Дочь Царёва.

21 апреля 1988 года. Казань. Сначала была пустота — серая, вязкая, как кисель. Я стояла босиком на холодном полу, но не чувствовала холода. Вокруг не было стен, не было окон. Только я и тишина. А потом появился звук. Глухой, ритмичный. Как капли воды, падающие на железо. Кап. Кап. Кап. Я повернула голову — и оказалась в ресторане «Лето». Всё было как в тот вечер. Золотистый свет люстр. Белые скатерти. Бокалы с соком. Мама улыбается, поправляет прядь волос. Папа достаёт часы — те самые, что теперь на моей руке. Он протягивает их мне. — Я взял их не просто так. Я хочу ответить, но не могу. Язык прилип к нёбу. А потом — хлопок. Не громкий. Глухой. Стекло у входа разлетается осколками. Кто-то кричит. Мамин рот открывается в беззвучном крике. На её платье расплывается алое пятно. Она падает. Медленно. Слишком медленно. — Мама! Я бегу к ней, но пол становится резиновым. Каждый шаг — как в болоте. Я не успеваю. Она уже на полу. Глаза открыты, смотрят в потолок. На шее — дырка. Кровь растекается по белому кафелю. — НЕТ! Я кричу, но звука нет. Только тишина. И папин голос откуда-то сбоку: — Царевна, горжусь тобой. Я оборачиваюсь. Его вытаскивают из машины — чёрной, смятой, с разбитыми стёклами. Он шатается. Кто-то держит его за плечи. Мужчина в куртке подходит вплотную. — Вот и конец тебе, Царь Перваков. Привет от Хаски. Хади Такташ. Выстрел. Папа падает. Лицом вниз. На асфальт. Я пытаюсь закричать, но из горла выходит только сиплый воздух. Я падаю на колени рядом с мамой. Её рука ещё тёплая. Я сжимаю её пальцы. — Не уходи... пожалуйста... не уходи... Картинка смазывается. Растекается, как акварель под дождём. И через секунду я уже не в ресторане. Я в том доме. Загородный дом. Территория Хади Такташ. Коридор длинный, с выцветшими обоями. Пахнет пылью, дешёвым табаком и страхом. Я бегу. Ноги несут меня сами. Я знаю, что будет дальше. Я уже была здесь. Но ничего не могу изменить. Шаги впереди. Быстрые. Сбитые. Я сворачиваю за угол — и вижу его. Хаски. — Ты, — говорит он хрипло. — Я, — отвечаю я. Моя рука тянется к поясу. Нож. Холодный, тяжёлый. Я чувствую его вес, как будто он настоящий. Он пытается убежать. Но я бросаю нож раньше, чем он делает шаг. Лезвие входит в шею. Точно. Без колебаний. Он хрипит. Кровь толчками вытекает из горла, заливает воротник куртки. Он падает на колени, потом на бок. Глаза ещё живые. Смотрят на меня. В них нет страха. Только злость. И удивление — что девчонка смогла. Я стою над ним. Смотрю. — Это за папу, — говорю я. Он дёргается. И замирает. Тишина. А потом — взрыв. Свет. Жар. Гул в ушах. Меня отбрасывает назад. Я лечу в пустоту, и часы на моей руке начинают светиться. Сначала слабо, потом всё ярче, ярче, пока всё вокруг не становится белым. — НЕ-Е-Е-Т! Я проснулась с криком. Он вырвался сам, без моего разрешения. Резкий, хриплый, как выстрел. Я сидела на кровати, вцепившись в простыню, и не могла остановиться. Крик перешёл в рыдания — не тихие, не сдержанные, а надрывные, детские, такие, от которых болит горло и грудь. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись. Лицо было мокрым от слёз и пота. Простыня подо мной промокла насквозь. Я не понимала, где я. Потолок низкий. Обои в цветочек. Чужой запах — нафталин, сушёные яблоки, табак. Чужая комната. Чужая кровать. — Где я?.. — прошептала я, но губы дрожали, и слова вышли неразборчиво. В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, быстрые. Дверь распахнулась. Марат. Он влетел первым, растрёпанный, в одной футболке и спортивных штанах. Глаза спросонья злые, но когда он увидел меня — сразу испуганные. — Бике! За его спиной — Мурат. Он не говорил ничего, просто шагнул в комнату следом. Мар сел на край кровати, не спрашивая, что случилось. Он просто обхватил меня за плечи и притянул к себе. Крепко. Так, что я почувствовала, как бьётся его сердце — часто, гулко, как моё. Мурат сел с другой стороны. Он не обнимал, он просто положил руку мне на голову, прижал к своему плечу. Его пальцы гладили мои волосы — медленно, успокаивающе, как в детстве, когда я боялась грозы. — Тише, тише, маленькая, — голос Мара был хриплым со сна, но мягким. — Мы здесь. Мы рядом. — Всё прошло, — добавил Мурат. — Это просто сон. Ты не одна. Я плакала. Не сдерживаясь, не вытирая слёзы. Вся боль, страх, усталость последних недель — смерть родителей, месть, погоня, взрыв, этот чужой мир — всё выходило наружу. Я уткнулась лицом в плечо Мара и рыдала так, будто внутри меня что-то разрывалось. Братья молчали. Они не говорили «не плачь» или «всё будет хорошо». Они просто держали меня. Их руки были тёплыми, живыми, настоящими. Я чувствовала, как Мурат тихо гладит меня по голове, как Мар сжимает моё плечо, будто боится, что я исчезну. Не знаю, сколько прошло времени. Пять минут? Десять? Полчаса? Я потеряла счёт. Но постепенно дыхание выровнялось. Слёзы закончились — не потому, что я успокоилась, а потому, что они просто кончились. Внутри стало пусто и тихо. Я шмыгнула носом и отстранилась. — ...Всё, — прошептала я. — Нормально. Просто сон. Мар посмотрел на меня долгим взглядом. Его глаза — голубые, как у мамы — были серьёзными и внимательными. Он не поверил, конечно. Но не стал давить. — Пойди умойся, — сказал он тихо. — Мы на кухне будем. Я кивнула. Они вышли, прикрыв за собой дверь. И только тогда я заметила, что в дверях кто-то стоит. Младший Марат и Миша. Они застыли на пороге, как два изваяния. Младший Марат сжимал косяк так, что побелели костяшки. Его лицо было бледным, глаза — круглыми от испуга. Он выглядел растерянным и каким-то очень юным, хотя был всего на три года младше меня. Миша стоял чуть позади, спрятав руки в карманы домашних штанов. Он смотрел в пол, но я видела, что он тоже напуган. Его губы были сжаты в тонкую линию. — Извините, — тихо сказал младший Марат. — Мы услышали крик. Думали, может, помощь нужна. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони. Кожа горела. — Всё в порядке, — сказала я. Голос сел, звучал чужо. — Правда. Не обращайте внимания. Он хотел что-то добавить — я видела, как он открыл рот, — но Миша тронул его за локоть. — Пойдём, — сказал Миша тихо. — Дадим ей прийти в себя. Младший Марат кивнул. Они вышли, и я услышала, как их шаги удаляются в сторону кухни. Я осталась одна. Комната была полутемной — только тонкая полоска серого утреннего света пробивалась сквозь щель между шторами. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на свои часы. Стрелки всё ещё стояли на 03:15:50. — Что ты такое? — прошептала я. Часы молчали. Я медленно встала. Ноги были ватными. Голова кружилась. Я сделала несколько шагов к двери, потом остановилась. Взгляд упал на небольшое зеркало, висевшее на стене рядом с платяным шкафом. Я подошла к нему. Из зеркала на меня смотрела девушка с красными, опухшими глазами. Огненно-рыжие волосы растрепались, торчали в разные стороны. Щёки были мокрыми, на футболке — тёмные пятна от слёз. Под глазами залегли тени. — Кто ты теперь? — спросила я своё отражение. Оно не ответило. Я повернулась и вышла в коридор. Ноги сами понесли меня в уборную.

***

Уборная. Здесь было тесно. Пахло хозяйственным мылом и сыростью. Я открыла кран. Вода была ледяной — наверное, ночью остыли трубы. Я подставила ладони под струю, зачерпнула и плеснула в лицо. Холод обжёг кожу. Я сделала это снова. И снова. Пока лицо не онемело. Потом я подняла голову и посмотрела в треснутое зеркало. — Даже сильным людям иногда можно плакать, — вспомнила я папины слова из письма. Я закрыла глаза на секунду. Вдохнула. Выдохнула. — Ты сильная, Бике. Ты справишься. Я собрала волосы в высокий хвост, поправила воротник футболки. Вытерла лицо чистым полотенцем, которое висело на крючке. Оно пахло чужим стиральным порошком — резко, с примесью лаванды. Я посмотрела на себя ещё раз. Лучше. Не идеально, но лучше. И вышла. Кухня. Пахло свежезаваренным чаем и жареным хлебом. На столе уже стояли кружки, тарелка с маслом, вчерашний пирог с яблоками (его Диляра Азаматовна, видимо, оставила «на утро»). Младший Марат жарил яичницу на большой чугунной сковороде. Миша нарезал хлеб. Мои братья сидели за столом. Мар — с кружкой в руках, задумчивый. Мурат — рядом, ковырял вилкой в тарелке. Когда я вошла, все замолчали. Повернулись ко мне. Я села на свободный стул между Маром и Муратом. Мар молча подвинул мне кружку с горячим чаем. Я взяла её в ладони — тепло разлилось по пальцам. — Ты как? — осторожно спросил младший Марат. Он стоял у плиты, лопатка замерла в руке. — Нормально, — я сделала глоток. Чай обжёг губы, но это было приятно. — Страшный сон приснился. Бывает. Младший Марат хотел что-то сказать — я видела, как его губы приоткрылись. Но Миша слегка качнул головой — не надо. И он замолчал. Повисла пауза. Её нарушил Мар. — Слушай, Адидас... — сказал он, ставя кружку на стол. — А где тут можно квартиру снять или купить? Мы, похоже, надолго. Младший Марат оживился. Напряжение в его плечах чуть спало. — В нашем доме есть варианты, — сказал он, переворачивая яичницу. — Соседи сверху как раз продают. Я с родителями поговорю, они лучше знают. — А цены какие? — спросил Мурат, отрезая кусок хлеба. — Папа говорил, однушка — три-четыре с половиной тысячи. Двушка — пять-семь. Трёшка — восемь-десять, а продают четырёхкомнатную— ответил младший Марат. Я слушала вполуха. Цифры казались нереальными. В моём времени на такие деньги даже комнату не купишь. Но здесь... Здесь это были огромные суммы. Зарплата рабочего — рублей двести-триста в месяц. Квартира за девять тысяч — целое состояние. — И сколько она стоит? — спросил Мар. — Одиннадцать, — сказал младший Марат. — Но это дорого. Там квартира большая, на всю семью. Мы переглянулись. Я знала, что Мар думает о том, о чём и я. У нас есть деньги. Те самые советские рубли, которые папа положил в чемодан. Пятьдесят тысяч. Он знал. Он всё знал. В этот момент из коридора раздался звонкий женский голос: — Марат! Мы дома! Что за чемоданы в прихожей? У нас гости? Младший Марат выронил лопатку. Она с грохотом упала на пол. — Мам, я сейчас всё объясню... Но было поздно. В кухню зашла Диляра Азаматовна, мама Марата Суворова. Диляра Азаматовна была красивой женщиной. Не молодой — ей было, наверное, лет тридцать пять-тридцать семь, — но ухоженной, с тонкими чертами лица и большими карими глазами, которые смотрели внимательно и немного строго. Тёмные волнистые волосы были уложены в аккуратный узел на затылке. На ней было тёмное шерстяное платье, скромное, но дорогое — видно, что женщина следит за собой и не экономит на одежде. Главное, что я заметила сразу: она была очень похожа на своего сына. Тот же разрез глаз, та же линия бровей, тот же изгиб губ. Младший Марат — вылитая мать, только с отцовским характером, наверное. Следом за ней в кухню вошёл Кирилл Александрович. Грузный мужчина с окладистыми усами, в хорошем костюме, но без галстука. Ворот рубашки расстёгнут, виднелась седая поросль на груди. Лицо у него было простым, крестьянским — широкие скулы, крупный нос, — но взгляд умный, оценивающий. Он окинул нас быстрым взглядом, задержался на секунду на братьях, потом на мне, потом на чемоданах в коридоре (я видела их через открытую дверь). — Здрасьте, — сказал он басом. — Здравствуйте, — ответил Мар, поднимаясь. — Извините за вторжение. Мы переночевали у вашего сына. На нас вчера напали, он предложил помощь. — Напали? — Диляра Азаматовна всплеснула руками. — Боже мой! Вы целы? — Всё в порядке, — ответил Мурат. — Несколько царапин, но это ерунда. Спасибо вашему сыну и Мише. Они очень помогли. — Садитесь, садитесь! — засуетилась Диляра Азаматовна. — Вы голодные? Марат, ты что, яичницу жаришь? Молодец. Сейчас я ещё пирог достану, у нас вчерашний остался... Она быстро включилась в роль хозяйки — достала из буфета тарелку с пирогом, нарезала его, поставила на стол. Кирилл Александрович молча сел во главе стола. Он не задавал вопросов, но я чувствовала, что он нас оценивает. Двое молодых людей из Москвы — взрослые мужчины и девушка-подросток с огненно-рыжими волосами и зелёными глазами. Дорогие чемоданы в прихожей. Непохожи на обычных туристов или командировочных. — Ханбике, — представилась я первой, чтобы снять напряжение. — Марат, — кивнул Мар. — Можно Мар. — Мурат, — добавил Мурат. — Марат, — улыбнулся младший Адидас. — Тёзка. — Мы уже договорились, — усмехнулся Мар. — Меня зовите Маром, чтобы не путать. Кирилл Александрович кивнул. Диляра Азаматовна разливала чай — чёрный, крепкий, с бергамотом. — А вы надолго к нам? — спросила она, подавая мне кружку. — На неопределённый срок, — осторожно сказал Мурат. — Хотим снять или купить квартиру. Ваш сын сказал, что соседи сверху продают. — Да, — кивнул Кирилл Александрович. — Трёхкомнатную. Вернее, четырёхкомнатную. Одиннадцать тысяч просят. Дорого, конечно, но квартира хорошая, с высокими потолками, кладовка есть. И соседи тихие — пенсионеры, на юг уезжают, к дочери. — Одиннадцать тысяч... — задумчиво протянул Мар. Я посмотрела на брата. Он не спрашивал меня, но я знала, что он думает. У нас есть деньги. Ровно пятьдесят тысяч советскими рублями — в маленьком кожаном чемодане, который папа готовил перед поездкой в Казань. Тогда я не понимала, зачем ему столько старых денег. Теперь понимала. — А можно посмотреть квартиру? — спросила я. Диляра Азаматовна и Кирилл Александрович переглянулись. — Почему нет, — пожал плечами Кирилл Александрович. — Соседи с утра ушли, но к обеду вернутся. Если хотите, схожу с вами, поговорю. Я их хорошо знаю. — Мы очень хотели бы, — сказал Мурат. — Чем раньше решим вопрос с жильём, тем лучше. Кирилл Александрович отпил чаю, крякнул. — А вы, если не секрет, кем работаете? В Москве кем были? Я напряглась. Но Мар ответил спокойно, почти расслабленно: — Я юрист. Вел гражданские дела, однако хочу перейти в криминальные. Мурат — врач-хирург. А сестра пока учится, хочет на криминалиста поступать. Кирилл Александрович поднял бровь. Юрист и хирург — серьёзные профессии. Не торговцы на рынке и не грузчики. Он посмотрел на Мара и Мурата повнимательнее. Действительно, у них были руки ухоженные, разговор грамотный, осанка прямая. Не бандиты с большой дороги, а люди, привыкшие к деньгам и порядку. — Хорошие профессии, — одобрительно сказал он. — У нас в Казани врачей уважают. А юристов... ну, юристы везде нужны. — А ваши родители? — спросила Диляра Азаматовна, ставя на стол вазочку с вареньем. — Они знают, что вы в Казани? Повисла пауза. Мар ответил первым: — Наши родители погибли. Недавно. Мы поэтому и уехали из Москвы — хотим начать новую жизнь. Он сказал это ровно, без надрыва, но я видела, как напряглись его пальцы на кружке. Диляра Азаматовна охнула, прижала руку к груди. — Ох, господи... Царствие им небесное. Простите, что спросила. — Ничего страшного, — сказал Мурат. — Вы не могли знать. Кирилл Александрович молчал. Он смотрел на нас троих — взрослых детей, оставшихся без родителей, с деньгами в чемоданах, без дома в чужом городе. Я не знала, что он думал. Но в его глазах появилось что-то вроде уважения. Или, может быть, сочувствия. — Молодые вы, — сказал он наконец. — А уже такие серьёзные. Родители, видать, хорошие были, если так воспитали. — Лучшие, — тихо сказала я. Диляра Азаматовна потянулась через стол и накрыла мою ладонь своей. Рука у неё была тёплой, мягкой, с аккуратным маникюром. — Держитесь друг за друга, — сказала она. — Семья — это главное. Я кивнула. У меня снова защипало в глазах, но я сдержалась. Не сейчас. Я уже выплакала всё, что могла, сегодня утром. Мы допили чай. Младший Марат пододвинул мне тарелку с яичницей — два яйца, поджаренные до хрустящих краёв. Я не была голодна, но взяла вилку. Надо есть. Силы нужны. Миша сидел тихо, почти незаметно. Он пил чай с вареньем, изредка поглядывая на младшего Марата, потом на меня. Его лицо было спокойным, но я видела, что он тоже нас рассматривает — по-своему, по-мальчишески, но внимательно. Разговор перешёл на цены, на квартиры, на районы. Кирилл Александрович рассказал, что в этом доме квартиры хорошие, стены толстые, соседи в основном свои, рабочие и служащие. — Криминала у нас нет, — сказал он с уверенностью. — Я сам порядок люблю. И сына учу. Младший Марат слегка напрягся. — Пап, ну хватит... — Что хватит? Правду говорю, — усмехнулся Кирилл Александрович. — Ты у меня парень серьёзный, не как некоторые шалопаи во дворе. Я заметила, как Миша и младший Марат переглянулись. В их взглядах было что-то общее — какая-то тайна, которую они не рассказывали родителям. Группировки. Универсам. Я знала, о чём они молчат. Но, конечно, не подала виду. — А сколько стоят однокомнатные? — спросил Мурат, возвращая разговор в практическое русло. — Три — четыре с половиной тысячи, — повторил Кирилл Александрович. — В зависимости от состояния и района. В центре дороже, у нас — среднее. Но квартира сверху четырёхкомнатная — одиннадцать. Дорого, но если брать сразу, можно поторговаться. Я с соседями поговорю, может, скинут. — А документы? — спросил Мар. — У нас пока нет прописки. Мы только приехали. Кирилл Александрович задумался. — Это проблема. Но решаемая. У меня есть знакомые в ЖЭКе. Если купите квартиру, прописку оформим. Деньги решают всё. Он сказал это спокойно, буднично, без намёка на что-то незаконное. Я поняла, что Кирилл Александрович — человек практичный. Не чиновник, не бандит, но умеет договариваться. С такими лучше дружить. — Тогда, если можно, сходим к соседям сегодня, — сказал Мурат. — Деньги у нас есть. Кирилл Александрович поднял бровь. — Вся сумма? — Да. Он помолчал. Потом кивнул. — Хорошо. Тогда не будем тянуть. Соседи вернутся к часу. Схожу с вами, представлю. Мы договорились. Диляра Азаматовна убрала со стола, загремела посудой. Младший Марат вызвался помочь, но она отмахнулась — «сиди, гости у нас». — А вы, девушка, — обратилась она ко мне, вытирая руки полотенцем. — Ханбике, красивое имя. Что оно значит? — «Дочь вождя» или «дочь царя», — ответила я. — Татарское. Папа назвал. Все его друзья в шутку звали его Царём из за фамилий. Царёв. — Царская дочь, — улыбнулась Диляра Азаматовна. — Подходит вам. Вы и правда похожи на принцессу. Только с характером. Я улыбнулась в ответ. Не знаю, что она имела в виду — может, мои манеры, может, одежду. Но мне было приятно. Кирилл Александрович надел пальто, достал из прихожей кепку. — Ну что, пойдём? Соседи уже, наверное, вернулись. Мы вышли в коридор. Я бросила взгляд на чемоданы — они стояли аккуратной стопкой у стены. Шесть штук. В одном из них — папины часы, письма, документы, оружие и пятьдесят тысяч рублей. Мар подошёл к самому маленькому чемодану, открыл его. Внутри, поверх аккуратно сложенных вещей, лежали пачки денег. Он взял одну, пересчитал, потом достал ещё несколько. — Девять тысяч, — сказал он. — Если договоримся. Кирилл Александрович посмотрел на деньги, но ничего не сказал. Только крякнул. — Ну, с богом. Мы вышли на лестничную клетку. Младший Марат остался в квартире — он сказал, что поможет матери, но я заметила, как он смотрел мне вслед. Только на секунду, быстро отвел взгляд. Мурат тоже это заметил. Он легонько толкнул меня локтем, когда мы поднимались по лестнице. — Кажется, у тебя появился поклонник, — прошептал он. — Не начинай, — ответила я так же тихо. — Ему четырнадцать. — Пятого апреля исполнилось, — уточнил Мурат. — Уже почти пятнадцать. Я закатила глаза. — Неважно. Не моё. И тем более мне смьнадцать. Мурат усмехнулся, но спорить не стал.

***

Квартира наверху оказалась просторнее, чем я ожидала. Высокие потолки — почти три метра, большие комнаты с широкими окнами. Полы паркетные, правда, местами вздулись. Обои в некоторых местах отклеились. Но в целом — хорошая, крепкая квартира. Сталинка, с толстыми стенами и хорошей планировкой. Хозяин — пожилой татарин в тюбетейке, сухонький, с живыми глазами — провёл нас по комнатам. — Четыре комнаты, кухня, кладовая, — перечислял он. — Ванна раздельная. Туалет отдельно. Окна во двор и на улицу. — И сколько хотите? — спросил Мар. — Одиннадцать тысяч, — ответил хозяин. — Но если сегодня отдадите — девять. Кирилл Александрович кивнул. — Люди хорошие, я за них ручаюсь. Хозяин посмотрел на нас — троих молодых людей с серьёзными лицами. — Деньги есть? — Есть, — сказал Мурат. — Наличными? — Да. — Тогда по рукам. Мы спустились вниз, взяли деньги. Когда Мар отсчитывал девять тысяч на кухонном столе при родителях младшего Марата, Диляра Азаматовна снова охнула. Кирилл Александрович молчал, но я видела, как он внимательно смотрит на купюры — настоящие, советские, с гербами и портретами Ленина. Хозяин написал расписку, отдал ключи. Договорились, что в понедельник пойдут в ЖЭК оформлять документы. — Заселяйтесь хоть сегодня, — сказал он. — Квартира пустая.

***

Мы остались втроём в новой квартире — я, Мар и Мурат. Пустые комнаты, голые стены, запах чужой жизни. Но это была наша. Я подошла к окну. Двор внизу был серым, обшарпанным. Качели скрипели на ветру. Пацаны гоняли мяч. Где-то играло радио. — 1988 год, — тихо сказала я. — Мы в 1988 году. В сериале... Слово пацана... Мар подошёл ко мне. — Ты уверена? Я повернулась к нему. Взяла его руку и положила себе на запястье — туда, где были папины часы. Они всё ещё показывали 03:15:50. — Ты чувствуешь? Они тёплые. Мар коснулся стекла. Его пальцы дрогнули. — Тёплые, — подтвердил он. — Они перенесли нас сюда, — сказала я. — И мы знаем, что будет дальше. Мурат сел на подоконник. — В каком смысле? — В прямом. Сериал «Слово пацана». Помнишь, мы смотрели? Это он. Казань, 1988год, на год раньше. Мы знаем, кто умрёт. Кто предаст. Кто выживет. Я знаю про Айгуль. Про Вову Адидаса. Про Жёлтого. Про то, чем всё закончится. Тишина. Часы на моей руке слабо блеснули — на секунду, не больше. — И теперь мы здесь, — добавила я. — Не случайно. Мар провёл рукой по лицу. — Ты хочешь сказать... мы можем изменить будущее? — Не знаю, — честно ответила я. — Но на часах написано: «Время не вернуть назад, можно лишь создать другую ветвь». Может, мы здесь для этого. Мурат молчал. Он смотрел на часы, на меня, на брата. — Тогда, — сказал он медленно, — нам надо быть очень осторожными. — И очень живучими, — добавил Мар. Я посмотрела на свои часы. Стекло треснутое, стрелки замерли. Но внутри — тихое, ровное тепло. — Мы справимся, — сказала я. — Должны. За окном зажглись первые фонари.

***

Мы не стали заселяться в тот же вечер. Хотя квартира была пустой, у нас не было ни постельного белья, ни посуды, ни еды. Диляра Азаматовна предложила остаться у них ещё на ночь, а завтра, в воскресенье, разобраться с переездом. — Негоже вам в пустых стенах ночевать, — сказала она твёрдо. — У нас места хватит. А завтра поможем с вещами. Мы согласились. Вечером мы сидели на кухне — уже вчетвером с Кириллом Александровичем и Дилярой Азаматовной. Младший Марат и Миша ушли во двор. Перед уходом Адидас младший бросил на меня быстрый взгляд — я делала вид, что не замечаю. Кирилл Александрович достал бутылку коньяка, налил себе и Мару. — За знакомство, — сказал он. — За знакомство, — ответил Мар. Выпили. Коньяк был дешёвым, резким, но Мар не поморщился — он привык к дорогому алкоголю, но умел пить любой. Мурат пить не стал — он за руль не садился, но просто не хотел. Врачи вообще редко пьют, особенно хирурги. — Вы, я смотрю, ребята серьёзные, — сказал Кирилл Александрович, отставляя рюмку. — Деньги у вас есть, голова на плечах. Но в чужом городе без поддержки трудно. — Мы понимаем, — кивнул Мар. — Поэтому и хотим остаться в вашем районе. Спокойно, тихо. — Тихий район у нас, — согласился Кирилл Александрович. — Но всякое бывает. Молодёжь шалит. Группировки там всякие... Вы слышали? Я напряглась. Мар ответил спокойно: — Слышали. Но мы не лезем в чужие дела. — И правильно, — сказал Кирилл Александрович. — Своя рубашка ближе к телу. Вы люди взрослые, сами разберётесь. Разговор перешёл на бытовые темы — где рынок, где магазины, где лучше покупать продукты, куда ходить в поликлинику. Диляра Азаматовна дала нам несколько советов — какие соседи хорошие, какие лучше обходить стороной. — А вы, — спросила она меня, — в школу пойдёте? Вам ведь семнадцать, наверное, десятый класс? Я замялась. В моём времени я заканчивала одиннадцатый класс, готовилась поступать. А здесь... Здесь я могла пойти в школу, но зачем? Я и так знала программу. Но сидеть без дела тоже не хотелось. — Наверное, буду готовиться к поступлению в институт, — сказала я. — В десятый пойду, аттестат нужен. — В КГУ? — спросил Кирилл Александрович. — Или в медицинский? — На криминалиста, — ответила я. — В Москве хотела, но теперь, наверное, здесь буду поступать. — Это хорошо, — одобрил он. — Учёба — дело нужное. Не как некоторые — только по дворам шляются. Я поняла, что он намекает на младшего Марата. Но промолчала. Когда стемнело окончательно, мы разошлись по комнатам. Младший Марат вернулся из двора — он был какой-то взбудораженный, но ничего не сказал. Я легла в комнате Марата, где спала прошлой ночью. Братья и Марат — в гостиной. Но перед сном Мар подошёл ко мне. — Бике, — сказал он тихо. — Ты уверена насчёт будущего? — Уверена, — ответила я. — Но давай не сегодня. Я устала. Он кивнул, поцеловал меня в макушку и ушёл. Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Часы на руке были тёплыми, как живыми. 1988 год, — думала я. — В этом году Айгуль ещё жива. Вова Адидас ещё не стал тем, кем станет и только год, как служит. Младший Марат — просто пацан, который не знает, что его ждёт. Я закрыла глаза. Сон пришёл быстро — на этот раз без кошмаров. Но он был странным. Я стояла на пустыре, вокруг — высотки, которых ещё не построили. Вдалеке — силуэты знакомых людей. Они смотрели на меня, но не подходили. — Ты не должна здесь быть, — сказал кто-то голосом отца. — Но я здесь, — ответила я. — Тогда меняй. Пока не поздно.

***

22 апреля 1988 года. Казань. Я проснулась от того, что за окном пели птицы. Было утро. Мы переезжали. Кирилл Александрович помог нам с вещами — он оказался сильным, несмотря на грузную фигуру. Диляра Азаматовна принесла нам пару одеял и подушки — «пользоваться, пока свои не купите». Младший Марат тоже помогал. Он таскал чемоданы, не давая мне ничего поднимать. Я сначала пыталась возражать, но потом махнула рукой. Пусть. Когда мы занесли последний чемодан, Мар дал ему сто рублей. — За помощь, — сказал он. Младший Марат покраснел. — Не надо, — пробормотал он. — Я просто так. Это слишком много. — Бери, — сказал Мар спокойно. — Пригодятся. Он взял. Скомкал купюру и сунул в карман. На меня не смотрел. Миша помогал молча — он был тихим, незаметным, но удивительно ответственным. Я заметила, как он поправляет вещи, чтобы они не упали, как аккуратно ставит чемоданы у стены. — Спасибо, Миша, — сказала я. Он кивнул и чуть улыбнулся. — Обращайтесь. Когда мы остались втроём в новой квартире, я почувствовала странное облегчение. Стены голые, мебели нет, но это наше. Не чужое. — Надо купить мебель, — сказал Мурат, оглядывая пустую комнату. — И посуду, — добавил Мар. — И продукты, — закончила я. Мы сели на пол, прислонившись к чемоданам, и составили список. Мар достал деньги — ещё одну пачку из чемодана — и разложил купюры на полу. — У нас осталось сорок одна тысяча, — сказал он. — Надо тратить разумно. — Мебель можно купить подержанную, — предложила я. — Время сейчас такое, люди продают за бесценок. — Согласен, — кивнул Мурат. — Но кровати новые нужны. И постельное бельё. — И холодильник, — добавил Мар. — И плиту. В квартире ничего нет. Мы распределили задачи. Мар идёт на рынок за мебелью. Мурат — за продуктами и посудой. Я — за текстилем и мелочами. Но сначала надо было зарегистрировать квартиру. В понедельник. А пока — мы просто сидели в пустых комнатах и слушали тишину. — Странное чувство, — сказал Мурат. — Будто мы начали новую жизнь. — Так и есть, — ответила я. — Новый дом. Новый год. Новая эпоха. — И новые проблемы, — усмехнулся Мар. — Без них никак. Я посмотрела на часы. Они всё ещё показывали 03:15:50. Но мне казалось, что стрелки чуть сдвинулись. Или нет. В дверь постучали. Я открыла. На пороге стоял младший Марат. В руках — пакет с хлебом, маслом и банкой тушёнки. — Мама велела передать, — сказал он, отводя взгляд. — Чтобы вы с голоду не померли. — Спасибо, — сказала я. — Передай спасибо. Он кивнул, развернулся и быстро пошёл к лестнице. Но на полпути остановился, обернулся. — Ханбике... — начал он. — Да? Он помолчал. — Ничего. Просто... будьте осторожны. Район у нас спокойный, но всякое бывает. — Я поняла. Спасибо. Он ушёл. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. — Что он хотел? — спросил Мурат из комнаты. — Не знаю, — честно ответила я. Но я знала. И не знала, что с этим делать.

***

22 апреля 1988 г. Казань. Утром мы пошли в ЖЭК. Кирилл Александрович встретил нас у подъезда и повёл к знакомому — невысокому лысоватому мужчине в очках, которого звали Семён Маркович. — Хорошие люди, — сказал Кирилл Александрович, хлопнув того по плечу. — Оформляй быстро. Семён Маркович посмотрел на нас, на документы, которые мы достали из чемодана. Документы были идеальными. Паспорта СССР — на Марата, Мурата и Ханбике Царёвых. Года рождения изменены — Мар и Мура были записаны как 1963 года рождения, я — как 1971. То есть сейчас мне было семнадцать — почти как и в реальности. Но документы выглядели старыми, потёртыми, с правильными печатями. Папа сделал их задолго до нашей поездки. Он знал. Семён Маркович повертел их в руках, посмотрел на свет. — Настоящие, — сказал он. — Не придраться. — Мы не сомневались, — сухо ответил Мар. Оформление заняло около часа. Нас прописали в новой квартире, выдали справки, временные удостоверения. Мы стали официальными жителями Казани, улица Маленькая, дом 7, квартира 31. — Можете жить спокойно, — сказал Семён Маркович, возвращая паспорта. — Никто не тронет. Мы поблагодарили. Кирилл Александрович пожал нам руки и ушёл по своим делам. Оставшись втроём, мы переглянулись. — Теперь мы здесь официально, — сказал Мурат. — Теперь мы здесь по-настоящему, — поправил Мар. Я посмотрела на свои часы. Стрелки замерли на том же месте. Но мне показалось, что стекло стало чуть теплее. — Надо купить мебель, — сказала я, возвращаясь к реальности. — Сегодня же.

***

Рынок. Он находился в получасе ходьбы от дома. Ряды с одеждой, обувью, продуктами. В глубине — несколько мужиков продавали мебель с рук. Дешёво, потому что «хозяева уехали, надо сбыть». Мы купили два дивана-кровати, стол, четыре стула, шкаф-купе. Всё — за девятисот сорок шесть рублей. Мар поторговался, сбил цену до девятисот. — Уважаю, — сказал продавец, мужик в телогрейке. — Торгуешься как еврей. — Как юрист, — поправил Мар. Продавец хмыкнул. Наняли доставку до дома за восемьдесят рублей. Нанимать грузчиков не стали — перетащили всё сами. Я таскала стулья, братья — диваны. К вечеру квартира стала похожа на жильё. — Не хватает холодильника и плиты, — сказал Мурат, вытирая пот со лба. — Завтра купим, — ответил Мар. — И телевизор. — Телевизор не надо, — сказала я. — Будем много времени проводить вне дома. — Почему? — удивился Мурат. Я посмотрела на них. — Потому что мне нужно узнать, что происходит. Поговорить с людьми. Понять, как изменить будущее. Мар и Мурат переглянулись. — Ты правда думаешь, что мы можем что-то изменить? — спросил Мар. — Не знаю. Но если не попробуем — никогда не узнаем. Тем более я знаю, что вы опять в криминал залезете.

***

Вечер. Мы сидели на новом диване, пили чай из кружек, которые купил Мурат, и ели хлеб с маслом. Просто. Тихо. Как будто мы всегда здесь жили. — Расскажи, — сказал Мурат. — Что ты помнишь о будущем. Я отставила кружку. — Сериал «Слово пацана». Действие начинается в 1989 году, в Казани. Главные герои — Вова Адидас он старший брат Марата, Андрей по кличке Пальто, сейчас он приличный советский ученик, Марат – он же Адидас младший, Айгуль - девушка Марата, Ирина инспектор по делам несовершеннолетних, Наташа будущая девушка Вовы и медсестра в больнице... Я перечисляла имена, и по мере того как я говорила, лица братьев становились всё серьёзнее. — Вова Адидас погибнет в конце первого сезона. Айгуль умрёт — её изнасилуют группировщики с Дом Быта, и она покончит с собой. Марат станет мстить, попадёт в тюрьму. В оригинале нас нет. Мы — новая ветвь. Тишина. — И ты хочешь спасти их? — спросил Мурат. — Не всех. Не знаю. Но Айгуль... я не могу допустить, чтобы она умерла. И Вова... если он погибнет, Марат сломается. А я вижу, что он хороший парень. Просто запутавшийся. Мар покачал головой. — Это опасно, Бике. Если мы начнём вмешиваться, мы станем мишенью. — Мы уже мишень, — сказала я. — Новенькие, с Москвы, с огромными деньгами, мы уже мишень. И мы должны быть готовы. — Оружие у нас есть, — напомнил Мурат. — Пистолеты, ножи. — Оружие — это не главное, — ответила я. — Главное — информация. И люди, которым можно доверять. Я посмотрела на часы. — Завтра я пойду во двор. Познакомлюсь с местными. Узнаю, кто есть кто. — Я с тобой, — сказал Мар. — И я, — добавил Мурат. — Нет. — Я покачала головой. — Вы двое слишком взрослые. Вы будете привлекать внимание. Я одна пойду. Как школьница, которая ищет друзей. Братья переглянулись. Мар хотел возразить, но я перебила: — Я справлюсь. Я стреляю лучше вас обеих. И у меня есть ножи. Да и драться умею, если что смогу защититься. — Ну, про стрельбу — это ты загнула, — усмехнулся Мурат. — Проверим, — ответила я, улыбнувшись. Они не стали спорить.

***

Ночь. Я лежала на новом диване, который пах ещё и старым хозяином — табаком и чем-то сладковатым, и смотрела в потолок. В квартире было тихо. Братья спали в соседней комнате. Часы на руке снова стали тёплыми. — Папа, — прошептала я. — Я не знаю, правильно ли я поступаю. Но я хочу попробовать. Часы тихо тикали. — Я сделаю так, как ты учил. Не буду бояться. Буду думать головой. Но и сердце слушать. Тишина. Мне показалось, или стрелки чуть сдвинулись? Я поднесла часы к глазам. 03:16. Всего на минуту. Я улыбнулась. — Спасибо, папа. И закрыла глаза. Завтра начиналась новая жизнь.