something in moonlight

      — Шиын-а, ты спишь? — спрашивает Сухо.       Они лежат под одеялом на кровати Шиына и смотрят экшн-дораму, которой Сухо увлекся в последнее время. Покрывало завалено обертками от вредной еды, а между ними стоит миска с недоеденным попкорном. На ночном столике аккуратно выстроены в ряд четыре пустые банки из-под пива.       Последние полчаса Сухо наблюдает, как Шиын то и дело медленно моргает, но продолжает заставлять себя открывать глаза, будто боится пропустить шоу.       Это самое милое, что Сухо видел в жизни.       — Нет, — губы Шиына едва шевелятся. Снова медленное моргание.       — У тебя глаза закрыты, мелкий паршивец, — смеется Сухо.       Веки снова приоткрываются. Ресницы Шиына такие густые, будто их нарисовали черной тушью. Ённи однажды сказала, что она — напрасная трата для такого угрюмого парня, как Шиын, но Сухо так не считал.       — Я не сплю, — настаивает тот. Но голос у него тихий, а взгляд темный и влажный, сонный.       Странное ощущение накрывает Сухо. Будто на груди разбили яйцо, но вместо холодного и мокрого желтка по всем его венам и конечностям разливается тепло, перекачиваясь прямиком в сердце. Метафора еще более странная, но это единственное, что приходит в его хмельную голову прямо сейчас.       Что бы это ни было за чувство — его слишком много. Сухо отворачивается. Он бессмысленно пялится в телевизор, стараясь не думать о «желтке» в своем сердце.       Через несколько минут, когда он набирается смелости взглянуть снова, глаза Шиына уже закрыты. Он лежит на боку лицом к Сухо, свернувшись калачиком, как котенок перед камином. Сухо до смерти хочется потискать его за щеки. «Милая агрессия» — настоящая эпидемия, когда дело касается Ён Шиына.       Сухо осторожно достает телефон из кармана и придвигается ближе, чтобы сделать хороший кадр.       Во сне Шиын выглядит мягче. Обычно у него либо пустое выражение лица, либо он хмурится. Сейчас же он кажется юным и беззащитным.        — И красивым, — проносится мысль в голове Сухо, которую он послушно игнорирует.       Сухо щелкает затвором. В его телефоне постоянно растет папка, посвященная исключительно фотографиям Шиына. Он никогда не признается, но иногда открывает её и листает фото, когда у него плохое настроение.       Шиын, сердито смотрящий на него поверх ресторанного меню.       Лицо Шиына, обращенное к небу, как цветок в поисках солнечного света. Рука Шиына, закрывающая половину объектива, пряча полноценную улыбку в пальцах. Это был первый раз, когда Сухо заставил его рассмеяться по-настоящему.       Эти фото — как порция эспрессо в те долгие ночи, когда смены по доставке затягиваются до раннего утра.       — Что ты делаешь? — обреченно спрашивает Шиын, вырывая Сухо из грез.       — Ничего! — он отпрянул, и кровать скрипнула, выдав его с потрохами. — Почему ты всегда думаешь, что я что-то замышляю? Ты же меня даже не видишь.       Он запихивает телефон под одеяло, чтобы спрятать улики.       — Потому что я знаю тебя, Ан Сухо, — бормочет Шиын. Но глаза не открывает.  Кажется, у него шестое чувство на «преступления» Сухо.       — Хочешь, я разложу надувной матрас? — спрашивает Сухо. Обычно он спит на нем, когда приходит в гости. Насос шумит как пожарная сирена.       — Слишком громко, — мямлит Шиын. — Спи здесь.       Он хлопает ладонью по подушке, подчеркивая это «здесь». Еще один желток разбивается в сердце Сухо. Это чертовски похоже на нежность. Сухо старается не анализировать эту эмоцию слишком глубоко.       — Но твоя кровать не такая уж большая. Будет тесно, — говорит он.       Шиын издает тихий протестующий звук, будто хочет, чтобы Сухо замолчал. Или, может, чтобы он остался.       Ну конечно.        — Ладно, ладно. Ох, — у Сухо уже щеки начинают болеть от того, как сильно он улыбается. — Почему ты такой милый и приставучий, когда устаешь?       Он протягивает руку и ерошит волосы Шиына, пропуская шелковистые черные пряди сквозь пальцы. Они такие мягкие, как Сухо и представлял. Будь сейчас разгар дня и не спи Шиын на ходу, он бы никогда не позволил Сухо этого сделать. Шиын всегда отмахивается от него, как смущенный ребенок.       Может, дело в том, что он наполовину спит, а может в полосках серебряного лунного света, пробивающихся сквозь жалюзи на одеяло, но Сухо готов поклясться, что Шиын приподнимает голову. Это почти неуловимое движение подбородком навстречу руке Сухо — так кошка подставляется под ласку.       — Шиын-а, — шепчет Сухо.       — Хм? — губы Шиына на этот раз вообще не шевелятся. Это теплый рокочущий звук, идущий откуда-то из глубины горла. От него пахнет чернилами и чистым бельем, пивом и цитрусовым шампунем. Сухо хочется уткнуться лицом в шею Шиына и вдыхать этот запах, как какому-то ненормальному.       — Ты скучал по мне? — спрашивает он.       Сухо знает: Шиын из тех парней, которым никто не нужен. Ему достаточно учебников, курсов и наушников. Неужели это только Сухо скучает и думает о нем, когда его нет рядом? Неужели Шиын просто терпит его, нехотя ввязываясь в его авантюры, лишь бы не обидеть? Или Шиын тоже увидел в нем свет?       Когда Шиын не отвечает сразу, Сухо перекатывается на спину и замирает в тишине. Он знает без слов, что Шиын открыл глаза, потому что чувствует на себе его взгляд — как солнце, греющее щеку. Сухо не отрываясь смотрит на потолочный вентилятор, который крутится по кругу.       По кругу.       Когда он уже решает, что Шиын ничего не скажет, тот наконец произносит: — Да.       Простое слово из двух букв заставляет сердце Сухо пуститься вскач. Он жалеет, что его сердце творит такие вещи без разрешения. Может, стоит сходить к кардиологу?       — Я иногда видел тебя, — тихо говорит Шиын.       — В больнице? Я знаю. Бабушка говорила, ты приходил каждый день, — Сухо до сих пор чувствует вину за это. Сколько занятий Шиын пропустил из-за него? То, что жизнь Сухо замерла во времени, не значило, что и жизнь Шиына должна была остановиться.       — Нет, я видел тебя на самом деле. Шел в школу и готов был поклясться, что видел тебя в толпе или в автобусе. Мельком. Никогда не видел лица. Но на тебе была та красная ветровка, и ты всегда был далеко. Я никак не мог до тебя дотянуться.       Наверное, это игра света, но Сухо кажется, что глаза Шиына блестят от слез. Он теребит выбившийся шнурок на одеяле, наматывая нитку на палец. Снова и снова.       Как вентилятор.       — Прости меня, — говорит Сухо.       Шиын фыркает: — За что?       — За то, что оставил тебя одного. — Сухо чувствует, как в горле встает ком. Это нелепо. Сухо никогда не плачет.       — Не специально же. Так что всё в порядке. — Шиын снова закрывает глаза. Может, устал, а может, не хочет больше видеть плаксивую физиономию Сухо.       — Я тоже иногда видел тебя, — признается Сухо.       Шиын приоткрывает один глаз, потом второй.       — В своих снах, — объясняет он, радуясь темноте, скрывающей густой румянец на шее и щеках.       Шиын щурится: — В каких это снах?       Уши теперь тоже горят.       — Эй, не смотри так подозрительно! — восклицает Сухо. — И выбрось эти пошлые мысли из головы.       Шиын улыбается. В уголках его глаз появляются морщинки. Сухо жалеет, что не может сфотографировать этот момент без последствий. Иногда он думает, что он — единственный человек в мире, видевший эти скрытые стороны Шиына. И тогда он начинает верить, что он особенный. Глупые надежды. Ему стоит довольствоваться тем, что Шиын дает ему. Любое «что-то» лучше, чем «ничего».       — Всё было как в жизни, — быстро говорит Сухо. — Мы просто тусовались вместе. Играли в бильярд, катались на моем байке по городу, смотрели кино, как сейчас. — Сухо не расскажет ему о снах, где они делают больше, чем просто смотрят кино. О снах, где они в этой кровати или в кровати Сухо, где его руки и губы изучают кожу Шиына, нанося на карту контуры его тела, словно созвездия.       Шиын правильно сделал, что заподозрил неладное.       — А иногда это были кошмары. Ёнбин и те придурки избивали тебя, а я не мог до тебя добраться. — Бабушка говорила, что он плакал во сне. Так она поняла, что он проснется. Он всё еще был привязан к этому миру, говорила она. Этого Сухо Шиыну тоже не скажет.       — Оу, — произносит Шиын.       На этот раз Сухо не знает, о чем думает его друг. Его лицо непроницаемо. Это слово из лексикона для подготовки к экзаменам, которому его научил Шиын: то, что невозможно понять или истолковать.       — Мне тоже жаль, — шепчет Шиын. Он выглядит таким несчастным и раздавленным чувством вины, что у Сухо сжимается всё в груди.       Сухо перекатывается на бок и дает Шиыну легкий щелбан по лбу: — Не извиняйся. Просто больше не лги мне, ладно? Если тебе больно или ты в беде, я должен знать.       Шиын кивает, потирая ушибленное место.       Теперь они лежат лицом друг к другу, и между ними — лишь тонкая полоска пространства. Сухо не составило бы труда протянуть руку, коснуться щеки Шиына и приподнять его подбородок, чтобы их губы встретились.       Они могли бы потом отсмеяться, сказать, что это случайность. Что они просто хотели спать и были слишком пьяны, чтобы соображать. Это всё лишь гипотетический сценарий, конечно же.       Шиын смотрит на него с настороженным любопытством птицы с верхушки дерева. В его взгляде есть что-то такое, от чего Сухо чувствует себя «вскрытым». Будто все его внутренности и органы выставлены напоказ всему миру.       Он заерзал.       — Ты чего так пялишься? У меня попкорн на лице? — Смутившись, он вытирает рот и щеки тыльной стороной ладони.       Шиын качает головой: — У тебя волосы стали длиннее.       Это заявление застает его врасплох.       — Выглядит странно? — Сухо запускает в них руку, вытягивая несколько прядей вперед, чтобы оценить длину. — Мне стоит снова подстричься? — По бокам и на затылке волосы всё еще короткие, но спереди они отросли, спускаясь за брови и лезя в глаза. Бабушка говорила, что он выглядит красавчиком, как солдат, вернувшийся с войны.       Но мнение бабушек редко бывает непредвзятым. Она также называла его самым умным мальчиком в мире, что очевидная ложь. Этот титул принадлежит Шиыну.       — Мне нравятся твои волосы, — говорит Шиын.       Эти слова прошивают его насквозь, как меч, проходящий сквозь кость.       — Тогда не буду стричься. — Голос Сухо звучит глухо и странно. Для его собственных ушей это звучит как признание.       Шиын сглатывает. Сухо наблюдает за тем, как его кадык дергается вверх-вниз.       Он отводит взгляд. Тишина становится невыносимой.       Сухо уже собирается потянуться за пультом, когда чувствует, как кончики пальцев Шиына касаются края его ладони, лежащей между ними на одеяле.       Он перестает дышать. Пальцы Шиына скользят по косточке на запястье Сухо — так легко, будто это прикосновение крыльев бабочки.       — Можно? — спрашивает он.       Сухо кивает. Он не может говорить — это выдаст его. И не смотрит на Шиына — это тоже его выдаст.       Шиын будто на уроке анатомии: он изучает кости рук Сухо: запястье, пястные кости, фаланги. Он прослеживает каждую костяшку и всю длину пальцев. Все нервные окончания Сухо охвачены огнем.       Ладонь Шиына накрывает его руку сверху.       — Просто чтобы ты никуда не ушел, — объясняет Шиын.       — Просто чтобы я никуда не ушел, — повторяет Сухо.       В его мозгу происходит короткое замыкание. Он не понимает, где верх, а где низ, где право, а где лево — он знает только то, что Ён Шиын держит его за руку.       Сухо лежит неподвижно, боясь разрушить иллюзию и еще больше боясь спугнуть его. Но Шиын не убирает руку. Он засыпает — вот так просто. Сухо слушает, как дыхание Шиына становится ровным и медленным. Затем он чуть сдвигается, чтобы наблюдать за тем, как вздымается и опускается грудь друга, стараясь не потревожить их сплетенные руки.       Раз, два, три вдоха.       — Я тоже скучал по тебе, — шепчет Сухо в темноту. Эти слова не совсем верны.        Скучать — слишком мелкое слово для того, что Сухо чувствует в этот миг.        На этот раз Шиын не просыпается.       Для Сухо этого достаточно.       Должно быть достаточно.       В конце концов, Сухо тоже засыпает, держа Шиына за руку, пока серебряный лунный свет струится в окно.