Цена прощения

Прошло три месяца.

Фуюки постепенно восстанавливался физически, но его эмоциональное состояние вызывало все большую тревогу у Хироси. После операции он стал замкнутым. Аромат бархатцев перестал появляться вообще, выдавая его внутреннюю отстранённость. Иногда проскальзывал слабый намёк на марципан, но и тот быстро исчезал. Парень не улыбался, избегал взглядов и любых прикосновений. Когда Хироси пытался обнять Фуюки, тело брюнета становилось напряженным, и он отстранялся, будто прикосновение обжигало его кожу. Ночью Фуюки вздрагивал во сне, и Хироси приходилось долго успокаивать его, шепча тихие слова на ухо, пока тот снова не засыпал, сжавшись в клубок на краю кровати, словно боясь занять слишком много места. Часто смотрел в одну точку, будто погружённый в свои мысли. Он мог часами сидеть у окна, глядя на дождь, и не произносить ни слова. Его взгляд был направлен в никуда, словно он видел что-то, чего не видел никто другой. Однажды Хироси спросил его, о чём он думает, но Фуюки лишь покачал головой и отвернулся, будто не услышал вопроса. Фуюки старался скрывать свои переживания, но Хироси видел, что с ним что-то не так. Он подозревал, что у него депрессия, но тот это отрицал. Раны заживали медленно — как физические швы, так и душевные. Малыша назвали Юто, в честь прадедушки Хироси. Хироси сам так решил и настоял на этом. Фуюки не стал противиться, у него просто не было сил и желания спорить. Ему было все равно. Всё казалось бессмысленным и чужим. Но ни Фуюки, ни Хироси не могли полностью погрузиться в заботы о младенце. Хироси был поглощён работой, пытаясь вместе с отцом удержать на плаву их бизнес и восстановить финансовое положение, пошатнувшееся из-за медицинских расходов. Парень чувствовал огромную ответственность за семью и не мог позволить себе расслабиться ни на минуту. Он видел, что Фуюки тяжело, но думал, что сможет помочь ему, обеспечив стабильность и достаток. В глубине души Хироси боялся, что между ними навсегда останется эта непреодолимая дистанция, что Фуюки никогда не сможет полюбить Юто. Эта мысль грызла его изнутри, как червь яблоко. Фуюки… Фуюки просто не знал, как быть отцом. Он чувствовал себя неловко и неумело, когда держал Юто на руках, словно это было хрупкое и ценное нечто, которое могло разбиться от одного неверного движения. Как к Хироси, так и к Юто он не испытывал никаких чувств, разве что…обязанность и чувство вины. В моменты, когда Фуюки видел, как Хироси проводит время с Юто, в его глазах мелькала зависть и обида. Он чувствовал себя лишним, ненужным, словно его заменили. Он отворачивался и уходил, стараясь не показывать своих чувств, но Хироси видел его смятение и боль. Хироси всё чаще пытался пробиться сквозь стену, которую воздвиг Фуюки. Однажды вечером, после того как Юто уснул под присмотром Ханако, он присел в кресло рядом с Фуюки на веранде, решившись на разговор. — Фуюки, как ты себя чувствуешь? — спросил Хироси, стараясь говорить мягко. Фуюки молчал, устремив пустой взгляд в темноту сада. Его руки подрагивали, отчаянно удерживая мягкий плед на плечах. В этом пледе не было никакой нужды — стояла тёплая, летняя погода. Однако предательский холод не отступал, закрепившись в теле уже очень давно. — Я вижу, что тебе тяжело, — продолжил Хироси. — Я хочу помочь, но не знаю, как. Он чувствовал себя как слепой, пытающийся на ощупь найти выход из лабиринта. Он готов был на всё, лишь бы увидеть хоть проблеск надежды в глазах Фуюки, но тот оставался непроницаемым. Фуюки вздохнул и наконец повернулся к нему. Несмотря на заботливость Хироси, его постоянное, настойчивое присутствие напоминало Фуюки о том, как он попал в эту ситуацию, о том, как его жизнь изменилась раз и навсегда. В его глазах плескалась усталость и отчаяние. — Какой в этом смысл, Хироси? — сипло прошептал он. — Всё это… Юто… мы… Я не понимаю. — Смысл в том, что мы есть друг у друга, — ответил Хироси, протягивая руку, но тут же осекся, боясь спугнуть. — Мы семья, Фуюки. — Семья… — повторил Фуюки, словно пробуя это слово на вкус. — Какая из нас семья? Ты вынужден быть со мной, я… я ничего не чувствую. Хироси рывком встал и сжал кулаки, стараясь сохранить самообладание. — Это неправда, Фуюки. Я хочу быть с тобой. Я хочу помочь тебе почувствовать себя лучше. — Ты не можешь, — отрезал Фуюки и, поднявшись с кресла, медленно зашагал в дом. — Никто не может. Хироси остался стоять на месте, провожая его сожалеющим взглядом. Он почувствовал, что ему нужно поговорить с отцом, получить от него хоть какую-то поддержку, спросить совета, как бы это ни было тяжело. Во время ужина, когда Фуюки отдыхал в спальне наверху, он решился начать разговор, стараясь подобрать нужные слова. — Отец, ты когда-нибудь чувствовал себя подавленным? — спросил он осторожно, наблюдая за реакцией отца. Мужчина нахмурился, откладывая палочки. — Бывало, конечно. Но я никогда не позволял этому взять верх надо мной. — А если бы тебе было очень тяжело, настолько, что ты не мог бы справиться сам? Если эта тяжесть не проходила с течением времени? — Тогда я бы обратился к настоящим друзьям… — Но что если… — прервал его парень. — Что если это была не просто усталость или грусть? Что если это было что-то глубже, что-то, что отравляет каждый день? И друзей ты не хочешь обременять такими проблемами? — О чём ты говоришь, Хироси? — нахмурился мужчина. — О Фуюки. Я думаю, у него послеродовая депрессия. Он чувствует себя виноватым, ненужным, он не может найти общий язык с Юто. Ему словно противно и страшно одновременно. Кадзуо вздохнул. — Он всегда отличался… особенной чувствительностью. — Ему нужна помощь, отец. Мы должны поддержать его. — Я понимаю. — Может быть, стоит поговорить с психологом или врачом? Просто узнать, что мы можем сделать, чтобы ему помочь. Кадзуо задумался, теребя подбородок. Было крайне непривычно видеть сына таким — волнующимся, заботливым, по-настоящему любящим. Сам он никогда не любил, женившись в юности точно также, как Хироси, на такой же лишённой выбора девушке, как Фуюки. Сейчас, глядя на то, как эти юноши, несмотря на общественное давление и когда-то случившееся между ними несчастье, пытаются построить что-то настоящее, он чувствовал и зависть, и где-то глубоко в душе боль, потому что сам прожил серую и, несмотря на наличие семьи и достаток, глубоко одинокую жизнь. Несколько дней назад, когда Хироси уехал в город по делам, Кадзуо застал Юто одного, спящим в колыбели. Он несмело подошёл и долго смотрел на спокойное личико внука. Маленькие пальчики были сжаты в кулачки, а на щеках виднелся нежный румянец. Давно состоявшийся и суровый Кадзуо вдруг почувствовал себя, как двадцать лет назад, когда с точно таким же смятением и неуверенностью впервые смотрел на собственного сына. Он тихо вздохнул, отвлекаясь от негативных мыслей, и собирался было покинуть детскую, как будто пришёл всего лишь убедиться, что с маленьким Ямагато всё в порядке, но внезапно Юто открыл глаза и посмотрел прямо на него. В этих детских глазах не было ни страха, ни удивления, только чистое любопытство. Старик, немного смутившись, едва заметно улыбнулся, и Юто растянул губы в беззубой улыбке в ответ. В тот момент мужчина ощутил внутри себя тепло, которое давно потерял. Ему вдруг захотелось взять внука на руки, прижать к себе и защитить от всех бед. Он не знал этого чувства, отрицал его, но свет надежды в маленьких зелёных глазах только сильнее укрепил его неуверенность в себе, в том, правильно ли он всё делает, правильно ли поступает. В нём всё больше крепчало чувство, что вся его жизнь — одна сплошная ошибка. Даже сейчас, держа в памяти этот невинный взгляд, Кадзуо испытывал и боль, и надежду. Крайне странное и непривычное сочетание, особенно для него. Резко вынырнув из мыслей, мужчина выпрямился и вновь взглянул на выжидающего, по-прежнему взволнованного сына. Его взгляд стал более мягким, и голос приобрёл покровительственные нотки. — Хорошо, поговори. Но никаких огласок. Семейные проблемы должны оставаться в семье. Хироси кивнул и почувствовал небольшую надежду. Ему показалось, что отец наконец начинает его понимать, несмотря на свою холодность. Он поднялся с места, заканчивая ужин, и поклонился. — Спасибо, отец. Я уверен, что вместе мы сможем помочь Фуюки.

***

На следующий день в особняк прибыл психолог, доктор Аоки, мужчина средних лет с внимательным взглядом и спокойной манерой речи. Хироси встретил его у входа и проводил в гостиную, где уже нервно ждал Фуюки. Он не признавал необходимости ему здесь находиться, несмотря на все старания Хироси убедить его в обратном. Всё, чего ему хотелось, — это вернуться в свою комнату и лечь в постель, забывшись в очередном мутном сне, лишь бы скрыться от отвратительной реальности, что его окружала. — Фуюки, это доктор Аоки. Он поможет нам разобраться в твоих чувствах, — представил Хироси. Фуюки бросил на психолога угрюмый взгляд, но ничего не сказал. Доктор Аоки присел на диван напротив Фуюки и расположился так, чтобы не нарушать его личное пространство, всё же чувствуя агрессивно настроенный марципан вокруг парня. — Фуюки, Хироси рассказал мне немного о том, что вы чувствуете. Я здесь, чтобы выслушать вас и помочь найти выход из этого состояния, — сказал доктор мягким голосом. Фуюки продолжал молчать, словно не слышал его. Ему казалось, что, если он не произнесёт ни слова, незнакомец сам уйдёт и оставит его в покое, однако от его участливого голоса что-то внутри начинало болезненно пульсировать. — Вы можете рассказывать мне всё, что вас беспокоит. Все, что вы скажете, останется между нами, — заверил доктор. После долгой, мучительной паузы Фуюки, чувствуя на себе сочувствующий взгляд мужчины, наконец заговорил. Его голос был тихим и дрожащим. — Я… я не знаю, что говорить… — Просто говорите то, что приходит в голову. Расскажите мне о своих чувствах, о своих страхах. — Я… я чувствую… пустоту, словно внутри меня ничего нет. Я уже давно не чувствую радости, не чувствую любви… даже к Юто. Я смотрю на него и… ничего, только чувство вины. Фуюки замолчал, а по его щекам потекли слезы. Доктор Аоки терпеливо ждал, пока он возьмет себя в руки. — Я… я не знаю, зачем я живу. Я не просил этой жизни. Я не просил этого ребенка. Я просто хочу, чтобы всё закончилось. Хироси, наблюдавший за разговором издалека, сжал кулаки, чувствуя, как сердце разрывается от боли за Фуюки. Он готов был броситься к нему, прижать к себе, успокоить, но понимал, что его порыв может только навредить. Хироси чувствовал себя беспомощным наблюдателем, вынужденным смотреть, как страдает любимый человек. Он понимал, что сейчас лучшее, что он может сделать, — это дать ему возможность выговориться. Доктор Аоки продолжал задавать Фуюки вопросы, стараясь понять глубинные причины его состояния. Фуюки постепенно раскрывался, рассказывая о своих переживаниях, о своих разочарованиях. Он говорил о том, как боится, что никогда не сможет полюбить Юто, о том, как чувствует себя обузой для Хироси, о том, как его мучает мысль, что его жизнь разрушена. После полутора часов разговора доктор Аоки подвёл итог. — Фуюки, у вас, очевидно, послеродовая депрессия. Это серьёзное состояние, которое требует лечения. Но не отчаивайтесь, с этим можно справиться. Фуюки взглянул на него со слабой, едва виднеющейся надеждой. — Что… что я должен делать? — Во-первых, вам нужна медикаментозная терапия. Я назначу вам антидепрессанты, которые помогут вам стабилизировать эмоциональное состояние. Во-вторых, вам нужна психотерапия. Мы будем встречаться регулярно, чтобы разбираться в ваших чувствах и учиться справляться с ними. И, самое главное, — вам нужна поддержка близких. Доктор Аоки посмотрел на Хироси. — Вам нужно быть рядом с Фуюки, поддерживать его и помогать ему в процессе лечения. Ему будет очень тяжело, но вместе вы сможете справиться с этим. Хироси кивнул, искренне глядя Фуюки в глаза. — Я буду рядом, Фуюки. Я обещаю. В итоге, после разговора с психологом, приглашённым в их особняк, они решили, что пока им стоит нанять няню. До этого Ханако справлялась, но Хироси не хотел больше обременять ее заботой о ребёнке в преклонном возрасте. Так что он настоял на няне, сказав Фуюки, что им нужна помощь, что они не справляются. Акеми была опытной и доброжелательной женщиной средних лет, с мягкими глазами и успокаивающей манерой. Она сразу полюбила Юто, и он отвечал ей взаимностью. Няня взяла на себя большую часть забот о ребенке: кормила, купала, укладывала спать, гуляла с ним. Однако это решение вызывало у Фуюки смешанные чувства. С одной стороны, в глубине души парень чувствовал облегчение, зная, что Юто в надежных руках, что хоть кто-то испытывает к ребенку теплоту и любовь. С другой — его мучила вина, что он не способен дать своему сыну то, что должен дать каждый родитель. Он чувствовал себя ещё более никчёмным. Фуюки часто наблюдал за Акеми, когда она играла с Юто, и завидовал её лёгкости и непринуждённости. Он хотел быть таким же, но у него не получалось. Внутри него была пустота, которую он не мог заполнить.

***

Однажды утром, когда Юто сладко посапывал в своей кроватке в детской, а Фуюки пил травяной чай в гостиной, чтобы хоть как-то успокоить нервы, в дверь позвонили. Хироси, сидевший рядом с ним и просматривавший отчёты, пошёл встретить неожиданных гостей. На пороге, к его огромному удивлению и тревоге, стояли двое: мужчина и женщина приблизительно сорока лет, с высокомерными лицами и надменным взглядом. Мужчина, высокий и коренастый, с коротко стриженными седеющими волосами, смотрел на Хироси свысока. Его аметистовые глаза холодно ощупывали его, словно оценивая его финансовое состояние. Женщина, подтянутая и статная, с крашенными в блонд волосами, собранными в строгий пучок, и тонкими губами, тронутыми презрительной усмешкой, казалась воплощением надменности. — Хироси? Здравствуй, — произнёс мужчина, оглядывая его с головы до ног. Хироси похолодел. Он помнил этих людей, их жадные глаза и циничные улыбки. Он знал правду: это была грязная сделка между родителями Фуюки и семьёй Ямагата, от которой Хироси тошнило и от последствий которой он до сих пор не мог избавиться. Внутри всё кипело от возмущения — как Тосэки смеют являться сюда, после того, что они сделали? С отцом он предпочитал это не обсуждать. Попытки были, но отец отмахивался, утверждая, что всё сделано ради продолжения рода Ямагата, и Хироси должен быть благодарен за Юто, за сохранение семейного имени. — Что вам нужно? — спросил Хироси ледяным тоном, стараясь сдержать гнев. — Мы…мы узнали, что у Фуюки были сложные роды. Вот, решили навестить его, поддержать сына, — ответила мать с наигранной улыбкой. — И, конечно…мы очень хотим увидеть нашего внука. Фуюки, услышав шум и почувствовав неладное, неторопливо вышел в холл. Стоило ему оказаться в холле, резкий запах марципана ударил в нос Хироси, выдавая весь спектр эмоций Фуюки: гнев, страх, отвращение. Брюнет замер, увидев ухмыляющиеся лица своих родителей. Его лицо исказилось от боли, отвращения и обиды. Он вспомнил все унижения, все оскорбления, все годы, когда они относились к нему как к обузе, пока не сбагрили в чужой дом, полный такими же психопатами, как и они, не навестив ни разу за пять лет, будто забыв о его существовании. — Что вы здесь делаете? — прошептал он, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Как вы посмели? — Фуюки! — воскликнула мать, бросаясь к нему. — Как ты вырос! Мы так скучали! Прости нас… Она попыталась обнять его, но Фуюки отшатнулся, словно от прикосновения прокажённого. Он не мог поверить, что они смеют говорить о прощении после всего, что они сделали. — Не трогайте меня, — сказал он тихо, но твердо. — Вы не имеете права здесь находиться. Не смейте даже приближаться ко мне. — Но, сынок… — начал отец, делая шаг вперёд. — Мы хотим помочь… — Уходите, — перебил его Фуюки. — Уходите сейчас же. Вы мне больше не родители. Вы предали меня. Вы отказались от меня. — Мы хотим увидеть нашего внука, — настаивала мать. — Мы заслуживаем этого. Мы всё-таки его семья! — Вы ничего не заслуживаете, — ответил Хироси, подходя к Фуюки и преграждая им рукой путь. Его имбирь смешался с марципаном, создавая удушливую атмосферу. — Ваш сын был фактически продан моему отцу. Вы знаете, как это было гнусно. И после этого вы хотите играть роль бабушки и дедушки? Вы лишили себя этого права много лет назад. — Это было сложное время, — попыталась оправдаться мать. — Ты не понимаешь! — Вы сделали выбор. И теперь вам придётся жить с его последствиями, — сказал Фуюки, вышагивая из-за спины Хироси, и в его голосе звучала горечь и решимость. — Убирайтесь. — Не будь таким жестоким, Фуюки, — упрекнул его отец. — Мы хотим наладить отношения. Мы сожалеем о том, что произошло. Мы хотим быть частью твоей жизни. — Слишком поздно. Слишком поздно для сожалений и прощения. Теперь у меня есть…есть ребёнок, и в его жизни нет места для вас. Уходите. Родители Фуюки стояли, ошеломлённые его словами. В их глазах мелькнула обида, но Фуюки не смягчился. Он знал, что прощение невозможно, что это предательство он не сможет забыть никогда. Они нанесли ему рану, которая никогда не заживёт. — Хорошо, — наконец сказала мать, в голосе звучала оскорбленность. — Мы уйдём. Они развернулись и ушли, оставив Фуюки и Хироси в звенящей тишине. Фуюки опустил голову и сжал плечи руками, чувствуя, как всё его тело дрожит от пережитого нервного потрясения. Тяжело было увидеть этих нелюдей спустя столько лет. Хироси подошёл к нему и попытался обнять его, предложить утешение. Фуюки почувствовал прикосновение и мгновенно отстранился, не желая никакой близости. Ему хотелось спрятаться, исчезнуть. — Спасибо, — сказал Фуюки отстранённо. — Я… я в порядке. В этот момент в холле появилась Акеми с проснувшимся Юто на руках, собираясь сообщить им, что они уходят на короткую прогулку в сад. Увидев Фуюки, Юто что-то провякал и протянул ручки к нему, словно чувствовал его подавленное состояние. Фуюки, поколебавшись, сначала взглянул на улыбнувшуюся Акеми и, когда она подошла ближе, неумело взял сына на руки, пытаясь сдерживать дрожь в пальцах. Он почувствовал маленькое тельце, прижатое к нему, но не ощутил ничего, кроме чувства долга и какой-то внутренней пустоты. Фуюки смотрел на Юто, на его маленькое личико, на его большие глаза. Он видел в нём не отражение себя, а лишь напоминание об утраченной свободе, о своей сломанной жизни. Но смотрел уже без прежней горечи. Теперь это была, скорее, тихая печаль. — Я буду… заботиться о тебе, — шёпотом сказал Фуюки, обращаясь к сыну. — Я должен. С болью смотря на него, Хироси осознал: возможно, это и не начало новой главы, а лишь продолжение старой, полной недосказанности, долга и обречённости. Что им всем ещё много предстоит преодолеть, прежде чем они смогут стать настоящей семьей. Что у Фуюки внутри живёт такая боль, неизвестно, сможет ли он когда-нибудь снова что-то почувствовать. Однако Хироси не перестанет надеяться, что однажды Фуюки полюбит и его, и Юто, и сможет стать счастливым.