Дочь Царёва.

23 апреля 1988 года. Казань. Вторник. Утро было какое-то спокойное. Я проснулась от того, что за окном очирикали воробьи — ну прямо как заведённые. Сквозь щель в шторе пробивался серый свет, день обещал быть прохладным, но без дождя. Я ещё немного полежала, посмотрела на потолок. Там трещина, и люстра криво висит, одна лампочка перегорела. Вчера пытались заменить, но цоколь не подошёл. Мурат сказал, что купит новую на рынке. Мелочь, а приятно — квартира потихоньку становится нашей. В квартире пахло свежим хлебом. Мурат с утра сбегал в булочную, молодец. И ещё немного табаком — Мар курит на лестничной клетке, чтобы я не дышала, но запах всё равно просачивается. Я уже привыкла. Братьев дома не было. Мар ушёл на завод договариваться о работе — Кирилл Александрович обещал помочь. Мурат — в седьмую больницу, знакомиться с главврачом. Я осталась одна. Встала, натянула джинсы, свитер. Волосы в хвост собрала — привычное движение. Проверила, на месте ли ножи. Два — под свитером на поясе, остальные в сумке. Я теперь без оружия вообще не выхожу. Не потому что ищу приключения, а потому что чувствую — в этом времени спокойная жизнь только кажется безопасной. На кухне чайник остыл, но я всё равно налила кружку. Откусила хлеба. Всё просто, тихо. Как будто я всегда здесь жила. Подошла к окну. Двор как двор. Серый, будничный. Бабки на лавке сидят, семечки лузгают — их голоса даже сквозь стекло слышно. Пацаны в футбол гоняют у гаража. Качели скрипят. Где-то радио играет, то ли «Маяк», то ли местное. Никто из них не знает, что через несколько лет здесь будет твориться такое… Я смотрела на этих мальчишек и думала: кто из них доживёт до девяностых? Кто сядет? Кого убьют? Но я отогнала эти мысли. Не сейчас. В дверь позвонили. Открываю. На пороге стоят Адидас Младший и Ералаш. Оба в спортивных кофтах, с портфелями в руках. И оба побитые. У Марата губа разбита — верхняя, слева, уже запёкшаяся. Под глазом синяк — фиолетовый, к краям жёлтый. У Миши — царапина на скуле, от виска до подбородка, и рука замотана бинтом поверх тряпки. — Ты не занята? — спрашивает младший Марат и отводит взгляд. — Мы сегодня прогуливаем. Покажем тебе. Я вижу, что он старается не смотреть на меня долго. И Миша прячет улыбку в воротник. Они оба знают, зачем пришли. Я тоже знаю, но виду не подаю. — Да, пойдём, — говорю, натягивая куртку. — Только записку братьям оставлю. Написала Марку карандашом на листке: «Ушла с пацанами, покажут район. Вернусь к вечеру. Бике». Прилепила скотчем к холодильнику. Спустились во двор. Воздух свежий, пахнет мокрой землёй и прелыми листьями. Где-то вдалеке отбойный молоток стучит — дорогу ремонтируют. Я на секунду зажмурилась, привыкая к свету. — А чего это вы такие битые? — спрашиваю, хотя примерно догадываюсь. Выходим за пределы двора, сворачиваем к гаражам. — Вчера с пацанами с «Разъеда» пересеклись на нейтралке, — отвечает Миша нехотя. Он идёт справа, чуть впереди. — Слово за слово — вмазали друг другу. Ничего серьёзного. — Зато теперь они знают, что Универсам не сдаёт назад, — усмехается младший Марат и тут же морщится — губа болит. Он трогает её пальцами, смотрит на кровь, вытирает о джинсы. — Их пятеро было, нас трое, — добавляет Миша. — А мы их разогнали. Так что синяки — это награда. — Награда за глупость, — говорю я. Они оба с удивлением на меня смотрят. Потом младший Марат хмыкает: — Ты как наша классная. Только молодая и красивая. — Комплимент засчитан, — отвечаю. — Но от драки вас это не спасёт. — А кто сказал, что мы хотим спасаться? — Миша пожимает плечами. — На районе без драк не выжить. Я молчу. У меня внутри всё холодеет. Я знаю, что такие драки будут только хуже. Что через год они перестанут быть «слово за слово» и начнут резать, стрелять, убивать. Но вслух говорю только: — Вам бы в травмпункт. — А мы там уже были, — Миша усмехается. — Медсестра сказала, что если ещё раз придём, запишет в хулиганы. — И записала бы? — А мы больше не попадёмся, — отвечает младший Марат, и в его голосе появляется что-то почти взрослое, почти опасное. Он ускоряет шаг, обгоняет меня и сворачивает в арку между домами. — Сюда, — бросает через плечо. — Сначала теплотрубу покажу. Идём через дворы. Я пытаюсь запомнить маршрут — повороты, подъезды, ржавые гаражи. Всё здесь похоже: пятиэтажки с облезлой краской, тополя, лавочки с выцветшими надписями. Но пацаны ориентируются легко, как рыбы в воде. — Теплотруба — это наша магистраль, — объясняет Миша. — По ней можно быстро перебраться из одного квартала в другой. Если кто чужой зайдёт на нашу территорию, мы через трубу обходим и бьём с тыла. — Ты прямо военную стратегию описываешь, — замечаю я. — А это и есть война, — отвечает младший Марат, не оборачиваясь. — Только за честь района. Наконец выходим на пустырь. Посреди него, уходя вдаль, тянется бетонная теплотруба. Она над землёй на полметра, местами покосившаяся, краска облупилась. Ржавые скобы торчат вверх — когда-то здесь была лестница. Вдоль трубы валяются битые бутылки, окурки, старые покрышки. — Вот она, — с гордостью говорит младший Марат. Он легко запрыгивает на трубу, пробегает несколько шагов, балансируя, потом спрыгивает обратно. — По ней до самого гастронома можно пройти, — добавляет Миша. — Сверху лучше видно. Если кто чужой — сразу заметишь. Я смотрю на эту трубу. Какая-то нелепая бетонная кишка посреди пустыря. Но для этих пацанов она — линия фронта, путь отступления, торговая артерия. — А если кто-то с другой стороны тоже по ней идёт? — спрашиваю. — Тогда будет драка, — просто отвечает младший Марат. — Кто кого скинет. — И часто? — Бывает. Но мы обычно первыми замечаем. У нас Лампа — он как сурок, везде пролезет, всё увидит. Вспоминаю того мелкого парня из сериала. Лампу. Ему лет двенадцать, не больше. А уже в разведчиках. Идём дальше. Минуем ещё один двор, пацаны сворачивают к невзрачному одноэтажному зданию с выцветшей вывеской «Комиссионный магазин». На витрине — пыльные хрустальные вазы, радиоприёмник с выбитой сеткой, куча какой-то одежды. — Комиссионка, — Миша кивает на дверь. — Там вещи продают. Наши иногда туда сбывают… ну, найденное. — Украденное, — поправляю я. — Какая разница, — пожимает плечами младший Марат. — Главное, что деньги. Двести рублей за хорошую кожанку можно выручить. Или за магнитофон. — А менты не приходят? — Приходят, — усмехается Миша. — Но продавец свой. Он всегда говорит, что купил вещь на рынке. А если менты настойчивые — мы его предупреждаем, и он на недельку закрывается. Смотрю на обшарпанную дверь. За ней — целая экономика на краденом. И это здесь норма. — У нас весь район так живёт, — говорит младший Марат, будто читая мои мысли. — Не мы первые, не мы последние. Сворачиваем за угол, и перед нами — больница. Серое мрачное здание в четыре этажа, колонны у входа облупились. Над дверью красный крест и вывеска «Городская больница №7». У входа курят санитары в засаленных халатах, лениво переговариваются. — Седьмая, — говорит Миша. — Туда лучше не попадать. — Но если сильно изобьют — везут сюда, — добавляет младший Марат. — Нас уже возили. Он говорит это буднично, как о походе в гастроном. У меня горло сжимается. — Вас? — переспрашиваю. — Вас избили так, что в больницу? — Первый раз, когда только в группировку вступали, — отвечает Миша. — Старшие проверяли. Три дня в травматологии лежали. Бабушка плакала. — А второй раз? — С «Хади Такташ» пересеклись, — младший Марат сплёвывает на землю. — Их было много. Нас мало. Но мы выстояли. Нормально, зажило. Смотрю на их лица. Мальчишеские, ещё не обветренные по-настоящему. У младшего Марата подбородок упрямый, губы тонкие. У Миши — мягче, но взгляд жёсткий. Им по четырнадцать. Они уже в мясорубке, а даже не понимают этого. Или понимают, но уже не могут выйти. — А сейчас, — говорит младший Марат, оживляясь, — главное. Он ведёт меня в соседний двор, между двумя пятиэтажками. Здесь тише, глуше. Окна выходят на север, во дворе ни души. Только гаражи-ракушки вдоль стены и старая бетонная коробка у самого забора. — Наша «Коробка», — с гордостью произносит он. Дверь обита ржавым железом, висит на одной петле. Младший Марат дёргает её, она со скрипом открывается. Внутрь ведёт бетонная лестница вниз. Пахнет сыростью, плесенью, табаком. — Спокойно, не бойся, — говорит Миша, видя мою заминку. — Здесь только свои. Перешагиваю порог, спускаюсь. Коробка — подвальное помещение с низким потолком. Стены серые, бетонные, кое-где ободранные, с граффити. Вдоль стен — набросанные матрасы, старые покрывала, ящики из-под бутылок. В углу — железная бочка, перевёрнутая вверх дном, служит столом. На ней — пепельница из консервной банки, полная окурков. — Устраивайтесь, — младший Марат кивает на матрасы. Миша сразу плюхается на один из них, вытягивает ноги. Я остаюсь стоять, рассматриваю стены. На одной, самой большой, чёрной краской написано: «УКК». Буквы жирные, с размашистыми росчерками. Под ними — корона, нарисованная баллончиком, и две перекрещённые стрелки. — Универсам Короли Казани, — расшифровывает Миша. — Наша метка. Провожу пальцами по шершавому бетону. Под слоем пыли чувствуется чужая сила — энергия молодости, злости, отчаяния. Здесь собирались, обсуждали, делили добычу. Здесь принимали решения, которые потом стоили кому-то жизни. — Это наше место, — говорит младший Марат, стоя у входа. — Никому не говори. Даже братьям. — Они не скажут, — отвечаю. — Им это не нужно. — А тебе нужно? — спрашивает он, прищурившись. Молчу несколько секунд. — Я хочу понимать, где живу. И с кем. — С нами, — просто говорит Миша. — Теперь ты с нами. Не спорю. Потому что он прав. Выходим из Коробки на свет. Глазам нужно время, чтобы привыкнуть. Жмурюсь, стою. Потом идём к теплотрубе — на этот раз не показывать, а сидеть. Младший Марат закуривает, прислонившись к бетонной стенке. Миша тоже, присев на корточки. Я отказываюсь. Сигареты я взяла только один раз — в ту ночь, когда мы с братьями поняли, что перенеслись в прошлое. Мне не нужно повторять. Дым напоминает мне о пожаре, о взрыве, о том, что мы потеряли. — Слушай правила, рыжая, — начинает младший Марат, выпуская дым в небо. — Первое: не ходи одна за теплотрубу после девяти. Там чужая территория. — «Разъезд»? — уточняю. — И не только, — Миша качает головой. — «Хади Такташ» тоже там ошивается. И у «Перваки» маленькая часть есть. Если увидят одну — спросят «с какого района». Не ответишь — изобьют, а то и хуже. Ответишь неправильно, дерзко или соврешь — тоже. — А если скажу, что из Универсама? — Тогда, может, отпустят, — пожимает плечами младший Марат. — А может, нет. Девчонок они не трогают, иногда. Могут ударить просто так, чтобы унизить. — Я ничья не сестра и не девушка, — отвечаю ровно. — У меня два брата, но они взрослые, и их здесь никто не знает. — Вот и держись от других пацанов подальше, — говорит Миша. Молчу. Я уже с ними. Сама того не выбирая. — Второе, — продолжает младший Марат. — Если кто спросит «ты чья?», отвечай «нейтральная, из Москвы». Это самое безопасное. Или называй Универсам, но тогда тебя могут втянуть. И тогда нам надо будет тебя познакомить с нашими пацанами, они у нас ровные. — Хорошо. Решу позже, что именно буду говорить, — отвечаю. — Решай, — он усмехается. — Только не говори потом, что не предупреждали. — Третье, — Миша загибает ещё один палец. — Если ты с нами, то не мусрись. То есть не сдавать нас да и других пацанов. — Четвёртое, — добавляет младший Марат. — Никогда не ходи ночью одна. Никогда не открывай дверь незнакомым. Всегда узнавай кто это. Знай станешь вафлёршей, все кто хочет будут тебя использовать. Слушаю и запоминаю. Всё это я уже видела в сериале — мальчишки объясняют друг другу «понятия». Но слышать из уст тех, кто живёт здесь и сейчас, совсем другое. У правил есть лица. И запах табака. И ссадины на скулах. — А за что вас вообще уважают? — спрашиваю. — Марат затушивает бычок о бетон. — За силу, — говорит он. — И за верность. Если ты свой — мы за тебя горой. Если предал — ответишь. Жёстко. — И ты готов убить? — спрашиваю прямо. Он смотрит мне в глаза. Долго. Потом отвечает: — Пока нет. Но если надо будет — да. Миша опускает взгляд. Он не спорит. Я понимаю, что этот разговор они уже вели между собой. И решение приняли. Идём дальше. Пацаны показывают, где живут. Младший Марат — в той самой квартире, где мы ночевали в первый вечер. Дом тот же, что и мой. Третий подъезд, четвёртый этаж. — Вон там, — он кивает на окно с жёлтыми занавесками. — Моя комната. Видишь, кактус на подоконнике? Мама заставляет ухаживать. Говорит, что мальчик должен уметь заботиться о живом. — А ты ухаживаешь? — Поливаю раз в неделю, — признаётся он. — Он ещё жив. Значит, нормально. Миша живёт в соседней пятиэтажке, через дорогу. Окна выходят во двор — третий этаж, вязаные салфетки на стёклах. — Родители умерли когда я был маленьким, — говорит он. —Меня бабушка воспитывает. Всегда меня ждёт. Единственное могу гулять хоть до утра, главное предупредить её. — И гуляешь? — спрашиваю. — А то. Вчера до часу ночи в качалке сидели. Сутулый пришёл, рассказывал про разборки с «Разъездом». Сказал, что скоро большая движуха будет. — Какая движуха? — Не знаю, — пожимает плечами Миша. — Но Сутулый редко ошибается. Вспоминаю Сутулого — Илью Сутулова, шестнадцать лет. Высокий, сутулый, лицо в мелких шрамах. В сериале его почти не показывали, но я знаю, что он станет одним из тех, кто поведёт пацанов. И что через пять года попадёт в тюрьму. — А другие? — спрашиваю. — Кто еще у вас есть? — Ема — Даниил Емарёв, ему семнадцать, — отвечает младший Марат. — Сильный, но глуповат. Зато если ударит — не встанешь. Лампа — Альберт Лампочкин, двенадцать лет. Мелкий, шустрый. Он у нас в разведке. Всех знает, везде пролезет. Фонарик всегда с собой носит, отсюда и кличка. — Он не боится? — Он боится, — честно говорит Миша. — Но не показывает. Сказал, что если бояться, то лучше дома сидеть. А дома скучно. Ещё много кого. Я только про скорлупу немного рассказал. Улыбаюсь уголком губ. Ещё немного бродим по району. Пацаны показывают нейтральную территорию. Школа, детский сад, ДК и все больницы, которые есть в городе. — Здесь в прошлом месяце одного пацана ножом порезали, — равнодушно говорит Марат, когда мы проходили мимо гаражей. — Выжил, но хромать будет. — А того, кто порезал? — А того свои же сдали, — Миша сплёвывает. — Мусорам. Теперь в колонии. И те и те. — И правильно, — говорю я. Пацаны переглядываются, но ничего не отвечают. Солнце начинает клониться к закату. Небо розовеет, тени становятся длинными. Возвращаемся к моему подъезду. — Ну, давай, — говорит младший Марат, останавливаясь у двери. — Завтра в школу. — Не опаздывайте,— отвечаю. — Хорошо, — усмехается Миша. — Ради тебя придем вовремя. Он машет рукой и идёт вперёд. Марат задерживается на пару секунд. — Ханбике… — начинает и замолкает. — Что? — Ничего, — мотает головой. — Просто… ты сегодня смеялась только один раз. А надо чаще. Тебе идёт улыбка. — Спасибо, Марат, — говорю мягко. — Увидимся. Он кивает и быстро идёт догонять Мишу. Смотрю ему вслед. Его фигура — ещё подростковая, угловатая — скрывается за углом дома. Поднимаюсь в квартиру. Братья ещё не вернулись. Снимаю куртку, сажусь на диван и смотрю в стену. Сегодня я увидела их мир. Драки. Правила, написанные кровью. И мальчишек, которые ещё не знают, что их ждёт. Я знаю. И от этого болит голова и ноет в груди. Где-то внизу хлопает дверь подъезда, слышу голоса братьев. Звук ключей в дверном проеме. — Бике! — крикнул Мар ещё из коридора. — Ты дома? — Да, — отозвалась я, ставя стакан. — На кухне. Они зашли вместе, как всегда — Мар чуть впереди, Мурат следом. Мар сразу скинул куртку на стул — не глядя, куда попадёт. Потянулся, хрустнул шеей, провёл рукой по волосам. Он был уставшим — под глазами залегли тени, на лбу морщинка, которую я замечала только когда он очень сильно уставал. Костюм — чёрные брюки, белая рубашка с расстёгнутым воротом — сидел на нём хорошо, но выглядел так, будто его мяли весь день. Мурат повесил свою куртку аккуратно на вешалку, которую мы вчера прикрутили к стене. Он всегда был более собранным, более спокойным. Врачебная привычка — всё должно лежать на своих местах. Одет он был так же, как и Марат. — Как день? — спросил Мурат, заглядывая в кастрюлю на плите. — Чай будешь? — Буду, — ответила я. — Я с пацанами гуляла, они мне район показывали. — С какими пацанами? — Мар напрягся сразу. Я заметила, как его брови сдвинулись, а плечи чуть поднялись. Он сел на стул, положил локти на стол. — С Маратом и Мишей. Которые снизу живут. Ну, которые нас в первый день приютили. — А-а, эти, — он чуть расслабился. Откинулся на спинку стула. — Нормальные вроде пацаны. Только битые почему-то ходят. — Потому что вчера дрались с «Разъездом», — сказала я. Мурат разлил чай по кружкам. Заварка была крепкой, почти чёрной. Он поставил кружку передо мной, потом перед Маром. Сам сел напротив, сложил руки на столе. — И что, часто они дерутся? — спросил он. — Постоянно, — ответила я. — Это здесь норма. Если не дерёшься — тебя не уважают. А если не уважают — могут и побить просто так, для профилактики. — Дикие дети, — сказал Мар, отхлебнув чай. Поморщился — горячий. — Им бы в школу ходить, а они по трубам лазают, морды друг другу разбивают. Хотя мы такими же были. — Они и в школу ходят, — ответила я. — Но сегодня прогуляли. Показывали мне Коробку. — Что за Коробка? — спросил Мурат. Я помолчала секунду, подбирая слова. — Место сходок. Хоккейная площадка во дворе. Есть еще качалка, она в соседнем дворе. Там у них штаб. Стены разрисованы, матрасы набросаны, пахнет табаком и сыростью.на стене там большая надпись — «УКК». Универсам Короли Казани. Эта надпись по всему району. Типо обозначение территорий. Братья переглянулись. Коротко, как будто спрашивая друг у друга, как на это реагировать. — Бике, — Мар поставил кружку на стол. Она стукнула о дерево громче, чем он наверняка хотел. — Ты только не влезай в это. Пожалуйста. Мы не для того здесь, чтобы ты в группировках ошивалась. — А для чего мы здесь? — спросила я тихо. — Ты можешь мне ответить? Он не ответил. Отвёл взгляд. — Мы не приехали, — сказал Мурат. Он говорил спокойно, размеренно, как будто объяснял пациенту диагноз. — Нас сюда перенесло. И мы здесь, чтобы выжить. И чтобы ты была в безопасности. — В безопасности? — я усмехнулась. — В Казани 1988 года? Среди группировок, драк, ножей, заточных? Среди пацанов, которые в двенадцать лет уже знают, как ударить, чтобы не убить, но чтобы надолго запомнили? Вы сами-то в это верите? Мар молчал. Он смотрел в кружку, водил пальцем по ободку, стирая невидимую пыль. На его руке — старая татуировка, весы, на одной чаще весов череп,  на другой перо. Она виднелась из-под рукава рубашки. У Мурата тоже есть на руке. Знак хирурга. Они сделали их в день получения диплома. — Ладно, — сказал он наконец. — Давай по делу. У меня новости. Я подняла голову. — Кирилл Александрович устроил меня на завод «Казаньоргсинтез», — начал Мар. — Юристом в отдел кадров. Оформление завтра с утра. Зарплата — триста пятьдесят рублей в месяц. Говорит, через полгода можно будет повышение получить, если не завалю. — А ты не завалишь? — спросила я. — Я юрист четыре года как, — он усмехнулся. — С дипломом, который папа напечатал в типографии и заверил печатью настоящего вуза. Думаю, справлюсь. — А меня в седьмую больницу, — добавил Мурат. — Хирургом. Ставка — четыреста рублей. Главврач сказал, что у меня отличные документы и опыт впечатляющий. — Он не спросил, где ты работал раньше? — Спросил. Я сказал — в Москве, в частной клинике. Он кивнул. Время сейчас такое, никто особенно не проверяет. Лишь бы бумаги были в порядке и руки не дрожали. Я кивнула. Папины поддельные дипломы сработали идеально. Он знал, что делал. Он всегда знал. — А я? — спросила я. — А ты в школу, — сказал Мар. — В десятый класс. К той же, где учатся твои новые знакомые. Директор уже в курсе, Кирилл Александрович с ним договорился. В понедельник идёшь. — В какую школу? — Тридцать вторую. Это через два двора от нас. Марат и Миша тебя проводят, они обещали. — Они в седьмом классе, — заметила я. — Какая разница? — пожал плечами Мар. — Здание одно. Им по пути. Да и присмотрят за тобой — мало ли что. — Я сама могу за собой присмотреть, — сказала я, но без злости. — Знаю, — ответил Мар. — Но так спокойнее. Я замолчала. Школа. Снова школа. В моём времени я почти закончила одиннадцатый класс, готовилась поступать на криминалиста в МГУ. А здесь — опять десятый, опять новые учителя, новые одноклассники, новая жизнь. И аттестат, который мне на самом деле не нужен, потому что я уже всё знаю. Но без него — никуда. В этом времени без бумажки ты никто. — Бике, — Мурат поймал мой взгляд. — Ты чего? Загрустила? — Так, — ответила я. — Думаю. — О чём? Я помолчала несколько секунд. Собралась с мыслями. Потом посмотрела на них обоих — прямо, в глаза. — Скажите честно. Вы уже думаете, как войти в криминал здесь? Мар замер. Рука с кружкой застыла на полпути ко рту. Мурат перестал крутить свою кружку — пальцы замерли на фарфоре. В комнате стало очень тихо. — Что? — переспросил Мар. Голос у него стал ниже, почти шёпотом. — Я знаю вас, — сказала я. — Я выросла с вами. Я видела, что вы делали в Москве. В той жизни. Хоть вы и скрывали это. Я говорила спокойно, без надрыва, но каждое слово падало на стол, как камень. — Марат — юрист, который крышевал левые сделки. Который за десять минут мог найти лазейку в любом договоре. Который знал всех судей и прокуроров в лицо. Мурат — хирург, который оперировал бандитов без документов, без паспортов, без полисов. Который вытаскивал пули на кухне и зашивал раны в подвалах. Я перевела дыхание. — Вы оба были по уши в папиных делах. С самого детства. С тех пор, как увидели, как он убивает человека в заброшенном доме. Вы не умеете жить иначе. Это не упрёк. Это факт. — Мы умеем, — тихо сказал Мурат. Он смотрел на свои руки — длинные пальцы хирурга, спокойные, уверенные. — Не умеете, — я покачала головой. — И я не осуждаю. Я просто хочу знать правду. Вы уже думаете, куда пристроиться? К кому подмазаться? К Универсаму? К Первакам? К Хади Такташ? Или создадите свою группировку, как папа когда-то? — Бике, прекрати, — Мар повысил голос. Я видела, как заиграли желваки на его скулах. — Нет, не прекращу. — Я подалась вперёд, упёрлась локтями в стол. — Потому что я хочу знать, кого мне терять через год. Или через два. Вы полезете — я знаю. Вопрос — когда. И во что это выльется. А еще я хочу быть вашим тылом, как когда то мама. Тишина. Густая, как кисель. Мар сжал челюсть так, что я услышала скрежет зубов. Мурат смотрел в пол, на линялый коврик, который мы купили за три рубля у старушки на рынке. — Мы не ищем приключений, — сказал наконец Мурат. — Мы просто хотим жить спокойно. Работать. Зарабатывать. Чтобы ты ни в чём не нуждалась. — Спокойно? — я усмехнулась. — В этом городе? В это время? Спокойно не получится. Вас либо втянут силой, либо вы сами влезете, потому что станет скучно или покажется, что вы можете сделать лучше. Я просто хочу, чтобы вы мне сказали правду. Без этих «мы не ищем приключений». Мар поднял голову. Глаза у него были злые. Не на меня — на себя. На то, что я права. — Хорошо, — сказал он. Выдохнул, шумно, как после долгого забега. — Правда. Он провёл рукой по лицу, откинулся на спинку стула. — Мы думаем, что если нас тронут — мы ответим. Мы не будем сидеть сложа руки и ждать, пока кто-то придёт и заберёт то, что мы имеем. Мы умеем стрелять. Умеем драться. У нас есть оружие. У нас есть документы. У нас есть деньги. Мы — не лёгкая добыча. — Но вы не будете нападать первыми? — спросила я. — Обещаем, — сказал Мурат. Он наконец поднял глаза. — Не будем первыми. Никого не тронем, пока не тронут нас. Честно. — Папа тоже так начинал, — тихо сказала я. — «Не будем первыми. Будем только защищаться». А потом он стал Царём Перваков. А потом его убили. И маму убили. На моих, на наших глазах. У меня голос дрогнул на последних словах. Я не плакала — слёзы кончились. Но голос всё равно предательски сел. Братья замолчали. В комнате стало тихо-тихо. Слышно было, как на кухне капает вода из крана — кап, кап, кап. Как за окном проехала машина, шурша шинами по мокрому асфальту. Как где-то в соседней квартире заиграло радио — тихо, не разобрать. Мар встал. Подошёл ко мне, обнял. Крепко, как в детстве, когда я боялась грозы и забегала к ним в комнату. От него пахло табаком, потом и тем самым одеколоном «Саша», который он покупал в Москве на Арбате. От Мурата, когда он подошёл следом, — йодом и чем-то больничным. — Мы постараемся быть умнее, — сказал Мар в мои волосы. — Для тебя. И для мамы с папой. Для их памяти. — Обещаем, — тихо добавил Мурат. Я не плакала. Но внутри всё кипело. Я знала, что это обещание не сдержат. Не потому что братья плохие. А потому что этот город, это время, эти улицы — они перемалывают всех. Рано или поздно. Папу перемололи. Их — тоже. Вопрос только — когда. — Ладно, — сказала я, отстраняясь. — Верю. Пока верю. Мурат положил руку мне на плечо, сжал слегка. — А ты, Бике? — спросил он. — Ты сама не думаешь туда лезть? — Нет, — ответила я. — Не думаю. Я не хочу убивать. Хотя если вы влезете, то и я. Это была правда. И неправда одновременно. Я не хотела убивать. Я никогда не хотела. Но я уже убила Хаски. Помню каждую деталь: как нож вошёл в шею, как кровь толчками вытекала из горла, как его глаза — один голубой, другой чёрный — смотрели на меня сначала со злостью, потом с удивлением, потом пустотой. Я убила его не потому, что хотела. А потому что он убил моего отца. И если бы ситуация повторилась — я бы сделала это снова. Хотя я вру. Я хотела его убить. Отомстить. Но я не хотела искать приключений. Не хотела влезать в группировки. Не хотела становиться частью этой мясорубки. Но хотела бы спасти некоторых людей. — Хорошо, — Мар кивнул. — Тогда договорились. Никто никуда не лезет. Живём тихо, работаем, ты учишься. А там посмотрим. — А там посмотрим, — повторила я. Мы ещё посидели на кухне. Мар рассказал про завод. Как его встретили в проходной, как провели по цехам. Огромные пространства, запах масла и металла, станки, которые грохочут так, что голоса не слышно на расстоянии вытянутой руки. — Там женщины работают, — сказал он, — худые, злые, в косынках. Смотрят на меня как на белоручку. Но начальник цеха — дядька нормальный. Сказал, что если я быстро въеду в местные порядки, то через пару месяцев могу рассчитывать на прибавку. — А местные порядки — это что? — спросила я. — Это когда нужно закрывать глаза на то, что часть продукции уходит налево. И когда нужно не задавать лишних вопросов про документы на сырьё. Я такие вещи с детства умею, папа научил. Мурат рассказал про больницу. Старые корпуса, облупившаяся краска, коридоры, пахнущие хлоркой и бедностью. Медсёстры в белых халатах, вечно уставшие, с красными от недосыпа глазами. — Инструменты старые, — сказал он. — Некоторые ещё с пятидесятых. Бинтов не хватает, перевязочный материал экономят. Но хирурги — хорошие. Один дядька, фронтовик ещё, учил меня завязывать узлы одной рукой. Говорит, это в жизни пригодится. — Пригодится? — спросила я. — Всякое бывает, — усмехнулся он. — Вдруг вторую руку оторвёт. Мы помолчали. Я не стала уточнять, где и при каких обстоятельствах хирургу могут оторвать руку. Потом братья ушли в свою комнату. Я слышала, как Мар сказал что-то Мурату — тихо, не разобрать. Потом скрипнула кровать, потом тишина. Я осталась одна. Села на диван, поджала ноги под себя, укуталась в плед. За окном уже совсем стемнело. Фонарь горел, жёлтый, тусклый, с большим ореолом света, в котором кружились мелкие мошки. Во дворе ни души — только качели пустые, чуть покачиваются на ветру, только где-то лает собака, только далёкий гул поезда. Я думала о пацанах. О Марате. Тот, который смотрит на меня так, будто я что-то значу. Который пришёл сегодня утром, хотя можно было не приходить. Который сказал: «Ты сегодня смеялась только один раз. А надо чаще». У него ещё голос ломается иногда, когда он волнуется. Он это ненавидит. О Мише. Тот, который потерял родителей и живёт с бабушкой. Который говорит о ней спокойно, без жалости к себе, но я видела, как он опустил глаза, когда сказал: «Меня бабушка воспитывает». У него на рукаве выцветшая траурная ленточка, которую он носит уже много лет. О Сутулом. Илье Сутулове, шестнадцать лет. Высокий, сутулый, лицо в мелких шрамах. В сериале его почти не показывали, мельком. Но я знала — от братьев, от папы — что такие, как он, становятся костяком группировок. И что через пять лет он попадёт в тюрьму за разбой. Надолго. О Еме. Данииле Емарёве, семнадцать лет. Сильный, почти взрослый, но какой-то по-детски глуповатый. Он будет драться, потому что умеет только это. И однажды — я знала — он не встанет. О Лампе. Альберте Лампочкине, двенадцать лет. Мелкий, шустрый, с вечно горящими глазами и фонариком в кармане. Он будет везде пролезать, всё видеть. И однажды увидит то, от чего не сможет оправиться. Замкнётся в себе навсегда. О других. Турбо, Зима. Адидас. Кощей. Другие. Я знала их судьбы. Не все подробности, но достаточно, чтобы понимать: большинство из них не доживут до тридцати. А те, кто доживут, будут сидеть или хромать, или пить, или смотреть в одну точку пустыми глазами. И я не знала, что с этим делать. В сериале они были фоном. Статистами. Теми, кто выходит на разборки и уходит в тень. Но здесь они были живыми. С разбитыми губами, с синяками, со своими глупыми шутками и детскими ещё лицами. Они смеялись. Они боялись. Они хотели жить. — Я не смогу вас всех спасти, — прошептала я в пустоту. — Но хотя бы попробую. Никто не ответил. В коридоре скрипнула дверь. Шаги босиком по коридору — Мар вышел покурить на лестничную клетку. Потом щелчок зажигалки, глубокий вдох, выдох. Я слышала, как он вздыхает — тяжело, устало. Как трет шею, разминая затекшие мышцы. — Мар, — позвала я тихо, — Ты чего не спишь? Он замер. — Не спится. Иди сюда. Он вернулся, сел на край дивана. В темноте я видела только силуэт — широкие плечи, опущенную голову. — Скажи, — спросила я. — Ты правда веришь, что у нас получится? Жить тихо? Никуда не лезть? Он молчал долго. Так долго, что я уже подумала — не ответит. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но попробовать стоит. — А если не получится? — Тогда будем решать по ходу. Как всегда. Я кивнула, хотя он вряд ли видел. — Иди спать, Бике, — сказал он. — Завтра суббота. Можем выспаться. Он встал, пошёл к себе. Остановился в дверях. — Бике. — М? — Ты у нас сильная. Сильнее, чем думаешь. Помни это. — Помню, — ответила я. Он ушёл. Я осталась одна. Лёг на диван, укрылась пледом с головой. Плед пах нафталином — мы купили его на рынке за пять рублей, он был старый, но тёплый. Я зажмурилась. Завтра пятница. Можно никуда не спешить, выспаться, днём сходить на рынок с братьями, купить ещё посуды и, может быть, занавески. А в понедельник — школа. Новая школа. Новые одноклассники. Новые учителя. Новая жизнь. Где-то внизу, под моим окном, кто-то засвистел — протяжно, три ноты. Свой. Или чужой? Я уже не могла отличить. 25 апреля 1988 года. Казань. Знаете, как бывает? Вроде только вчера проснулась в чужой квартире, а уже прошла неделя. Дни потекли сами собой, как вода из крана — не остановишь. Я не скажу, что привыкла. Привыкнуть к чужому времени невозможно. Но я перестала вздрагивать от каждого хлопка двери и перестала проверять ножи по десять раз на дню. Ограничилась двумя. До сих пор не чувствую безопасности. Братья уходили рано утром, возвращались, когда уже темнело. Мар рассказывал про завод — какие-то интриги, начальник цеха пытался подсунуть ему левые документы, а он сделал вид, что не заметил. «Пока пусть думают, что я свой», — сказал он. Я сразу поняла, что он уже начал свою игру. Мурат пах больницей — йодом, хлоркой, усталостью. За неделю он провёл две операции, одну сложную, с кровотечением. Пациент выжил. Главврач похлопал его по плечу и сказал, что из него выйдет толк. Мурат потом полдня ходил довольный, как кот, которого накормили сметаной. Я… я просто жила. Училась ждать. Несколько раз выходила во двор. Сутулый кидал мне «Здорова, рыжая!», я кивала. Ема пытался шутить про мою «московскую походку» — я не обижалась, но один раз ответила что-то колкое, он засмеялся и отстал. Лампа подбегал каждый день и просил показать часы. Я показывала, он ахал, как будто видел их в первый раз. Флешбек. Это было в один из тех первых дней, когда я только начала выходить во двор одна. Братья были на работе, квартира пустая, и я решила сходить в магазин за хлебом , молоком и за какой-нибудь вкусняшкой. Двор был почти пустой — только пацаны у гаража курили. Я уже знала их в лицо: Сутулый, Ема, Лампа. Но близко не подходила — не до них было. Я вышла из подъезда, сжав в кармане мелочь, и направилась через двор к гастроному. Солнце уже садилось, тени удлинялись, воздух пах сыростью и прелыми листьями. Я шла быстро, глядя себе под ноги. И вдруг сзади раздался свист. Протяжный, наглый, как в старых фильмах про хулиганов. Я сразу поняла — мне. — Рыжая! А ну обернись! Я не обернулась. Продолжила идти, только шаг чуть ускорила. — Эй, я кому сказал! — голос стал ближе, настойчивее. Я замедлила шаг, но не остановилась. Только сжала кулаки в карманах. Сутулый — Илья, высокий, сутулый, с вечно взъерошенными волосами и лицом в мелких шрамах — пересёк мне дорогу и встал напротив, широко расставив ноги, руки в карманах. За ним топтались Ема — здоровенный, с бычьей шеей и простодушным лицом — и Лампа — мелкий, шустрый, с вечно бегающими глазами. Ема ухмылялся, Лампа смотрел во все глаза, переводил взгляд с меня на Сутулого и обратно. — Ты новенькая, да? Я раньше тебя не видел. А вот недавно начал замечать тебя с Маратом — Сутулый окинул меня взглядом с ног до головы, задержался на лице, потом на фигуре. — А ничего такая. Хорошенькая. Я молчала. Смотрела ему в глаза. Не отводила взгляд, но и не вызывала. — Чего молчишь? Язык проглотила? — он усмехнулся, показав неровные зубы. — Я, может, познакомиться хочу. Ты мне понравилась. Он сделал шаг ближе. От него пахло дешёвым табаком — «Примой» — и потом. И ещё чем-то кислым, то ли нестиранной одеждой, то ли просто двором. — Будешь со мной ходить? Я тебя в обиду не дам. У нас тут свои порядки, а я… — он запнулся, подбирая слова. — Я тебя защитить смогу и не обижу. — Не буду, — сказала я спокойно. Голос не дрогнул. Он не ожидал. На секунду растерялся, моргнул, потом лицо потемнело. — Чего? Ты чё, рыжая, борзеешь? Я тебе по-хорошему предлагаю. — А я по-хорошему отказываю, — ответила я. — Отойди. И пошла дальше. Просто обошла его и двинулась к арке, за которой был гастроном. Я слышала, как Ема хмыкнул, как Лампа шепнул что-то, но не обернулась. — Да ты… — услышала я за спиной, и в голосе Сутулого прорезалась злость. — Стой, я сказал! Шаги. Быстрые, тяжёлые, по асфальту. Я не успела даже обернуться — его рука легла мне на плечо. Сзади. Пальцы вцепились в ткань куртки, дёрнули назад. — Слушай сюда, рыжая. Я сказал — будешь со мной… Я не стала ждать, что он скажет дальше. Всё тело среагировало само — как учили на тренировках. Развернулась резко, плечо ушло из-под его хватки, левая рука перехватила его запястье, правая толкнула локоть вверх. Одно движение — и он по инерции полетел вперёд, мимо меня, споткнулся о собственные ноги и рухнул на одно колено, больно ударившись о потрескавшийся асфальт. Не сильно. Но унизительно. Я отступила на шаг, встала в стойку — ноги на ширине плеч, руки расслаблены, но готовы. Сердце колотилось где-то в горле, но я старалась дышать ровно. Во дворе повисла тишина. Ема открыл рот и так и застыл. Лампа попятился, чуть не споткнувшись о бордюр. — Ты чё… — пробормотал Ема. — Ты чё, рыжая? Ты чё творишь? — Я ничего, — сказала я, отряхивая руки. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Это он меня тронул. Первый. Сутулый поднялся. Медленно, опираясь на колено. Лицо красное, в глазах — смесь злости, стыда и удивления. Он сделал шаг ко мне — но я не отступила. Только опустила правую руку к поясу, где под свитером были ножи. — Сутулый, стой! — раздалось сбоку. Младший Марат выскочил из подъезда — видимо, услышал шум или увидел в окно. Подбежал, встал между нами. Он переводил взгляд с меня на Сутулого и обратно, и на лице у него было написано: «Ну вот, начинается». — Вы чего? Она же своя! Я же говорил тебе — своя! Она над нами живёт, из Москвы, с братьями переехала. — Она меня… — Сутулый не договорил. Он потрогал колено, стряхнул пыль. — Она тебя толкнула? — спросил Марат, хотя уже всё понял. — Или ты первый полез? Сутулый молчал. Отвёл взгляд, сплюнул на асфальт. — Она нормальная, ровная девчонка — сказал Марат тихо, чтобы Сутулый слышал, но я всё равно разобрала. — Не лезь к ней. Понял? — Понял, — буркнул Сутулый, отряхивая штаны. Я стояла, не двигаясь. Смотрела на них всех — на Сутулого, на Ему, на Лампу, на Марата. Младший Марат перевёл взгляд на меня, вздохнул. — Бике, ты куда вообще шла? Я выдохнула, расслабляя плечи. — В магазин. Хлеб, молоко, сладкое. Братья ушли, дома есть нечего. Марат кивнул, потом повернулся к пацанам. — Слышали? Она в магазин. Проводим. Сутулый поднял голову, посмотрел на меня. Несколько секунд — оценивающе, но уже без прежней наглости. — Ладно, — сказал он неожиданно. — Проводим. Тут у нас всякое бывает. Одну лучше не пускать. Ема кивнул, потеребил лямку рюкзака. Лампа обрадовался: — А я знаю, где хлеб дешевле! Там, за гастрономом, ещё один ларёк есть. Я провожу! Я посмотрела на младшего Марата. Он чуть заметно кивнул — мол, можно, нормальные пацаны. — Хорошо, — сказала я. — Проводите. Мы пошли вчетвером — я, Марат, Сутулый, Ема, а Лампа носился впереди, показывая дорогу. Сутулый первое время шёл молча, только иногда бросал на меня короткие взгляды. Ема пытался шутить, но неуклюже. Лампа болтал без остановки. — А ты правда из Москвы? А у вас там метро красивое? А ты в нём ездила? А у вас группировки есть? — Есть, — отвечала я коротко. — И метро красивое. — А ты драться умеешь? — спросил Ема, когда мы свернули к гастроному. — Ты Сутулого уложила. Это сильно. — Не уложила, — поправила я. — Просто вывела из равновесия. Он сам не удержался. Сутулый хмыкнул, но не обиделся. — Ты, рыжая, с характером, — сказал он. — Я таких уважаю. Только не подставляйся. На районе за такое могут и ответить. — Я не подставляюсь, — ответила я. — Я защищаюсь. Марат шёл рядом и молчал. Но я чувствовала, что он доволен — что всё обошлось, что никто не пострадал. В магазине я купила хлеб, молоко, полкило колбасы и пачку печенья. Лампа помог донести пакет. Ема расплатился за себя жвачкой. Сутулый стоял у входа, курил, наблюдал. Обратно шли уже почти в темноте. Фонари зажглись — жёлтые, тусклые, с ореолами света. — Ну, рыжая, — сказал Сутулый у самого подъезда. — Бывай. Если что — ты знаешь, где нас найти. — Спасибо, что проводили, — ответила я. — А ты не боишься? — спросил Лампа, заглядывая мне в лицо. — Сутулого не боишься? Все его боятся. — Я никого не боюсь, — сказала я. — Но уважаю тех, кто уважает меня. Сутулый усмехнулся, покачал головой и махнул пацанам. — Пошли. Они ушли в сторону гаражей. Младший Марат задержался на секунду. — Ты сегодня рисковала, — сказал он. — А ты уже говорил, — ответила я. — И скажу ещё. Он мог ударить. — Не ударил бы. А если бы ударил, я бы с ним подралась. Марат вздохнул. — Ладно. Иди уже, а то холодно вечером. Конец флешбека. Марат… Адидас младший этот каждый день находил повод подойти. То спросить, не нужно ли помочь донести сумки. То рассказать, что вчера случилось на районе. То просто постоять рядом, помолчать. Я отвечала коротко, вежливо, без лишнего. Но он всё равно приходил. Каждый день. Без пропусков. Миша был тише. Он просто кивал издалека и шёл своей дорогой. Но один раз, когда я сидела на лавочке и читала учебник по литературе (Чехов, скука смертная, господи), он сел рядом и сказал: «Ты необычная». Я спросила: «Почему?». Он помолчал, потом ответил, что незнает. Я не нашлась, что сказать. НЕ говорить же ему правду. Мы посидели ещё немного, потом он ушёл. 26 апреля 1988 года. Казань. Рынок. В пятницу утром Мар сказал: «Надо форму тебе купить, да и школьные принадлежности». Мы оделись и пошли. Рынок был в получасе ходьбы. В будний день народу меньше, чем в выходные, но всё равно — толкучка. Пахло мясом, дешёвой парфюмерией, потом. — Держись рядом, — сказал Мар, когда мы вошли в торговые ряды. — Я не маленькая, — фыркнула я. Но он уже не слышал — его внимание привлёк лоток с кожаными куртками. Он как ребёнок, честное слово. Мурат повёл меня в другой конец рынка, где торговали одеждой для школьников. Пахло новой тканью, кожей и ещё чем-то сладковатым — тут же продавали домашние пирожки. — Вам что? — спросила продавщица в вязаной шапке, грызя семечки. — Форма нужна? Для девочки? Платьев много, вон висят, выбирай. Платья висели на плечиках — коричневые, почти одинаковые. Полушерстяные, с длинным рукавом, хлопковые, с короткими рукавами. Я взяла одно, посмотрела на свет — ткань плотная, швы ровные. — Сколько? — спросил Мурат, взяв в руки другое платье. — Платье — пятнадцать, — сказала продавщица. — Фартук белый — три пятьдесят. Воротнички отдельно, пятьдесят копеек простые, кружевные — рубль. — Дорого, — покачал головой Мурат. — Ну так идите в магазин, — усмехнулась она. — Там очереди с ночи, да и дефицит. У меня всё есть, берите сразу. Подошёл Мар, молча посмотрел на платья, кивнул: — Берём два платья. Тёплое и легкое. Белый фартук. И два воротничка — кружевные. — И туфли, — напомнила я. — И туфли, — согласился он. Мы перешли к другому прилавку. Продавец — дядька с усами, в фартуке — сразу заулыбался: — Для школы? Для девочки? Вот смотрите, лодочки, кожа натуральная. На маленьком каблучке. Пятнадцать рублей. Я примерила. Туфли сидели хорошо, хотя чуть жали в подъёме. — Тесновато, — сказала я. — Разносите, это кожа, — отмахнулся продавец. — А вот — парадные, на большом каблуке. В них только на линейку или праздник. Восемнадцать рублей. Я примерила и эти — сидели идеально. — Берём те и другие, — сказал Мар. — Тридцать три рубля за всё? Не дорого? — Двадцать восемь, — быстро сказал продавец. — Идёт? — Идёт. Я посмотрела на брата: — Ты с ними не торгуешься? — Уже сторговал, — усмехнулся он. — Он хотел тридцать пять. Мурат тем временем отсчитал деньги продавщице — два платья, два фартука, два воротничка вышли почти на тридцать три рубля. В общей сложности потратили шестьдесят один рубль на одежду — почти половина зарплаты рабочего за месяц. Но у нас были деньги, и экономить не хотелось. Купили так же ранец и канцелярию. Купили ещё банты — белые, большие, кружевные, по пятьдесят копеек, и чёрные ленты. И колготки, капроновые. Всего одну пачку, целых 15 рублей, ужасно дорогие. Хорошо, что я перед поездкой взяла с собой несколько пачек капроновых колготок, чулок, простых разноцветных колготок на всякий случай Домой возвращались с огромными сумками. Мар нёс канцелярию, Мурат — одежду, мне как обычно ничего де дали поднимать. — Теперь точно как настоящая школьница советских времен, — сказал Мар, когда мы поднимались по лестнице. — А кто ненастоящая? — спросила я. — Ты ненастоящая, — усмехнулся он. — В смысле, не местная. Но форма поможет. Вечером я примерила всё. Платье село идеально — юбка чуть выше колена, рукава впору. Белый фартук с кружевным воротником сделал меня похожей на отличницу. Туфли на маленьком каблуке были удобными, на большом — изящными. Я покрутилась перед зеркалом. — Вылитая ученица, — сказал Мурат, проходя мимо с чашкой чая. — Только взгляд не ученический. — А какой? — Умудрённый опытом. Как у старой училки. Я запустила в него подушкой. Попала. Он только засмеялся. 27 апреля 1988 года. Казань. Суббота. В субботу мы никуда не ходили. Братья отдыхали — Мар лежал на диване с газетой, Мурат возился на кухне, готовил что-то вкусное. Пахло луком и мясом. Я сидела в своей комнате, листала учебники. Десятый класс, алгебра, физика, химия — всё это я уже проходила. Но здесь были свои формулировки, свои задачи. Пришлось переучиваться, и это бесило. — Бике, — заглянул Мар. — Ты будешь с нами обедать? — Да, сейчас. Мы сидели за столом втроём — как в старые добрые времена, когда мама ещё была жива. Не хватало её голоса, её смеха. Но я старалась не думать. — Завтра воскресенье, — сказал Мурат. — Можем сходить в кино. «Маленькую Веру» показывают. — Говорят, там сцены откровенные, — заметил Мар. — Не для тебя. — Для меня уже всё можно, — ответила я. — Мне семнадцать. — Восемнадцати нет, — отрезал Мар. — Значит, не всё. Мы поспорили немного, но в кино не пошли — Мурата вызвали в больницу, у пациента началось осложнение. Мар ушёл с ним, сказал, что поможет с документами. Я осталась одна. Сидела на подоконнике, смотрела во двор. Пацаны гоняли мяч. Младший Марат был среди них — я узнала его по синей олимпийке. Он поймал мой взгляд, махнул рукой. Я махнула в ответ. Потом спустилась во двор, посидела на лавочке. Ко мне подбежал Лампа. — Ханбике, ты же из Москвы? — спросил он, присаживаясь рядом. — Да. — А у вас там тоже группировки есть? — Есть, — ответила я. — Но другие. — А какие? — Более жестокие. Там стреляют, а не кулаками машут. Лампа округлил глаза. — А ты стреляла? — В мишени, — сказала я. — Не в людей. Папа учил. Он, кажется, не поверил, но спорить не стал. — Сутулый сказал, что если ты захочешь с нами быть, то есть с Универсамом, то Старшие не против. Ты смелая. И красивая, — добавил он, покраснев. — Спасибо, Лампа, — я улыбнулась. — Я подумаю. Он убежал обратно в игру. Я посидела ещё немного, потом поднялась домой. Вечером я разложила форму на стуле. Коричневое платье, белый фартук, воротничок, телесные капроновые колготки, туфли. Банты. Мурат зашёл в комнату, посмотрел. — Будешь самой красивой в классе, — сказал он. — Конечно, — ответила я. — Но мне не нужно внимание. Мне нужно, чтобы меня не трогали. — Тогда держись скромнее. Не лезь в разговоры про родителей, не рассказывай про Москву. Будь как все. — Как все — это как? — спросила я. — Не выделяйся. Отвечай на уроках хорошо, но не отлично. Дружи со всеми, но не близко. — Ты говоришь как шпион, — усмехнулась я. — Так и есть, — он не улыбнулся. — Мы здесь чужие. Я кивнула. Он был прав. Ночью я долго не могла уснуть. Ворочалась, смотрела в потолок. За окном светил фонарь, на стене дрожала тень. Я думала о завтрашнем дне. О школе, учителях, одноклассниках. О Сутулом, который смотрел как на диковинку. О Марате, который задерживался на секунду дольше, чем нужно. О братьях, которые волновались больше меня. — Всё будет хорошо, — прошептала я в темноту. Никто не ответил. 28 апреля 1988 года. Казань. Понедельник. Проснулась засветло, будильник звенел громкой трелью. За окном воробьи орут — ну прямо как заведённые. Небо серое, но без дождя. Внутри — какое-то щекотливое волнение, как перед экзаменом. Хотя экзаменов я не боялась никогда. Боялась я другого — быть чужой среди своих. Встала, натянула форму. Платье село идеально, воротничок пришила вечером, старательно выводя стежки. Белый фартук завязала сзади большим бантом. Туфли на маленьком каблуке — не жмут, слава богу. Волосы я решила сегодня не в хвост собирать. Сделала мальвинку — верхнюю часть подколола невидимками, а с боков выпустила несколько прядей, чтобы смягчить лицо. Банты не стала надевать — они какие-то слишком пионерские, что ли. Вместо этого взяла две тонкие атласные ленточки — белую и нежно-голубую — и аккуратно вплела их в собранные волосы. Получилось скромно, но красиво. Ленточки чуть свисали до плеч, и когда я поворачивала голову, они шевелились. Посмотрела в зеркало. На меня смотрела настоящая советская школьница. Коричневое платье, белый фартук, аккуратная причёска. Но глаза... глаза были какие-то тусклые. Уставшие. Слишком взрослые для семнадцати лет. Я вздохнула и полезла в косметичку. Хорошо, что я догадалась захватить её из Москвы. Маленькая, чёрная, кожаная — подарок мамы на прошлый день рождения. Она не исчезла, когда мы попали сюда, хотя другие современные вещи пропали. Телефон, наушники, зарядка — всё будто растворилось. А косметичка осталась. Может, потому что мамина? Или потому что я её почти не выпускала из рук в тот последний день? Не знаю. Но я была благодарна. Достала тени. Светло-бежевые, почти телесные, с лёгким шиммером. Нанесла на веки подушечками пальцев — так лучше растушёвывается. Потом коричневый карандаш — мягкий, не чёрный, чтобы не выглядело вульгарно. Тонкая линия вдоль верхнего века, чуть толще у внешнего уголка. Нижнюю не трогала — с ней глаза кажутся меньше. Тушь взяла самую обычную, не водостойкую. Провела два раза по ресницам — хватит, они у меня и так длинные. Расчесала брови щёточкой. Они у меня от природы густые, рыжеватые, в тон волосам. Ничего красить не стала — только причесала, уложила. Консилером замазала небольшие покраснения на подбородке и следы от недосыпа под глазами. Сразу стало свежее. Потом румяна — чуть-чуть, самые светлые, розоватые. Нанесла на яблочки щёк, растушевала к вискам. Губы подвела карандашом — не ярким, близким к естественному цвету. Сверху намазала гигиеническую помаду. Блестеть не будет, но и не обветрятся. Я откинулась от зеркала, посмотрела на себя целиком. Лицо стало живее, свежее. Не накрашенная кукла, а просто ухоженная девочка. Глаза уже не казались такими тусклыми — может, от консилера, может, потому что я сама себе понравилась. — Вылитая отличница, — сказала я своему отражению. — Только отличницы обычно не носят ножи под юбкой. И усмехнулась. Косметичку закрыла, убрала в сумку. Рядом с тетрадями и бутербродом. На всякий случай. Мало ли что. — Бике! — крикнул Мар из кухни. — Иди завтракать, а то опоздаешь! — Я не опаздываю, — ответила я, выходя. — Я вообще никогда не опаздываю. — А мы — да, — усмехнулся Мурат, намазывая масло на хлеб. — Но сегодня специально встали пораньше, чтобы на тебя посмотреть. — И как я? — спросила я, повернувшись перед ними. Мар окинул меня взглядом с ног до головы. — Выглядишь как отличница, — сказал он. — Только взгляд — как у снайпера. Постарайся не напугать учителей. — Я буду паинькой, — ответила я. — Если только меня не заденут. — Бике, — Мар отложил хлеб. — Мы не в 21 веке. Не лезь в драки. Вызовут родителей — а у нас тут паспорта липовые. Лишние вопросы нам ни к чему. — То есть ты разрешаешь драться, если никто не узнает? — спросила я. Мар вздохнул, махнул рукой. — Ты меня на слове ловишь. Просто будь осторожна. Пожалуйста. — Ладно, — сказала я. — Постараюсь. Мурат сунул мне в сумку яблоко и бутерброд. — Не голодай. Если кто обидит — сразу говори. — Вы придёте в школу разбираться? — я подняла бровь. — Вы же не родители. И выглядите на двадцать пять, а не на тридцать пять. Только хуже сделаете. — Тоже верно, — согласился Мурат. — Тогда просто звони. Хотя мы все равно пойдем разбираться, мы все же твои опекуны. — Договорились, — кивнула я. Допила чай, подхватила сумку. — Ну, я пошла. — Марат и Миша внизу ждут, — сказал Мар. — Мы видели в окно. — Конечно, ждут, — усмехнулась я. На улице свежо, но не холодно. Солнце только начинало подниматься над крышами. У подъезда стояли младший Марат и Миша. Оба с портфелями. У Миши — старый, дерматиновый, потёртый. У Марата — новенький, чёрный. Синяк у Марата уже пожелтел, почти сошёл. Губа зажила — только маленькая белая полоска осталась. Мишина царапина тоже затянулась. Увидев меня в форме, они оба замерли. — Ого, — сказал Миша. — А ты… как с картинки. — С какой? — спросила я. — С пионерской, — он смутился. — Ну, с плаката. Только галстука пионерского не хватает. Марат молчал. Смотрел, потом быстро отвернулся. — Идём, — сказал он хрипловато. — А то опоздаем. Мы шли через дворы, мимо гаражей. Я посередине, они по бокам. — У нас первый урок физра, — сказал младший Марат. — Мы с Мишей можем и прогулять, если надо. — Зачем? — спросила я. — Чтобы тебя в столовую сводить. — Я не маленькая, справлюсь. — Знаю, — он пожал плечами. — Но мало ли. — У тебя в портфеле что? — спросил Миша, кивая на мою сумку. — Тетради, ручки, бутерброд, яблоко. Всё как у людей. — Для самообороны , что-нибудь есть? — тихо спросил Марат. Я посмотрела на него. Он смотрел прямо. — Есть, — ответила я так же тихо. Он кивнул. Подошли к школе. Здание типовое — трёхэтажное, облупленное, с выцветшим гербом. На крыльце курили старшеклассники — человек пять, все в чёрных куртках, с наглыми лицами. Среди них — Сутулый. Стоит, прислонился к колонне, лениво тянет сигарету. Увидел меня, прищурился. — О, новенькая! — сказал громко. — Рыжая, с первым днём! Остановилась, кивнула посмотрела ему прямо в глаза. Сутулый узнал меня, кивнул. — Ну-с... с первым днём в этом аду под названием школа. — Выпустил дым в сторону. — Ладно, проходи. Если что — обращайся. — Спасиба. Обращусь, — ответила я и пошла к дверям. Младший Марат крикнул в спину: — Если что — мы на первом этаже, кабинет семьнадцатый. Приходи, если захочешь сбежать. Я обернулась, улыбнулась: — Спасибо. Внутри пахло мелом, дешёвым мылом и капустой из столовой. Коридоры узкие, стены выкрашены в бледно-зелёный, портрет Ленина на самом видном месте. Нашла кабинет — 34, «10 «А»». Дверь приоткрыта. Изнутри голоса — звонкие, любопытные. Толкнула дверь, вошла. За партами человек пятнадцать — остальные прогуливают. На меня обернулись все. — Здравствуйте, — сказала громко. — Я новенькая. Царёва Ханбике. — Царёва? — переспросил кто-то с заднего ряда. — Фамилия редкая. — Да, — ответила я. В классе затихли. Вошла Марья Васильевна — сухая женщина лет пятидесяти, с пучком седых волос и очками на цепочке. Окинула меня взглядом, кивнула. — Царёва, садитесь. У нас свободно на третьем ряду у окна. Я села. Соседка слева — девочка с косичками — улыбнулась. — Привет, — прошептала она. — Я Лена. Ты правда из Москвы? — Правда, — ответила я шёпотом. — А почему переехала? — Родители погибли. Переехали с братьями. Начать новую жизнь. Лена округлила глаза, но лезть с расспросами не стала. Тактичная оказалась. Марья Васильевна начала урок физики — законы Ньютона, всё просто, я это проходила два года назад. Делала вид, что слушаю. Прозвенел звонок. Я вышла в коридор. Лена — за мной. — Пойдём в столовую, покажу. Столовая в подвале, пахнет котлетами и киселём. Очередь небольшая. Я взяла компот и булочку, Лена — гречку с котлетой. В углу, за дальним столом, сидел Сутулый с двумя пацанами. Увидел меня, кивнул. Я кивнула в ответ. — Ты знаешь Сутулкина? — удивилась Лена. — Он же из группировки. — Знакома. Он живёт в соседнем дворе. — Осторожнее с ними, — понизила голос Лена. — Они никого не жалеют. — Я не с ними, — ответила я. — Просто знакома. Лена не стала спорить. Мы поели, поболтали. Она рассказала, что живёт с мамой и бабушкой, отец ушёл, когда ей было пять. Хочет стать учительницей. Боится выпускных экзаменов. — Ты же из Москвы, — сказала она. — У вас там всё по-другому. Вы умнее, наверное. — Не умнее, — сказала я. — Просто больше возможностей. А так везде одинаково. Она улыбнулась. Флешбек. Уже темнело. Фонари только зажигались, жёлтые, тусклые. У гаражей, возле теплотрубы, толпилось человек шесть-семь. Сутулый, Ема, Лампа — этих я уже знала. И ещё двое. Один — высокий, жилистый, с густыми кудрявыми волосами, которые падали на лоб. Зелёные глаза — внимательные, глубокие, без дешёвой бравады. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене гаража, крутил в руках зажигалку. Он выглядел так, будто мир принадлежит ему. Было чувство, что я лично знакома с ним. Другой — выше первого, выглядел худымс короткой стрижкой почти под ноль. Лицо спокойное, рассудительное. Сидел на корточках, щелкал семечки. — О, рыжая пришла, — сказал Сутулый. — Давай, знакомься. Это Зима. Зима поднял голову, посмотрел на меня. — Ханбике, — сказал он. — Марат рассказывал. — Хорошее или плохое? — спросила я. — Разное, — усмехнулся он и снова опустил глаза. — А это Турбо, — Сутулый кивнул на кудрявого. Турбо не протянул руку, не кивнул. Просто смотрел. Зажигалка в его руках щёлкнула раз, другой, третий. — Турбо, значит, — сказала я. — Прозвище как у игрушки. Он усмехнулся. Холодно, одними уголками губ. — А ты, рыжая, игрушек боишься? — Не боюсь, — ответила я. — Игрушки ломаются быстро. Между нами пробежала искра. Не та, от которой тепло — та, от которой может вспыхнуть пожар. — Ты смелая, — сказал он, отрываясь от стены. Шагнул ко мне — высокий, на голову выше. — Или глупая. — Я умная, — ответила я, не отступая. — Просто не боюсь таких, как ты. Он наклонил голову, прищурился. Зелёные глаза стали почти прозрачными. — Таких, как я? — Которые думают, что они хозяева мира, — сказала я. — А на деле — просто обычные. Лампа охнул и закрыл рот ладошкой. Ема присвистнул. Зима сказал спокойно: — Она тебя сделала, Турбо. Турбо смотрел на меня ещё секунду, пять, десять. Я не отводила взгляд. Внутри всё дрожало — он был пугающим. Но если отведу глаза — он никогда не будет воспринимать меня всерьёз. — Ладно, — бросил он наконец. — Посмотрим. Отошёл к стене, достал сигарету, закурил. Выдохнул дым в сторону — не в меня. Мелочь, но я заметила. Младший Марат подошёл тихо: — Ты с ума сошла? Он же любого порвёт. — Не любого, — ответила я. — И не меня. Потом мы сидели на лавочке. Пацаны травили байки, курили, смеялись. Лампа подсел ко мне: — А у тебя нож есть? — Есть, — шепнула я. — Покажешь? — В другой раз. Зима сидел на корточках, молчал. Потом сказал: — Турбо не злой. Он просто проверяет. Если ты выдержала — он запомнит. — Запомнит — и что? — Посмотрим, — усмехнулся Зима. — Может, уважать начнёт. Турбо стоял в стороне, курил, смотрел в небо. Иногда я ловила его взгляд — он смотрел на меня. Изучал. Я не отводила глаза. К вечеру разошлись. Младший Марат и Миша проводили меня до подъезда. — Ты сегодня рисковала, — сказал Миша. — А я не люблю, когда на меня смотрят сверху вниз, — ответила я. — Он запомнил тебя, — сказал младший Марат. — Это хорошо или плохо — пока не знаю. — Узнаем. Я поднялась в квартиру, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось — не от страха, от адреналина. Вспомнила его зелёные глаза, усмешку, его «посмотрим». — Посмотрим, — прошептала я. Я не знала тогда, что эта встреча изменит больше, чем я могла представить. Конец флешбека. История. Усатый дядька — Коновалов,— вызвал меня к доске. Спросил про реформы Петра Первого. Я рассказала — чётко, без запинки, даже добавила пару фактов, которые они ещё не проходили. Он удивлённо поднял бровь, поставил пять и сказал: «Молодец, Царёва». Кто-то засмеялся. Я села на место. Русский язык. Молодая учительница в вязаной кофте попросила написать сочинение на тему «Что для меня счастье». Я написала про семью. Про то, что счастье — когда есть, кого любить и кто любит тебя. Просто, тепло, немного грустно. Она прочитала, покачала головой, ничего не сказала. Уроки закончились в два. Я вышла на крыльцо — и увидела их. Марат и Миша сидели на парапете, болтали ногами. У них уроки кончились в час, они ждали. — Ну как? — спросил младший Марат, спрыгивая. — Нормально, — ответила я. — Даже пятёрку по истории получила. — Ого, — Миша присвистнул. — От самого Коновалова? Он никому пятёрки не ставит. — Значит, я особенная, — усмехнулась я. — Ты и так особенная, — тихо сказал Марат. Я сделала вид, что не расслышала. Идём домой. Я посередине, они по бокам. Молчим. И это молчание — не неловкое, а какое-то своё. — А после школы вы куда? — спросила я. — На собрание, — ответил Миша. — Сутулый будет? — спросила я. — Будет. И Ема, и Лампа, и Зима, и Турбо. Турбо. Я почему-то представила его зелёные глаза. И подумала: хорошо, что я не пойду. Наверное. Дома переоделась в джинсы и свитер. Форму аккуратно повесила на плечики. Братья пришли почти одновременно. Мар — уставший, с папкой бумаг. Мурат — спокойный, но в глазах усталость. — Ну, как школа? — спросил Мар, вешая куртку. — Нормально, — ответила я, разливая суп. — Пятёрку по истории получила. С Леной познакомилась. — А пацаны тебя проводили? — спросил Мурат. — Ага. Ждали после уроков. — Не отлипают? — Мар усмехнулся. — Не отлипают, — я тоже усмехнулась. — Но это даже хорошо. С ними никто не трогает. Мар рассказал про проверку на заводе, про то, как помог начальнику цеха подчистить бумажку. Теперь начальник ему должен. — В этом мире всё держится на личных услугах, — сказал Мар. — Чем больше людей тебе должны, тем больше возможностей. Мурат рассказал про операцию — аппендэктомию у двенадцатилетнего пацана. Анестезиолог напился перед операцией, пришлось самому считать дозу. — Инструменты старые, — покачал головой. — Но ничего, вырезали. Потом пили чай с пирогом от Диляры Азаматовны. Вкусный, с яблоками. — Бике, — сказал Мар. — В школе тебя никто не трогал? — Нет. Обращали внимание, только из-за того, что я новенькая. — А про фамилию? — Спрашивали. Сказали, что довольно редкая фамилия. Я просто согласилась. Мар кивнул, довольный. — Молодец. Держи язык за зубами. — Я не дура, — ответила я. — Знаю, — он усмехнулся. — Но напомнить не помешает. Братья ушли в свою комнату. Я осталась на кухне, допила чай, помыла посуду. Потом села на диван, поджала ноги, укуталась в плед. За окном темно. Фонарь горит жёлтым светом, под ним кружатся мошки. Качели пустые, чуть качаются от ветра. Я думала о сегодняшнем дне. Школа оказалась не страшной. Лена — хорошая девочка. Учителя — как учителя. И никто не лез. А ещё думала о Турбо. О его зелёных глазах, о том, как смотрел — с вызовом, с насмешкой, но и с любопытством. О том, как я ответила. О том, что Зима сказал: «Он запомнит». — Пусть запоминает, — прошептала я. Но внутри что-то дрогнуло. В коридоре скрипнула дверь. Мар вышел покурить на лестницу. Щёлкнула зажигалка, вздох. — Мар, — позвала я. — М? — Ты веришь, что у нас получится? Жить тихо, никуда не лезть? Он помолчал. Долго. — Не знаю, — сказал наконец. — Но попробовать стоит. — А если не получится? — Тогда будем решать по ходу. Как всегда. Я кивнула. — Иди спать, Бике. Завтра рано вставать. — А завтра что? — Завтра у тебя школа, у нас с Муратом работа с утра. Обычный день. В 1988 году. В чужом времени, в чужом городе, среди чужих людей, которые уже не кажутся такими чужими. — Спокойной ночи, — сказала я. — Спокойной ночи, маленькая. Я лежала на диване, смотрела в потолок. Трещина, люстра криво висит. Завтра надо напомнить Мурату про лампочку. Где-то на улице кто-то засвистел — протяжно. Свой. Я уже научилась различать. Закрыла глаза. Завтра новый день. Новая школа. Новая жизнь. И я в ней — просто Ханбике. Рыжая, упрямая школьница. О