О цветах погубивших

Ведь ты прекрасно знаешь,

чего мне это стоит.

Мне каждый шаг даётся

с невероятной болью.

Мне кажется - немного,

и я могу сломаться.

Улыбаться,

улыбаться,

улыбаться...

Поддержка — Обними кита

Из сна его выцепляет нечто очень важное — мысли путаются, затуманенное дремотой сознание никак не хочет проясняться, и лишь два слова срываются с языка, произнесённые тихим шепотком: «эр Рокэ»... Ричард чуть приподнимается, стоит услышать стук закрывшейся двери, прижимает ладонь к щеке, пытаясь поймать ускользающее, мимолетное тепло, моргает быстро-быстро — по лицу бегут тени от ресниц. Взгляд мечется по комнате, и он всё пытается понять, что же разбудило его — чарующее сновидение или отголосок далёкого разговора, слов которого ему не вспомнить, как бы мучительно ни хотелось... Быть может, ему лишь показалось — сознание ускользает, мягкий лунный свет убаюкивает, сон окутывает его тревожной волной, и Ричард медленно кутается в шуршащие одеяла, с наслаждением вдыхает запах свежих простыней. И пары мгновений не успевает пройти, как он засыпает до самого рассвета, тихонько сомкнув веки, и лишь мягкость подушки слышит, как расплывчато шепчет он перед тем, как провалиться в сон: “защита моя..“. Проваливаясь сначала в ненадёжную дремоту, а потом уж и в глубокий сон, Ричард видит что-то странное — достаточно большой, даже просторный дом, пряди чужих светлых волос, издали слышатся смех и тихий звон стекла о стекло. Сначала видение даётся яркими пятнами горящих свечей и пёстрыми нарядами слуг, но Дикон отчаянно трёт глаза, мотая головой. Видеть становится легче — он находит себя на одном из верхних этажей здания, с интересом впиваясь глазами в одинаковые тёмные двери с ручками, отделанными позолотой, всматривается и в узоры на стенах. Здесь явно не бедствовали: за широкими окнами виднелась глубокая ночь, но везде было светло, почти как днём. Окделл тут ни разу не был — детское любопытство быстро берёт верх и он решается неспешно пройтись, пусть и не забывает про осторожность, ступает тихо, идёт вдоль коридоров на цыпочках, жмётся к стенам с картинами и по дуге обходит каждый дверной проём. Стены украшены, кажется, всем подряд: здесь тебе и далёкие пейзажи с маковыми полями, и диковинные зверушки, и чьи-то семейные сборища, и праздничная, свадебная охота. На одном из портретов, который зацепил почему-то особенно сильно, Ричарду даже удаётся узнать людей — ужасно уж похоже семейство Савиньяков, а значит дом принадлежит родственникам Арно. Вот и он сам на каком-то из изображений, пусть и маленький совсем, даже младше Эдит или Дейдри — с золотыми кудрями, улыбается самой широкой из своих улыбок и гордо восседает на коленях одного из своих братьев, пока второй и их матушка стоят позади. Пальцы тянутся к яркой, холодной раме, обрамлённой витиеватой лепниной, и Ричард не может удержатся — гладит эти завитушки, улыбается юнцу в ответ, вновь и вновь пробегается взглядом по чужим лицам. Ладони Арлетты с силой сжаты на плечах старших сыновей — художник не побоялся, подчеркнул то, сколь сильно от касаний промялась ткань. Стоящий рядом близнец, кажется, даже не удивлён таким жестом, но вот тот, кто держал младшего, явно был вымотан — на то указывало и отсутствие даже намёка на улыбку, и усталость во взгляде, и чуть покрасневшие белки глаз. Женщина же чем-то неуловимым напоминала Ричарду его собственную мать — те же сведённые в недовольстве брови, те же поджатые губы, разве что у Окделлов уже давно нет ни суана на такой семейный портрет, а в руках графини нет эсператии. Может от того, что до недавних пор Ричарду не были знакомы цвета, а может ещё почему, но каждая картина его жутко манила, а от портрета оторваться совсем нет возможности. Он замирает, тянет раскрытую ладонь к Савиньякам, словно под пальцами он может ощутить не бездушный холст, а касание кожи с кожей, огладить щёку уставшего юноши, разделить с ним все печали. Чего греха таить, художник проделал свою работу великолепно — люди казались застывшими во времени, а от красоты близнецов просто захватывало дух. Это похоже на странное наваждение, до того Дикона никогда столь сильно не увлекали картины, а сейчас он забывает даже о том, как дышать. Никого из этих людей ему не доведётся увидеть столь пронзительно юными или, как с Арно, такими крошечно-маленькими — по коже пробегают мурашки. В мирское его дёргает резко — смех и голоса раздаются снова, Ричард крупно вздрагивает, даже отшатывается, испуганно оглядывается по сторонам, но тут же выдыхает, осознав, что стоит в коридоре совершенно один. На место паники стремительно быстро возвращается шкодливый интерес и вот уже Окделл, ведомый звуками голосов, бредёт дальше, минует лестницу, оказываясь у входа в гостиную. На двух креслах у камина восседали, хотя лучше было бы сказать, что развалились, два мужчины. И если светлые длинные волосы того, кто находился к Ричарду спиной, конкретики не давали совсем, то профиль своего эра он узнал сразу, удивлённо моргая. Алва, закинув обе ноги на подлокотник, опасно покачивал бокалом с вином и тихо смеялся, откинув голову назад. Тёмные локоны ловили на себе блеск огня, он же и отражался в вине, а Ворон выглядел столь расслабленно и фривольно, что увиденному Окделл не верил ни на миг. — И он серьёзно пожелал им всех благ в счастливом браке? — Я говорил тебе, что он скорее шут гороховый, а не генерал кавалерии! В откровенном гоготе слышны были уже два голоса. Что-то в происходящем казалось Дикону насквозь неправильным — будто он пробрался в чужую спальню и наблюдает разговор двух супругов. Может, этот светловолосый был временным любовником Первого Маршала? Но почему тогда он видит их двоих в своём сне? Смех обратился в молчание, а Ричард всё никак не мог оторваться, осторожно подглядывая, стараясь не дышать. Почему он это видит, зачем? И о ком всё толкуют эти двое? — Знаешь, у меня всё руки чешутся его касаться. — Со временем не пройдёт. Уж лучше смирись. Теперь стало ещё хуже — сердце в груди забилось отчаянно, ужасно быстро, к щекам прилил румянец. Нет, до того разговоры были почти пустяками, а вот сейчас из уст Ворона вырвалось нечто вообще странное. Он хочет кого-то потрогать? Кого и зачем? Неужели и ему свойственно что-то такое романтичное и столь человечное, в чём Рокэ до того уличён не был? Вопросы о поцелуях, шёпот про эмоции и мысли, резко прерванные разговором о возможной предстоящей войне — Окделл с силой сжал дверной косяк, из-за которого выглядывал, и совершенно забыл, что нужно сделать вдох, весь обратившись в слух. Он был похож на шпиона, который пытается выведать секреты врага, но едва мужчины заговорили о войне, ему стало скучно. Что-то о барсах, о старых традициях и крепости вина, о том, как скучна жизнь в столице — самые обычные разговоры кого-то при высоких чинах. Когда голоса стали затихать, окунаясь в сонное марево, Ричард принял решение, что пора отправляться дальше изучать непонятный дом, но сделать ничего не успел — совсем рядом раздались шаги, в гостиную вошёл, нет, даже вплыл рослый мужчина. Дыхание оборвалось на короткий миг — это точно был один из близнецов с холста и шёл он к собеседнику Рокэ. Дальше всё стало совсем уж странно. Вошедший ужасно низко склонился над креслом своего, должно быть, брата и с невообразимой лёгкостью подхватил того, унося на длинный диван, стоящий рядом. Теперь Окделл мог разглядеть обоих, диван стоял крайне удобно для его взора, только смотреть почему-то расхотелось. Братья, один из которых явно едва-едва проснулся, тянул к подошедшему обе руки и, как только ему удалось сомкнуть их на шее второго, увлёк обоих, упаси Создатель, что это делается, в поцелуй! Послышалась непонятная тихая речь чужого языка, пальцы мужчин переплелись и на лицах обоих мелькнули улыбки. Быть такого не может! Грех и абсурд! Родственники никогда не бывают столь близки друг с другом, не прижимаются лбом ко лбу, не оглаживают скулу и не воркуют как возлюбленные! Ужасный страх пронзил тело, воздуха стало не хватать — Дикон оттянул ворот рубахи, ощущая, как сильно горят щёки. Это неправильно, это ужасно пошло! Создатель простил бы гаийфский грех, но связь брата с братом была просто немыслима! Слух против воли улавливает слова на общем языке, заставляя Дикона до крови закусить губу. — Mon amour, а ты знаешь, что наш мальчишка наконец нашёл своего наречённого? — слова сонного мужчины, ластящегося к чужим рукам, пугали ещё больше, чем всё их поведение. — Мы все, конечно, ждали того больше, чем пришествие Спасителя, но это не значит, что Рокэ позволено врываться в наш дом и вытаскивать тебя из нашей постели, тогда как всего несколько часов назад мы с тоб… — Продолжение фразы Ричард услышать не смог, чужие губы снова прильнули к губам и Окделл смущенно зажмурился, совершенно не реагируя на волну жара, которой обдало его собственное тело. В ушах звенело, голова шла кругом. Какой ужасно странный сон! Ворон нашёл дуала? Но он не видит цветов! И почему старшие сыновья Арлетты ведут себя так отвратительно фривольно друг с другом? Этой звенящей пошлости не позволяли себе даже родители Ричарда, правда больше походившие на сожителей, чем на супружескую пару… — Ne le grondez pas, Милле, то пустое. Ты лучше меня знаешь, какой он… У меня даже слов нет, — Ага, значит с Алвой восседал старший из близнецов, который сейчас заправлял светлую выбившуюся прядь за ухо Эмилю. Лионель звучал тихо, тянул гласные, не переставая улыбаться уголком губ, легко щурился, видимо, не до конца проснувшись. — Кто собирался его ругать? Я собирался? Да никогда! Просто вышвырну пьяницу на улицу и дело с концом! Ответом ему звучал переливчатый, тихий смех, после которого снова послышались поцелуи. Ричард с силой сжал руки в кулаки, неверяще отшатываясь. Взгляд у него снова поплыл — он видел силуэт Эмиля, пинком роняющего Рокэ с кресла, слышал крик своего эра, но все звуки доносились словно из-под толщи воды, тело повело, он начал падать спиной вперед куда-то ниже пола, туда, где мгла, окатывающая его новой и новой волной жара, пока Дикон не открыл глаза в собственной спальне, ощущая болезненное возбуждение уже наяву. Он резко вскочил с постели, рывком распахнул окно чуть дрожащими пальцами, жадно хватая ртом свежий воздух и пытаясь дышать полной грудью, только бы прогнать сумасшедшее, жаркое наваждение. Ричард прикасается к наверняка поаллевшей щеке — ему кажется, что лицо его горит, плавится от смущения и стыда. Что же такое творится с ним? Почему сознание подкидывает столь непристойные, немыслимые видения, о которых даже распутный Эстебан с его мерзкими приятелями не шептались в Лаик? А ведь они были теми еще развратниками — лукаво и без стеснения, даже не понижая голоса, делились опытом, полученным в весёлых домах, обсуждали похождения Ворона и его связь с королевой, но никогда Ричард не слышал ничего похожего на то, что видел он в своём сне. Он и вообразить не мог, почему в голове возник подобный образ — и до ужаса страшился признавать, что увиденное поразило его не только в плохом смысле этого слова. Прохладный воздух чуть охладил пылающие щёки, наваждение спало, охвативший тело жар чуть схлынул, и он вернулся в постель, пролежал ещё четверть часа с закрытыми глазами, чтобы хоть немного прийти в себя, прогнать из головы переплётенные руки и сомкнувшиеся в поцелуях губы. Наверное всё это оттого, что он так и не нашёл своего наречённого, не выяснил, кто он, и совсем потерял покой — вот и представляются в голове переходящие в непотребство нежности! Тяжелый, длинный вздох срывается с губ — его ждёт очередной “бестебяшный день“, как выразился бы Дидерих. Ричард лениво приглаживает растрепавшиеся со сна волосы, чуть надавливает гребнем, когда не получается расчесать особо буйные завитки — создаётся впечатление, что всю ночь он прометался в постели, что было бы неудивительно с такими то снами, — и думает мимоходом, удастся ли застать эра Августа дома. С самого Фабианова дня он и словом не обмолвился с кансилльером, лишь краем уха слушал их вялую перепалку во дворце на дне рождении королевы. Бессчётное множество вопросов накопилось у него за все те дни, что провёл он в доме Ворона, и сегодня Ричард намеревался получить ответы — иначе неопределенность просто-напросто сведёт его с ума. Боль в руке как раз унялась, жгучее покалывание, расползающееся от запястья до локтя, перестало мучить его, да и лихорадка не возвращалась — решено, он сегодня же пойдёт к эру Августу, и пусть только кто-нибудь из слуг попробует его остановить. Хотя, судя по всему, слуги не особо-то жаловали новоиспечённого оруженосца своего господина — одни только разговоры с Кончитой были отрадой в этом огромном доме, скрашивали тоскливые минуты, и лишь рядом с ней Ричард не чувствовал себя ужасно одиноким и потерянным. Повидать хотелось не только кансилльера. Катершванцы, должно быть, уже пьют дымящийся глинтвейн в морозной Торке, Берто покоряет бескрайние моря со своим альмиранте, Паоло, кажется, собирался дать присягу вице-адмиралу Талига, — а вот Арно остался в столице с Хорхе Дьеггароном. Губы трогает мимолетная улыбка — нужно узнать, где живет кэналлийский генерал и навестить младшего из Савиньяков, рассказать обо всем случившемся, попросить совета, а остальным друзьям отправить письма. При мысли о Савиньяках сами собой вспыхивают щеки — о, как же будет он смотреть другу в глаза! Что скажет ему при встрече? “Мне снится, как братья твои предаются гайифскому греху, и во сне я не могу отвести от них взгляда, настолько они красивы и восхитительны?“ Приходится с силой надавить на виски, останавливая очередной поток неуместных мыслей. А ведь Ричард вовсе не намеревался заводить знакомства в Лаик — его предупреждали о том, какими опасными последствиями для Людей Чести может обернуться любое неосторожно брошенное слово, однако он ужасно скучал по каждому из них, и пусть это было глупостью, наивностью, но не мог он поверить, что светящийся лучезарной улыбкой Арно, Катершванцы и Берто с Паоло станут строить козни за его спиной, не мог и всё! Пусть мгновения, проведенные вместе с ними и были немногочисленными, но Ричард каждый раз вспоминал их, когда окутывали его одиночество и тоска, и до отчаянного хотел их повторения. Дикон чуть прикрывает глаза — и почти воочию представляет, как устраиваются они в опустевшем Большом зале уже ближе к дню Фабиана. Слуги, оправдывая мышиный цвет одеяний, расползлись по своим норам, Арамона продолжает пьянствовать, и лишь голоса Арно и Берто нарушают тишину. Ричард кладет голову на сомкнутые ладони, ловит краем уха бархатный баритон Берто да звонкий голос Арно, не особенно вслушиваясь в слова. Берто рассказывает о море, и Дикону кажется, что в воздухе разливаются запахи апельсина и корицы, хоть он никогда и не был на юге. Арно смеётся, но быстро одергивает себя, замечая, как вздрагивает полусонный Дикон, и суетливо прикидывает, чем можно укрыть задремавшего друга. Они любили рассказывать о доме — и все подобные разговоры рано или поздно заканчивались воспоминаниями о таинственном дяде Росио, и глаза обоих лучились таким обожанием, что самому Ричарду невольно хотелось встретить его однажды, увидеть наконец воочию того человека, что в юности охотился за капером-призраком Императрикс, успел побывать на нескольких абордажах и чуть не попался в руки пиратам, служил в Торке с братьями Арно, и будучи cavaliere servente, пережил множество любовных историй, одна из которых чуть не стоила ему жизни, передрался на сотнях дуэлей.. Жаль, что у самого Ричарда не было подобных родственников — он любил своих сестёр и матушку, всегда был вежлив с кузеном и тетушкой Аурелией, но совершенно не мог представить, что рассказать друзьям в ответ — не находилось у него в памяти столь захватывающих историй, а самые дорогие воспоминания теперь причиняли немыслимую боль, ведь были связаны с отцом. Мысли о друзьях чуть приободряют, заставляя чувствовать себя не настолько потерянным в огромном и чужом городе, и Ричард тихонько выбирается из своих комнат, собираясь разыскать Пако и приказать оседлать Баловника. Он едва слышно ступает по освященным множеством свечей коридорам, пока не слышит ужасающе знакомый голос, раздающийся в самом конце зала. Этого ещё не хватало! Поистине его преследует какое-то проклятие — меньше всего на свете ему хотелось встретить Алву после увиденного во сне. Ричард старается улизнуть из дома, пока эр не успеет заметить его присутствие, но куда там — Ворон был той ещё закатной тварью, и чутьем обладал кошачьим. Пришлось покорно приблизиться к маршалу, когда тот окликнул Дикона своим ленивым баритоном. — Отрадно видеть, что вы, юноша, принадлежите к почтенному племени сов, — Ворон как-то странно усмехнулся, и Ричард осознал, что тот выглядит ровно как в его сне: точно так же растрепаны тёмные пряди волос, ровно как и во сне отсутствующий колет и рубашка, распахнутая на южный манер. Воспоминания, столь резко всплывшие в памяти, и столь сильно похожие на реальность, заставили Ричарда поёжиться, нервно поведя плечами. Даже колкость из уст своего рыцаря Окделл пропустил мимо ушей, смаргивая наваждение о братьях-близнецах, вставшее перед глазами. Ещё хуже показалась ему мысль, вызывающая холод меж лопаток: “Неужели и братья Катершванцы так же сильно близки, сколь близки во сне Савиньяки?..” — Эр Рокэ, — осторожно начал Ричард, судорожно подбирая слова, — я хотел попросить у вас дозволения отлучиться. Он благоразумно решил умолчать, что собирается посетить особняк эра Августа, и как раз пытался придумать, что же ответить, если Ворон спросит, куда тот направляется. С щёк всё никак не сходил предательский лёгкий румянец, опаляя ещё и кончики ушей. — О, знаменитая Окделловская твёрдость и незыблемость! Спасибо, что в этот раз вы обошлись без фанаберий и опустились до просьбы. Полагаю, собираетесь отправиться к друзьям по девизу псевдо-долга да чести, ведь так? — Надменность и колкость слов Рокэ отрезвляет Ричарда окончательно, заставляя прерывисто выдохнуть. От былых мыслей не осталось и следа — сон всё так же оставался сном и тот расслабленный, мягко смеющийся мужчина, которому хотелось касаний, не имел ничего общего с тем, кто стоял сейчас перед герцогом Надора. Даже его вопросы носили риторический характер, словно о том, чтобы говорить со своим оруженосцем как с человеком, позволяя тому отвечать, в планы Ворона не входило и вовсе. Верно, Алва ведь уже говорил — Дикон ему не нужен абсолютно, так, диковинная зверушка рядом, не более того. Злость проснулась в Ричарде так же быстро, как до этого нахлынул и спал стыд. — Ричард Окделл! Подойдите-ка, — Первый маршал, точно проверяя, насколько хорошо слушается приказов Ричард, окликнул его сразу, как тот развернулся и сделал шаг прочь, — я понимаю, что восторга у вас эта новость не вызовет, но ваша новая одежда готова — слуги скоро принесут её в ваши покои. Поскольку теперь вы мой оруженосец, одеваться вам придётся соответствующе. Эту небольшую малость вы, надеюсь, в состоянии вытерпеть. Можете отправляться куда пожелаете, как только переоденетесь. — Алва бросает на него пристальный, изучающий взгляд, склоняет по-птичьи голову набок, оглядывает Ричарда с головы до ног и тому сразу становится не по себе от столь пристального внимания, от которого никуда не деться и не спрятаться, и Окделл гордо вскидывает подборок, не желая опускать глаз. — Глаза у вас серые, а волосы темно-русые, так что чёрное и синее вас не погубят, — он делает паузу, и добавляет почти с укором, — хотя не сказал бы, что это ваши цвета. Мысли путаются, сплетаются каким-то сумасшедшим, невероятным вихрем. Дыхание вновь прерывается, сердце пропускает удар. Что? Ричард не ослышался? На лице застывает поражённое выражение, на которое Алва не реагирует и вовсе. Цвета. Герцог Алва назвал сейчас цвета, целых четыре раза назвал! И ладно бы это, жизнь обязывала каждого дворянина вызубрить родовые оттенки, но Ворон столь спокойно и уверенно рассуждал о сочетании, что сомнений быть не могло — Рокэ их видел. Ровно, как и сказал Лионель из странного сна, походившего на кошмар. Взгляд Ричард отводит в сторону лишь на короткий миг, позволяет каждой мысли и предположению пронестись в голове, но тут же впивается взглядом в лицо своего эра, с силой кусает губу, неверяще сводит брови к переносице, шарится взглядом по заострённым чертам лица. Алая ройя, но серые глаза. Чем вы слушаете, Окделл, но тёмно-русые волосы. Неужели на Фабиановом дне все произошло так, как он и предположить до этого не мог? Вот стоит он совсем один, тот, от кого разом отреклись и друзья, и враги. Вот странный, чужой голос называет его имя, и до боли ненавистный герцог делает шаг навстречу; вот Ричард упрямо пытается двинуться вперёд, прямо к нему, со смятением вглядываясь в незнакомые черты, но в конечном счёте не выдерживает, сдаётся под властью лихорадки, и проваливается в беспросветную, первозданную тьму, и сильные, но такие бережные руки подхватывают его, не позволяя упасть. Так отец однажды поймал его, когда Ричард забрался на самую высокую в Надоре яблоню и чуть не рухнул с неё, так держала его в своих объятиях няня, успокаивающе поглаживая по волосам и сжимая едва дрожащие плечи после того, как матушка в наказание запирала его в Арсенальной башне на всю ночь. “Почему вы не сказали мне раньше“, раздаётся в голове смятённый, лихорадочный шёпот, “почему не сказали, если это и впрямь были вы?“. Эмоции нахлынули разом, захлестнули огромной волной, утаскивая ко дну столь быстро, что Ричард не может их разобрать или понять. Вот сейчас ему страшно — до дрожи на кончиках пальцев, до судорожного, прерывистого дыхания, страшно до хрипа в голосе и вязкого кома в горле. А теперь так же резко и отчаянно сильно хочется лишь одного — разделить этот страх на двоих, облегчить его хоть немного. Следом не менее странное желание терзает разум — сделать шаг вперёд, второй, третий, протянуть руку, вновь коснуться того, с кем связан он немыслимыми нитями судьбы, переплетён, опутан с ног до головы, не теряя на этот раз сознания. Кажется, что только так мир его наконец прояснится, происходящее обретёт смысл, и он наконец поймёт то, что происходит. Досчитать до пяти, пока Рокэ, заметив смятение, пытается преодолеть собственную леность и изобразить подобие заинтересованности резким изменениям, произошедшим с Ричардом. — И что же на этот раз вводит вас в столь сильное смятение? Неужели вы рассчитывали, что служить вы сможете будучи одетым в цвета вашего рода? — Ворон даже не пытается скрыть улыбки, появившейся в уголках его губ, но это вовсе не задевает. — Эр Рокэ, — Собственный голос кажется предательски хриплым и неуверенным. — Вы можете видеть цвета. Вот теперь он вовсе не спрашивает, а утверждает. Может, стоило с этого и начать, ещё там, во дворце? Хотя нет, там слишком много глаз, а уши есть даже у стен, там о таком не поговоришь, особенно с Первым маршалом Талига, который мгновение назад расслабленно стоял перед ним, едва заметно покачиваясь, а сейчас замер весь — кажется, что даже чёрные пряди волос не смел бы тронуть ветер, подвластный лишь своему повелителю. — Кажется, моя личная жизнь до этого дня вас не волновала, Ричард? Я бы хотел, чтобы так оставалось и дальше. Идите к своим соратникам, вам ещё предстоит выслушивать о том, сколь подлый человек посмел взять вас в оруженосцы. Не забудьте подтвердить каждое их слово — не бойтесь, обиду хранить на вас я не стану. Ладонь сама тянется к горлу — хочется сделать пару глубоких вдохов, ослабить ворот рубахи, но дышать не выходит, как ни старайся. Он судорожно перебирает в голове советы Надорского лекаря, которые тот давал юному графу Горику во время приступов грудной хвори, но и они не помогают. Легче не становится, как на то ни надейся, в горле возникают новые спазмы, вязкий ком никак не сглотнуть. Глаза распахнуты в ужасе непонимания, Ричард отшатывается, давится вздохом, похожим на кашель. Голову окутывает странный туман, страх и озноб сковывают тело. Мир качается, то отдаляясь, то приближаясь, а холод всё не отпускает, заставляет зажмурить глаза, неуклюже осесть на пол, закусить до крови губу. Нет, это не Надорская болезнь. Ричард знаком с ней больше всех прочих, он умеет справляться с ней куда лучше, чем любой наездник обращается со своим конём, но сейчас ничего не помогало. Жалобный всхлип вырывается из горла против воли, страха не становится меньше, холод, мерзкий и липкий, но до того ощутимый лишь на спине, поднимается выше, глаза открывать не хочется до жути, мысли панически мечутся в голове… Чужое тепло Дикон ощущает не сразу. Ещё позже понимает, что ему велят открыть рот — о зубы ударяется стекло стакана и Окделл неуклюже пытается пить воду, капли которой стекают мимо, струятся по шее. — Если вы решили довести меня до седых волос второй попыткой умереть, то у вас это чудесно получается, Ричард. Просто кладезь талантов, а не герцог Надора! — Вот сейчас голос он слышит уже куда чётче, да и руку, поддерживающую его за спину, тоже. Второй попыткой?.. Да не делал он ничего такого! Разве приступы можно изображать столь правдоподобно? — Я позволю вам отправиться сегодня на все четыре стороны исключительно после того, как вы отдохнёте. Обед принесут вам в покои. И я не намерен и слова протеста от вас сейчас выслушивать, вам ясно? — Голос раздаётся совсем близко, над самым ухом, но Дикон всё так же не решается открыть глаза, лишь несмело кивает и жмётся к рукам, которые, подхватив его поперёк груди, тянут куда-то выше — кажется, ему помогают встать. Ворон. Это никто иной, как его эр, который снова вытаскивает Ричарда с грани жизни и смерти, но почему-то голос эра не звучит зло или насмешливо. Скорее наоборот — Алва явно обеспокоен, осторожно проводит ладонью вверх-вниз по взмокшей юношеской спине и от этой незамысловатой ласки моментально становится легче. Мягкое, шелковистое тепло разливается по налившимся тяжестью плечам, мерно окутывает измотанное тело, баюкает в странном подобии объятия. До него доносится едва уловимый аромат морисских благовоний, и он отрешенно осознает, что вновь способен сделать короткий, осторожный вдох. — Сейчас я доведу тебя до твоих покоев. Там ты ляжешь, выпьешь отвар, а после обеда, если станет лучше, иди хоть к Августу, хоть к кому угодно ещё. Сейчас тебе нужно отдохнуть — это приказ твоего эра. Ричард не открывает глаз, жмётся всем телом, держится сознанием лишь за тихий шёпот и тепло касаний — Рокэ осторожно ведёт его вдоль коридоров, говорит о приказах и отдыхе, но как бы Дикон не старался, у него не выходит отыскать в хриплом баритоне ни злости, ни едкости, ни раздражения. Наоборот — тревоги в словах стало лишь больше и это по-странному начинало нравится Окделлу. Рокэ его ниже, раньше это ощущалось лишь едва-едва, но сейчас прижиматься к чужому жилистому телу оказалось поразительно удобно. И откуда в хрупком на первый взгляд Вороне столько силы? Откуда столько уверенности, надёжности в каждом прикосновении, почему от рук кровника спадала даже эта непонятная хворь? Ближе к собственным покоям Ричарда снова повело, ноги стали ватными, но он даже не успел опасно покачнуться — на талии сжалась чужая ладонь, помогая устоять на ногах. — Знаешь, как о таких, как ты, говорят в моих краях? ¡La enfermedad del sabio, la salud del ignorante, Рикардо! — Алва что-то зло бормотал, почти шипел. На губах Ричарда почти против воли расцветала улыбка. Виной тому тоже хворь, не иначе. Ворчит себе что-то под нос Южный герцог, но какая разница, если он помогает своему оруженосцу лечь на кровать, распахивает окна, убирает пряди со лба, садится рядом, поджимает свои тонкие губы — это Дикон замечает лишь сейчас, решив открыть глаза только на постели. — И часто такое с вами? — Отрицательно помотать головой выходит не сразу, сознание остаточно кружит, не до конца отпустил и холодный страх, царапающий ниже лопаток. — Замечательно. Знакомьтесь, ваша новая подруга, Окделл — паническая болезнь. Ничего такого, жить будете. Если, конечно, перестанете пытаться убить себя самостоятельно. Попьёте ромашки, полежите тут и дело с концом. Знаю, по первости кажется концом света, но раз до ваших светлых лет такое вас не беспокоило, то и сейчас заглядывать часто не будет. Прохладная ладонь коротко сжимается на руке Ричарда, когда Алва уводит взгляд и говорит явно тише нужного. — Я знаю, что это и знаю не по наслышке. Настой попьёте с месяц-другой, так вообще о болезни думать забудете. Полстакана перед сном, но каждый день. Для того, чтобы исчезнуть и касанию, и самому Рокэ, хватило всего лишь краткого мига, когда Окделл прикрыл глаза, кивнув. *** После полудня столица ожила. Суетливо шумели улочки, высыпали на улицу ярко разодетые горожане, спешили на рынок торговки, во весь голос расхваливали свои товары производители тканей, голосили дети. Изредка в воздухе раздавалось ржание лошадей, и Ричарду приходилось успокаивающе хлопать Баловника по шее, когда тот начинал нервничать и опасливо коситься по сторонам. Жизнь работяг и бездельников продолжалась, мерно текла в привычном русле, и Ричард как никогда чувствовал, что посреди этой беззаботности ему места не находилось. Он упрямо ехал вперед, стараясь не обращать внимания на любопытную толпу, и все не мог перестать прокручивать в голове события этого поистине сумасшедшего утра. В любой другой день он нашел бы столицу красивой — переплетение всевозможных цветов, лозы дикого плюща, яркие вывески и пёстрые картины завораживали, но Ричарду хотелось закрыть глаза и не видеть всего этого великолепия. Сон с братьями Арно, Ворон с его проклятыми цветами, что уж точно “вас не погубят”, сжимающийся в горле вязкий ком — и за ним заботливые, бережные руки, и тревожный, обеспокоенный голос. Вот эр Рокэ протягивает ему воду, помогает дойти до покоев, осторожно придерживая за подрагивающие плечи, вот приказывает что-то или просит — по интонации не понять. Произошедшее не укладывалось в голове, казалось бессмысленным. Сотни вопросов крутились в сознании — почему Ворон солгал о цветах, давно ли видит их, он ли подхватил Ричарда на площади Фабиана, тем самым окрасив миры их обоих в яркие оттенки? Почему так заботливо ворковал над ним, глупым оруженосцем, который уже не первый раз доставляет одни лишь неприятности? Где остались злые насмешки, которые положены ему, прелюбодею, лгуну, мерзавцу? И почему Алва решился рассказать о том, что непонятная хворь была и у него? Зачем Ворон даёт такое оружие в руки того, кто “спит и видит” погибель самого Рокэ? Идея о том, что Соберано Кэналлоа был на грамм лучше, чем о нём говорят, казалась столь же верной, сколь абсурдной. Зачем матушке лгать? Хотя Мирабелла и на Ричарда спускала словесных закатных кошек всякий раз, когда поведение сына казалось ей “недостойным герцога Надора”. Простая человечность, наверное, присуща каждому — вот Ворон и поддался мелкому добру, которое зарождается в людях с рождения, зовётся божественной искрой, проходит сквозь всю их жизнь и помогает найти светлый путь душе. Может быть, Рокэ нужно лишь помочь, подтолкнуть того к чему-то светлому, настоящему? Но если мысли о Вороне могли хоть как-то затихнуть на время, улечься в усталой голове, то странный сон своих пыток не оставлял — всплывал живой картинкой снова и снова. В том поместье Ричард не был точно, но то ладно, сонное сознание могло выдать и что похуже, к тому же старшего из близнецов Окделл хотя бы бы видел, потому вообразить второго не составило труда. Но зачем же он смотрел на те странные касания, неуместные поцелуи? Почему от такого становилось трудно дышать, а собственное естество пришлось унимать собственноручно? Конечно, грех гайифщины не пугал уже очень давно, да и сны с теми, кто покраше, Дикон тоже видел, но сегодня… Сегодня всё было иным. Видения с единением тел, даже если и приходили, то всегда Ричард был один на один с милейшей, пышногрудой дамой или жилистым, высоким эром. Ни разу не случалось ему смотреть за чужими ласками. Создатель с тем, что ласкались братья! Те поцелуи показались привычными, осторожными, почти будничными — ну разве от такого может затуманиться разум похотью? Оба графа даже были одеты! Да и Ворон оказался во сне где-то рядом, пьяно дремал в кресле. Он в гайифском похабном сне вообще никаким боком быть не должен был! И к чему те слова, брошенные старшим, о дуале Рокэ? Сколь серьёзно то, что ты видишь во снах? Сколь похоже то на правду? Может, Ричарду лишь хочется верить, что Алва встретил дуала и вовсе не одинок, но зачем Окделлу такие мысли? Зачем разум “успокаивает” его таким словами из чужих уст? Помыслы кружились в голове, шли дальше, заставляли холодеть пальцы — неужели Дикон настолько впал в отчаяние, что будет согласен, стань его дуалом Ворон? Так хочется ему наконец найти покой и успокоение, что сойдёт даже Алва? Тот, кто убил его отца, по чьей вине прозябает Надор, из-за кого матушка уже столько лет носит траур, а сам Ричард в кошмарах видит миг прощания с Эгмонтом? Мысли не отпускали его, даже когда он миновал дверной проём приземистого трехэтажного дома, принадлежащего эру Августу. Он неловко мялся на пороге до тех пор, пока слуга не проводил его в тускло освещенную комнату. Та чем-то неуловимым напоминала залы родного Надора — некая серость отдавала благородством, оформленная в выдержанном стиле. Ричард невольно улыбнулся, выдыхая с облегчением, стоило увидеть эра Августа — после такого дня мудрый и надёжный кансилльер невольно превращался в тихий островок спокойствия, того, кому можно довериться и кто не захочет обманом впутать его в странное хитросплетение своих интриг. Глаза старика лучились добротой, когда он с распростертыми руками поднялся гостю навстречу. — Мальчик мой! Ты и представить себе не можешь, насколько я рад тебя видеть. Ты здоров? Ты изрядно напугал меня в Фабианов день. Ричард с радостью ухватился за возможность узнать наконец-то о произошедшем, поэтому ответил, осторожно подбирая слова: — Со мной все в порядке, вам не стоит беспокоиться, — и добавил, чуть подумав, — единственное, что пострадало — лишь моя фамильная гордость. Мне не стоило сваливаться под ноги Ворону на глазах у всего королевства. Он старался вложить в свои слова как можно больше беззаботности, показывая, что обеспокоен лишь мнением Людей Чести о своей персоне, но не более того. Пусть Ричард и не сомневался в эре Августе, но все же не хотел лишний раз тревожить и без того больное сердце кансилльера своими догадками о дуале, поэтому и не решился спросить напрямик. Разве не достаточно переживаний и забот у столь значительного человека? К счастью, его маленькая уловка сработала, как нужно. — Об этом можешь не переживать, — вопреки словам эр Август горестно покачал головой, — в кои-то веке Ворон решил проявить свою знаменитую прыть, и по неведомой мне причине не позволил тебе упасть. Впрочем, ничего хорошего в этом нет... пожалуй, позволить тебе рухнуть на каменные плиты было бы куда более гуманным поступком с его стороны. О, не смотри на меня так удивленно! Я боюсь за тебя, Дикон, ужасно боюсь. Одному Чужому известно, что за игру ведет Ворон — ты и вообразить не можешь, каким чудовищем может быть маршал. До него долетают лишь обрывки слов — он изо всех сил пытается вникнуть в предостережения, но думать может лишь об одном: Алва и впрямь поймал его, не позволив упасть, наверняка прикоснулся к нему — не мог же он не прикоснуться! Почему же он не рассказал ему? Хочется вернуться домой, подняться в чужой кабинет, и произнести на одном дыхании, пока смелость окончательно не оставит его измученный разум — “я ведь ждал тебя. Ждал, наверное, не дольше десяти лет — но в годах этих для меня заключена целая вечность, бессчетное множество мгновений, бесцельно проведённых без тебя — таких бессмысленных, ненужных и пустых”... Произошедшее казалось сумасшествием, но разве не должны они оба признать его прежде, чем придумать, что делать со всем этим? Да. Да, да, да — на каждый из вопросов о дуале, который задал сам себе Ричард, пока ехал к Штанцлеру. Он был бы согласен, будь это Алва, тысячу раз согласен и виной тому было даже не отчаяние. Обещал ведь, ещё юнцом обещал, что примет любым, примет любого, кого наречёт ему суженным Создатель, кто окажется его судьбой. Ричард полюбит, Ричард поймёт, он спасёт Рокэ от злых, кровавых помыслов, поможет тому доброму и честному в душе Ворона обрести смысл, найти покой и не будет Первого маршала больше сковывать язвенность фраз, холодность взгляда и ярость атак. — С другой стороны, Рокэ тебя хотя бы не убьёт — по крайней мере, пока. Ричард вздрагивает, выдернутый из своих мыслей и тут же понимает, что прослушал добрую половину произнесенного эром Августом. Хочется извиниться, раскланяться и сбежать, но последние слова, тревожные и неправильные, вселяют в сердце странное смятение. — Что вы имеете в виду? — Собственный голос резко кажется предательски хриплым. — Видишь ли, Ворон довольно жестоко расправляется со своими игрушками, как только те успевают ему наскучить. Я не хочу лишний раз пугать тебя — но предупредить сына Эгмонта об опасности мой неотъемлемый долг. Как Человека Чести — и как друга. — Со своими... игрушками? — переспрашивает Ричард, не представляя, что эр Август имеет в виду. После стольких часов глубоких раздумий, сейчас в его голове была лишь звенящая тишина. Кансилльер тяжело вздыхает, медленно поднимается с кресла, заваривает тизан, и лишь сделав большой глоток продолжает, устремив взгляд куда-то вдаль. — Ты слышал когда-нибудь о Джастине Придде? — Голос эра Августа становится совсем уж печальным, брови сходятся жалостливым домиком, будто он горюет по давно почившему другу. — Это ведь брат Валентина? Мы не общались с ним в Лаик, и он ничего мне не рассказывал ни о себе, ни о своей семье, — честно отвечает Дикон. Странно — ему удалось сдружиться даже с кэналлийцем, марикьяре и братом капитана личной королевской охраны, а вот с другим с Человеком Чести они даже парой слов не обмолвились. — И правильно. Не стоит показывать другим, что у тебя на сердце. К тому же это далеко не та история, которую захотел бы поведать наследник Приддов. Ты ведь знаешь что-нибудь о дуальной связи, верно? Его словно холодной водой облили — он совсем не ожидал, что разговор перейдёт в подобное русло, но всё же несмело кивнул. — Видишь ли… Джастин Придд был наречённым герцога Алвы. Его дуалом. О, это был юный, чистый и порывистый мальчишка — неудивительно, что он не смог воспротивиться связи, впал в грех и без памяти влюбился в этого негодяя, готов был забыть ради него своё имя и долг перед семьей. — Но ведь, — скрыть дрожь в голосе не получается, как ни старайся, — брат Валентина погиб на охоте прошлой зимой. Уголки губ эра Августа чуть приподнялись — но веселья в этой улыбке не было совсем: лишь едкая, терпкая горечь. — О, Ворон замечательно всё рассчитал. Зачем Первому маршалу Талига такая явная слабость, которой является связь? Ей может воспользоваться каждый из тех, кто о ней прознает, а больше, чем власть над собой, Рокэ ненавидеть что-то просто не может. Ему нужен контроль, мой мальчик, контроль над всем и вся, он ведёт игру на третьей, известной лишь одному ему, стороне — и я заклинаю тебя, никогда не верить словам Алвы, потому как его сторона делает худо каждому, кто оказывается под рукой. Рокэ отправил мальчишку домой навестить семью, и сам подослал к нему убийц, чтобы все подозрения пали на Вальтера. Он выбрал прекрасную возможность одним поступком бросить очередную тень на Людей Чести, и избавиться от Джастина Придда — избавиться от единственной своей слабости своими собственными руками, даже тут не подавляя желание контроля. Удивительно, насколько противоречиво говорят о Вороне в особняке и за его пределами. Ещё пару дней назад Кончита рассказывала ему о том, как их соберано однажды лично помог одной юной особе сбежать от своего отца-тирана, желавшего выдать её замуж за скверного, дряхлого старика, сам снабдил приданым на случай, если в будущем у неё появится избранник, и укрыл в Кэналлоа в специально созданном монастыре для тех, кто не желает связывать себя узами ненавистного брака и находится под покровительством самого властителя этих земель… Несколько мгновений потребовалось ему, чтобы осмыслить сказанное Штанцлером, сделать долгий, отчаянный вздох — на миг Ричарду показалось, что утренняя напасть вернулась, но то быстро прошло. Тишина в голове исчезла, вновь появилась сотня новых вопросов, ему пришлось уточнить, удивлённо вскидывая голову: — Вы и самом деле хотите сказать… что это Ворон приказал убить Джастина? — Я понимаю, каково тебе слышать обо всей этой подлости и низости. В Надоре путают явь и рыцарские баллады, чтят Святого Алана, ценят истинное благородство и помнят жертву твоего отца, но в столице заправляют Оллары, и живут здесь по другим правилам. Отец герцога Алвы приложил массу усилий для того, чтобы младший из его сыновей отучился любить, сострадать и жалеть. Багряноземельские морисски так натаскивают боевых леопардов — создают живое орудие без сердца и души. Дуальная связь — источник счастья для любого здравомыслящего человека, но не для герцога Алвы. — Так значит Ворон… не может видеть цветов? — Не может. Если ты помнишь, я сам сказал, что Ворону ни к чему те алые ройи, цвет которых герцог не в состоянии увидеть? Тебе могло показаться, что мои слова звучат жестоко, но поверь — это меньшее, что стоит сказать тому, кто сам свёл в могилу своего собственного дуала. Алва — омерзительный человек, Ричард. Он отверг дар Создателя, своими руками погубил предназначенного ему возлюбленного, добровольно отказался от цветов, только бы не знать никаких слабостей. Теперь ты понимаешь, почему я опасаюсь за тебя, мальчик мой? Немыслимо даже вообразить, что творится в душе у человека, способного на подобного зверство. Если душа у него, конечно, имеется, в чем я крайне сомневаюсь. Встать и уйти ему не позволяет лишь взращенная в нем матушкой вежливость и уважение к этому человеку — о благородстве Августа он слышал почти каждый день после того, как погиб отец. Кансилльер ведь… заблуждается, правда? Алва впрямь загадочный и скрытный, как сотня демонов — о нём без умолку болтают сплетники. Быть может, эр Штанцлер лишь поверил в одну из баек? Не может же такого быть, что добрый друг отца, надежда всех Людей Чести и защитник Великой Талигойи так открыто пытается... солгать ему? Мысли снова поглотили его, накрыли волной — ни единого слова больше Ричард не слышал, заторможенно кивая и прикусывая губу. Наверное, что-то стоило отвечать, а может Штанцлер был наоборот доволен, что слова его произвели на Окделла такой эффект. Дикону до этого не было ровным счётом никакого дела — урывками вспоминалось, как он скомкано прощался, оступался на лестнице, пока шёл во двор и едва сообразил, как сесть на Баловника. На душе царапались закатные кошки, но ни на один из собственных вопросов Ричард ответить себе не мог. Он настолько погрузился в свои мысли, что проехал бы одиноко стоящую у самых ворот фигуру, если бы знакомый голос не окликнул его: — Дикон! Наль. Не сказать, что Ричард сейчас особенно жаждал разговора с кузеном или хоть с кем-то вообще, но натянуть на лицо приветливую улыбку и вежливо кивнуть все равно пришлось. Глаза кузена тревожно оглядели Дикона, и он обеспокоенно спросил, в порядке ли тот. Пришлось старательно делать вид, что ничего не произошло, и герцог Окделл чувствует себя лучше не придумаешь. — Как твои жизнь в столице? Выглядишь совсем уж смурным. Неужели Ворон так быстро успел тебя достать, а? — голос кузена, отдающий издевательскими нотками в сторону Рокэ, почему-то ужасно раздражал. Нет, Дикон помнил, что вся чета Ларак обладала потрясающим талантом доводить приставучестью, но сегодня сами звёзды велели Ричарду огрызнуться, неопределённо махнув рукой. И заладили все про этого Алву! Дуала он убил, Дика тоже убьёт, цветов то видит, то не видит, то напаивает Ричарда водой, когда тот падает к его ногам едва ли не без чувств! И падает, причём, второй раз! Непонятная, блять, южная страсть к тасканию северных мальчишек на руках! “Идите сами и разбирайтесь с Кэналлийским соберано, раз всем вам так надо, потому что мне уже ни кошки не надо!” — Злая мысль бьётся где-то в сознании. Баловник, словно чувствуя настроение хозяина, нервно ржёт, легко взбрыкиваясь — Ричарду приходится успокаивающе похлопывать того по шее, вести ладонью вдоль шкуры. — Ты тут вообще какими судьбами, а? — Окделл звучит устало, не планируя скрывать раздражения, злости и усталости. — Да мимо ехал, не поверишь! День скучный такой, решил, понимаешь-ли, прогуляться. Я в столице подольше твоего, уж поверь, толк в развлечениях знаю, — Наль заговорчески подмигнул кузену, — а потому приглашаю тебя со мной в ма-аленькое путешествие, так сказать! Неподалёку есть чудеснейшее заведеньице, где подают отменный эль. Составишь мне компанию? Вот эта мерзкая привычка чуть дольше тянуть гласные Ричарда тоже бесила. Ровно так же сильно, как вечное “ли” и “умилительные” слова. От такого натурально бросало в дрожь, хотя пропустить по кружке-другой хотелось, причём хотелось сильно. Да и к тому же, всё равно оставался шанс, что Наль быстро отвяжется от него, когда оба выпьют. Ужасный, по всем фронтам, день, было решено хотя бы попытаться закончить наилучшим способом. Спустя часа четыре, едва отбившись от нападавших грабителей, проиграв всё, что было на руках, идиоту-Эстебану, Ричард решил, что “пытаться улучшать” свои дни он больше не рискнёт. Никогда, нахуй, в жизни.