку, и в них плещется что-то темное, что-то, от чего Джисону становится почти не по себе. — Зачем!? — голос хрипит и трещит по швам, но Минхо держит его из последних сил. — То есть… разве это чем-то поможет? — он делает шаг вперед, потом еще один, приближаясь к кровати Джисона. — Можно просто сходить в кафе или в кино… или еще куда-то. Разве обязательно сразу спать? Джисон прикрывает рот ладонью. Потому что Минхо сейчас более чем очевиден. Но Джисон не останавливается. Не может остановиться. — Нам не по десять лет, чтобы пить молочные коктейли и гулять по парку за ручку. Я хочу… серьезных отношений. Минхо почти стонет. — Для серьезных отношений не обязательно прыгать в койку. Джисон поднимает брови. — Вообще-то я этого хочу. У Минхо дергается глаз. Мелкая, едва заметная судорога, которую невозможно контролировать. Он сжимает кулаки, разжимает, снова сжимает, пытаясь справиться с тем, что бурлит внутри. — Да, Сони, но может, подождать с этим? — голос звучит умоляюще. — Поговорите для начала… — Он не хочет со мной разговаривать, — фыркает Джисон. — Из-за тебя, между прочим. — Так это я виноват? — Я этого не говорил. Минхо подходит ближе к кровати Джисона. Останавливается в шаге, смотрит сверху вниз. — Сони… — голос теперь срывается. — Ты уверен, что.. — Что хочу этого? — перебивает Джисон, глядя прямо в глаза. — Да. Уверен. Минхо прикрывает глаза. На секунду, всего на секунду позволяет себе спрятаться от реальности, от этого разговора, от этого кошмара. Потом открывает их, и в них уже пустота. — Хорошо, Сони. Как скажешь. Он пятится к своей кровати. Джисон весело болтает ногами в воздухе. Сидит на кровати, раскачивается, играет в эту игру. — Поможешь мне? Минхо замирает. Пытается вдохнуть, но легкие, кажется, отключились. Или кто-то вынул их вместе с сердцем, выкинул ему под ноги и заставил смотреть, как истекает кровью. Он садится на кровать. Смотрит в одну точку на стене, пытаясь сложить услышанное во что-то менее болезненное. Потому что помогать с этим Минхо точно не сможет.