О цветах погубивших

я пью горячий черный кофе,

не сплю уже пятьсот ночей.

я глубже, ярче понимаю:

ведь я ничей, совсем ничей —

такой болезненно ненужный,

разбитый, маленький, пустой.

прошу, пожалуйста, послушай,

останься, господи, постой.

весенний воин.

В кабинет Рокэ не вошел, а именно что ввалился. Врезался в книжный шкаф, ударился бедром о крепкий стол и вцепился в подоконник руками, стараясь отдышаться. Мыслей в голове было столь много, что они сливались в единую какофонию шума, вызывали дрожь и отчаянный приступ тошноты. Надо было сосредоточиться, привести себя в чувства хоть как-нибудь — Алва потянулся к створкам, распахивая окна, жадно вдыхая свежий воздух. Графин с водой, стоящий поблизости, тоже пошёл в дело — Рокэ, не думая о благопристойности, сделал несколько больших глотков прямо из горла, после чего плеснул воды на ладонь, растирая её по лицу. В кресло получилось не рухнуть, почти прилично сесть. В целом, то было единственным, что у Ворона получилось, потому как паника, так резво охватившая его драгоценного мальчишку, быстро передалась и самому Рокэ. Чистый восторг, ничего не скажешь! Мужчина устало прикрыл глаза, проводя пальцами от глаз к вискам и поддался размышлениям. Ночь в доме друзей была отличной. Не портило её даже отвратительное пробуждение, причиной которого послужил ощутимый пинок дорогого Милле. Тому, видите ли, не очень понравилось, что Алва смог разбудить Лионеля. Велика беда! Встал бы сам, не строил бы из себя шута к рассвету! Но нет, Алва разрушает их “семейную идиллию”! Ясно же, что развратничали полночи, а Рокэ был так, на добивку, но огрёб в первых рядах! Впрочем, выгнать Ворона одномоментно у них всё равно не вышло — Рокэ с боем выбил себе и завтрак, и экипаж до своего особняка. Алва назвал это компромиссом, усталый Эмиль — шантажом. Но разницы, в сущности, никакой, если Ворон отстал от них обоих, милостиво “разрешив” увести Ли обратно в покои и тихо трапезничал в гордом птичьем одиночестве. Он проворачивал такие трюки не раз и даже не два. С раннего детства многим было проще дать Рокэ того, что тот требовал. Во-первых — это избавляло от язвительных речей, а во-вторых всем, почему-то, совершенно не хотелось знать, что может выкинуть Алва как акт протеста отказу. Жертвой его капризов становились сначала нянечки, затем матушка, следом за ней был Рамон, а дальше уже пошла куча-мала из Савиньяков, Дьегарронов, короля и проч, проч, проч... По приезде домой Рокэ хотелось только одного — покоя, блять, и вот этой гармонии от слияния с бесконечно вечным. В планы входило мышенькой скользнуть по поместью до спальни, задёрнуть шторы и проспать ближайшие пять часов, возможно, так и не стянув сапоги. Ах, как было бы сейчас хорошо нежиться в прохладных атласных тканях собственной постели, сном заглушить головную боль и спрятав лицо в подушках! Но Рокэ Алва был тут, завязал разговор с Ричардом, который такой же “мышенькой” пытался улизнуть уже из особняка. Очаровательно. Проигнорировать юнца было бы кощунством. Впрочем, кощунством была и зубоскальная речь Рокэ, но Алва почему-то не мог отпустить его вот так, не обмолвившись даже лишним словом - даже если это слово казалось бы Дикону колким. “Ещё лучше, — думается Ворону, — было бы сейчас дремать в постели, подгребя под себя Ричарда. Лучше было бы зарыться носом в непослушные космы волос, пересчитать рёбрышки пальцами, невесомо поцеловать лопатку, уснув именно так...” Леность и отголосок хмеля дают о себе знать самым глупым способом из всех возможных. Такой оплошности Рокэ, герцог Алва, не допускал, пожалуй, лет с двенадцати. Уже тогда искусство увиливания давалось ему лучше прочих наук, а сейчас он, переплывший океан, глупо и позорно утонул в ссаной луже! Сказанное до него самого доходит ужасно медленно. Заигрался, зарвался, недостаточно протрезвел и выдал, что знает цвета. Если свои, родовые, можно было бы списать на банальное знание, то русый отлив волос и ледяная серость глаз выдавала его с головой. Может, дело было в том, что увиливать от вопросов Ричарда было сложнее? Он предпочитал не врать вовсе, но более чем одобрял легкие недомолвки, сейчас не вышло ни одного, ни второго.       Раньше, даже если приходилось приврать, Алва себя почти не корил, а вчера чуть ли не сожрал заживо, закапываясь в мыслях. Влиять на это могла бы даже не сама связь, а то, как к встрече с наречённым всю жизнь относился Ворон — эта честность, единение и верность нужны были, в первую очередь, ему самому. Язвительная фраза слетела с губ сама собой — не сейчас, не здесь, не так! Он обещал себе поговорить с Окделлом, дать юнцу свободы, ни к чему не принуждая. Он не стал бы претендовать на него, задвинув собственные чувства куда подальше, начал избегать каждого взгляда. Отпустил бы — хоть со службы, хоть на все четыре стороны, но до того надо было подумать, подумать много, на трезвую голову и в одиночестве… А потом Ричард оседает на пол. Ричард не может дышать. Ричард его не слышит. Это похоже на самый страшный сон и гарантирует Рокэ раннюю седину. Кто вообще мог подумать, что Дикона заденет столь малое? Хотя малое ли? Если Окделл достаточно быстро всё сложил и начал догадываться об их связи, то едкие слова дуала, пославшего куда подальше, явно ранят больнее всякого ножа. Пусть Алва тогда совершенно не думал, ощетинился на рефлексах — вред, причинённый его мальчишке, это не умаляло. Он же нежный весь, хрупкий, до пронзительности юный! Бархат светлой кожи, глубина серых щенячьих глаз, пухлые губы, трогательный взмах ресничек. Сошёл из сонета Дидериха, живёт с романтичной душой наружу. И как Рокэ с ним, с таким, дальше жить? А жить ли вообще? По молодости Рокэ влекла не только лёгкая поэзия или романтические сонеты — ближе к двадцати в сердце поселились философские трактаты, повествующие о великом. Тогда ему на глаза впервые попались рассуждения о дуальных связях с абсолютно новой точки зрения и одна мысль захватила его полностью — стали бы мы любить человека, не окажись он нашей судьбой? Заметили бы этот взгляд в толпе, ответили бы улыбкой на улыбку, подхватили бы эту руку в танце? Интереснее всего, конечно, было то, что ни один из тех счастливых, кто встретил своего дуала, не мог бы с точностью ответить на это. Порывы громко заявлять, что дуал полюбился и без связи, отметались сразу, потому что после первой встречи о таком уже нельзя заявить с точностью. Да и потом — дуалы, зачастую, почти полностью подходили под желания человека. Получался смешной и замкнутый круг. Ричард был красив. Что-то светлое, неземное, в нём точно было и Ворон понял это с первого взгляда. Дело было и в глазах, и в костяшках, и в светлых прядях волос. Да и сама судьба мальчишки, опального герцога, каким-то чудом попавшего в Лаик, была ему интересна. Но как бы он отнёсся к этой истории, если Ричард не стал его судьбой? Ведь нет никаких гарантий, что Алву рассказы про Надорского юнца воодушевили бы столь сильно, не участвуй в этом проведение. И даже, зараза, не проверить ничего! В Рокэ была эта мерзопакостненькая, добрая часть натуры, которая требовала безвозмездно, то есть даром, творить светлое. А мерзопакостненькой она являлась потому, что после одного резкого душевного порыва, силы у Алвы столь же резко подходили к концу. Тот, кто вкусил добра, иногда пытался обитать где-то рядом, но зачастую весьма короткое время. В другом варианте, по которому пошли и Савиньяки, и Моро, подверженные “спасению” создания становились верными соратниками, коих сейчас Ворон заводить совершенно не желал. Кто-то в порту однажды рассказывал Рокэ о людях, которые были дуальны, но любви так и не обрели. Кто-то во дворце шептался, что многим родителям на связанных судьбами было плевать и детей всё равно отдавали в тот брак, что кажется повыгоднее. В череду таких странностей Алва ещё крайне любил вспоминать Милле с Линне, хотя сейчас про этих двоих думать не очень-то и хотелось, спасибо им за отсутствие сна. Если размышлять здраво, то Рокэ стало плохо вместе с Диконом — словно паническая болезнь накрыла и его самого. Нет, по всем законам логики, их чувства не должны были стать едины столь скоро, даже если все рассказы про общие эмоции и не являлись ложью! Они слишком мало знакомы, почти не близки, если не считать одного особняка. Быстрого слияния быть просто не могло, ведь для таких развлечений нужна крепкая уверенность в дуале, единение душ и прочие прелести, которых не сделать за парочку недель… Но ни одна мысль не помешала ему прижать Окделла к себе, влить в него воду и довести до покоев. Ни единой идеи о том, что юнца можно оставить, даже не возникло — это стало бы ужасным кощунством, а мерзопакостненькая часть внутреннего “я” этого предательства не оценит. Да, от приступов панической болезни ещё никто не умирал, но Алва не лгал ни на талл — он знал, возможно даже знал лучше всех, что из себя представляет эта хворь. Когда это произошло с ним в первый раз, ему было около трёх. Он ни кошки не понял тогда — ни как он попал в колодец, ни как его доставали. В памяти остались лишь обрывки того, как юный соберанито просто заигрался, погнавшись за глупой бабочкой и как жала его к груди мамита, пряча слёзы в черных, мокрых прядях сына. Она всё причитала и причитала, баюкала в своих руках, целовала лоб, щёки, гладила по спине. Но паника? О, паника оставила свой след. Каждый миг, который Рокэ провёл в колодце, он помнил до сих пор и покорно пересматривал в самых долгих своих кошмарах. Маленькая плата за то, что остался в живых, если так подумать. Удар об воду и попытка вздохнуть. Свет над ним, где-то очень далеко, грести до него и грести, а руки слабые, такие короткие. Хочется кричать, хочется плакать, страшно до жути, но каждая попытка открыть рот делала ещё хуже – он глотал воду, пытался кашлять, барахтался, пока не всплыл. Мелкие, по-детски припухлые пальчики скользили по выпирающим камням, тело трясло от холода, от страха и фантомной боли в груди. Мир сходился в одной точке, чтобы от него же разойтись, увеличиваясь в десятки раз. Его вывернуло, наверное, раза два, а слёзы всё таким же градом катились из глаз, горло сжимало и противно жгло от рвоты, а каждый вздох был похож на сип. Он даже не позвал на помощь — сил не хватило. Несколько раз соскальзывал обратно в мерзкую воду и каждый раз заходился ещё более горестными рыданиями. Конечности сводило от температуры, силы закончились пронзительно быстро. В какой-то момент он прижался к камням лбом, тщетно пытаясь вытереть дрожащей рукой слёзы и стал ждать своей гибели, которая в тот раз обошла его стороной. Может, Смерть пожалела мальчишку, который старался вспомнить молитву, что читала матушка над могилой незнакомого “брата” и, запинаясь, отмаливал сам себя, пока его голос эхом отражался от стен колодца. Когда Рокэ стал значительно старше, он перебирал свои воспоминания раз за разом. В рассказах кому-то или так, для общего дела. Момент падения в колодец почти не пугал подросшего герцога, но мысль, которая пронеслась сквозь года, до странного напрягала Ворона уровнем сознательности. “Я пожил всего чуть-чуть, этого слишком мало. Я не хочу прощаться сейчас, мне рано уходить”. Дети так не говорят. Дети так не думают. Этим мыслям Рокэ объяснения так и не нашёл. Если первый приступ можно было скинуть на обычный страх, то спустя десять лет от неудачного падения Алву точно ожидала именно паническая хворь. В том помещении было душно и пахло маслами. Слишком мерзкими на вкус Рокэ — сладость не имела никаких контрастов, полутонов, просто забивала всё пространство. От чистого воздуха не осталось и следа, всё вокруг пропахло этой дрянью, от которой кружилась голова и хотелось отчаянно чихать. Естественного света не было и быть не могло, они заявились туда к ночи. Свечи не помогали или их было мало? Сейчас этого вспомнить не удавалось. С Рокэ тогда было сразу двое, хотя он этого не просил. Сначала точно двое, а дальше Ворон уже не следил. Горло жёг алкоголь — тогда Алва ещё не знал, что это мерзкое пойло очень уж быстро станет его любимым и долго плевался. Разум быстро поплыл. Чужие губы оставили след рядом с его, руки забрались под тонкую рубаху, гладили легко выпирающие кости, чужой ноготь зачем-то больно царапнул рядом с соском — Алва крупно вздрогнул, что-то промычал, пытаясь отмахнуться. Его гладили, старались ласкать, что-то шептали на родном кэналлийском, но Рокэ слышал акцент даже в дурмане. Глаза хотелось закрыть, в теле исчезла вся сила, оставив болезненную слабость, беспомощность. В этот раз кричать он не хотел. Или не мог? Когда кто-то коснулся его шеи в поцелуе, на него накатила тошнота. Когда исчезли штаны, а мир подозрительно качнулся так, что перед глазами оказался лишь потолок, пришёл липкий страх. Он видел своды балок, следил за линиями, за тёмным деревом, даже успел посчитать гвозди, хотя отвлекало это мало. Пусть так — тело всё равно слишком вялое, чтобы ощущения беспокоили. А может вялым было сознание… Они были не на привычной постели — весь пол походил на ложе. На твёрдое дерево заботливо уложили ряды татами, но то и было плохо. Собственная непослушная рука не могла даже сжать ткани, натянуть, удерживая реальность. Лёгкие сжались, Рокэ несколько раз пытался уйти от прикосновений, вздрагивал, мотал головой и хрипел — не помогло. Может, тем людям казалось, что Алва испытывал экстаз, но больше это походило на пытку. Он пытался оттолкнуть их ногами, кажется, даже пытался выть, но тут же заходился в приступе кашля. Хватался за горло, отчаянно жмурился, щёки обжигала соль слёз. Кто-то пытался с ним говорить — до Рокэ доносился баритон, переливающийся с нежным голосом. Поцелуи, поцелуи, ещё поцелуи. Голову приподнимали, что-то снова вливали в рот — липкая сладкая жидкость текла мимо, оставляла следы. Сколько бы он не тренировался, тогда всё стало бесполезным. Они были старше, были сильнее и когда первый приступ страха начал спадать, Рокэ обмер в чужих руках. Взгляд раз за разом пробегался по тёмному потолку, короткие ногти, которыми он впивался в собственную ладонь, оставили кровавые полумесяцы. Ему не было приятно. Больно, слишком много касаний, страшно до хрипоты — да, но не приятно. Приятно было потом, когда он вышел из этого блядушника и его снова вырвало. Приятно было и дома, когда он тёр свою кожу до красноты, царапал, пытаясь отмыть тело и душу. Грязь чужих прикосновений была с ним ещё почти год. Никто в здравом уме не стал бы развратничать с тринадцатилетним мальчишкой, особенно с соберанито, но вечерами, когда воспоминания накрывали с головой, Рокэ успокаивал себя тем, что выглядел старше сверстников и никому не сказал своего имени, потому в неприятных ощущениях виноват лишь он сам. Пусть простой детский интерес обернулся мучениями, зато он приобрёл своеобразный опыт и больше не поддавался глупым идеям близких. После этого болезнь решила стать частой гостьей его жизни и больше не требовала приглашений. Она избегала действительно страшных моментов его жизни, не сковывала руки дрожью в моменты битв или дуэлей, не пришла к нему ни разу во время похорон, зато заставляла поджимать губы пока Рокэ сидел на Совете или подкрадывалась во время тихих вечеров за бокалом вина. Алва привык к ней. Иногда пил травы, нюхал масла, баночки с которыми порой так удачно удавалось захватить. Из обычной тошноты хворь превратилась в липкий холод, расползающийся по спине, смешанный со страхом. Стала гостьей, дрожью в пальцах, показывала, сколь резко увеличивалось пространство, быстро сужаясь, заставляла отрываться от реальности, давала ощутить себя чужим, а мир — чуждым. Оставалась лишь призрачная надежда, что другие это состояние Первого Маршала либо не замечают вовсе, либо галантно игнорируют, как делал и он сам. Паническая болезнь, которую ощутил Ричард в его, Рокэ, руках, напоминала самому Ворону отголоски своей, но не больше. Он разделил этот момент со своим мальчиком — жаль только, что не смог это чувство забрать себе полностью. Жаль только, что он сам этот приступ и вызвал. Даже не смотря на то, что Лионель пьяно, пусть и подробно описывал все те чувства, что были общими у них с Милле, Рокэ считал, что найти хотя бы пару заметок о передаче эмоций определённо стоило — сведений от друга он получил критически мало. Раз можно ощущать то, что чувствует второй — можно ли эмоции забирать? Сможет ли один из наречённых передать свои чувства полностью или сумеет подарить только малую часть, разделив одно между ними двумя? Или возможно только наглядно продемонстрировать ощущения второго, не уменьшая терзаний, которые мучают первого? Каждая деталь требовала точнейшего изучения и Рокэ, не доверив это дело Хуану, сам отправился в библиотеку. Сна не предвидится до поздней ночи — не позволит нервное напряжение. Что же, значит самое время развлечь себя стопкой книг, из которых можно извлечь хоть что-то полезное, обосновавшись в кабинете. Тревожили его лишь единожды — две новости, одна другой краше, не могли не удивить. Во-первых, его до поразительного талантливый мальчишка за один свободный вечер смог и проебать всё своё скудное состояние, и влипнуть в драку, из которой, слава абвениям, этого полудурка вытащил маркиз Дьегаррон. Честь и хвала, конечно, кэналлийскому другу. Уснул в ту ночь Алва едва ли не к утру. *** Больше всего на свете Рокэ интересовало, почему предназначенный ему мальчишка так сильно любит попадать во всяческого рода неприятности. Сначала он свалился прямо в его руки, измученный лихорадкой, и умудрившийся при этом забыть момент, когда мир окрасился яркими цветами. Потом решил довести до умопомрачения прислугу своими расспросами и до кошек напугать Рокэ приступом панической болезни. И вот теперь, когда Рокэ не успел ещё отойти от ночных возлияний, незаметно перетёкших в премерзейшее утро, а затем и крайне нервную ночь, около полудня следующего дня в его кабинет счёл уместным заявиться грузный человек с глазами прирожденного чинуши, и перепуганно рассказать о том, как прошлым вечером Дикон изволил сесть за кости и проиграться в пух и прах. Его люди прознали обо всём куда раньше, чем остатки нервов решил сожрать Ларак, но выслушать его пришлось. Хотя в одной радости Ворон себе отказать не смог — на лице застыло скучающее выражение, отдалённо напоминавшее безразличие и раздражение. Какая прелесть, подумалось Рокэ. Столичная жизнь у его мальчишки явно задалась, иначе и не скажешь. — Он был таким нервным и взволнованным, — причитал родич Дикона, ни капельки на него, впрочем, не похожий, — совсем потерял голову! Сначала проиграл Баловника — это его конь, Надорский конь, понимаете-ли, а потом... потом… Пожалуй, Баловника и сам Рокэ не прочь был бы проиграть, если только после этого Ричард перестанет наконец ездить на подобном недоразумении. Ларак отчаянно замахал руками, словно даже произнесение этих слов вслух причиняло ему немыслимые страдания. Вот сейчас вздохнет театрально, обязательно выдержит драматичную паузу прежде чем закончит фразу. Пришлось слегка приподнять бровь в намёке на продолжение, и Реджинальд послушно заголосил вновь. — А потом он поставил на кон отцовское кольцо! Уж не представляю, что нашло на него, монсеньор! Фамильные кольца для Людей Чести.. — Дороже жизни, — лениво закончил за него Рокэ, только бы поскорее прекратить этот балаган. — И вы в самом деле решили, что наилучшей идеей будет прийти с этим ко мне? Интересно, это сам Рокэ так довёл мальчишку, что тот пошёл играть с презренным навозником в презренные игры, или постарался дражайший эр Август? Ладони устало проводят от глаз к вискам, пальцы слегка надавливают на веки. Рокэ чуть усмехается: сколько времени провёл с ним Ричард — от силы полтора месяца? Страшно вообразить, как дальше будет продвигаться их совместное проживание. — Вы — наша единственная надежда, — Реджинальд открыл было рот, чтобы вновь начать свои увещевания, но Рокэ быстрым взмахом руки прервал этот бессвязный лепет. — Удивительно. И не только ваша, — туманно ответил он, — это занимательно, право. С вашей стороны я не могу не отметить такое рвение к защите родственника, что похвально. А теперь ступайте в какой-нибудь трактир, возьмите хорошего кэналлийского и не тревожьтесь почем зря — свой долг как кузена Вы более, чем выполнили. Взять на душу грех за жизнь ещё одного герцога Окделла в мои планы совершенно не входит, уж поверьте. Слуги вас проводят. Дверь за Лараком, продолжающим бормотать какие-то благодарности вперемешку с причитаниями, наконец-то захлопнулась, и Рокэ перевёл дух. Восхитительно — мало ему самого северного мальчишки, теперь ещё и семейство Ричарда будет захаживать к нему между делом, чтобы обсудить все насущные вопросы! Похоже, это его персональное проклятие. Оно уже выглядело для Рокэ куда страшнее смертей и предательств — к тем хотя бы привыкнуть можно!. Его надорское наказание. То самое, что началось в Торке и воплотилось в историях Эгмонта о его чудесном сероглазом сынишке, и вот теперь дорвалось до последней его ипостаси. Он опасливо бросил взгляд в сторону двери — быть может, эр Август тоже переминается с ноги на ногу, и жаждет почтить его своим визитом? В пору уже принимать делегацию по защите юного герцога или пока можно обождать? Больше всего на свете Рокэ хотелось по-быстрому заколоть Колиньяра вместе с его распрекрасным эром, вернуть Дикону его коня, кольцо и что-там-ещё, держи мол, mi amor, обращайся, и забыться наконец беспечным сном, хоть одну ночь проведя в своей постели, откуда никакие генералы кавалерии не смогут его вытолкнуть. Удивится ли кто-нибудь, если Первый маршал просто так начнет вырезать Лучших людей на пару с Людьми Чести, или решат всего лишь, что Ворон окончательно тронулся умом? Мысль о сне с очаровательным юнцом под боком окончательно помахала ему рукой, вспорхнула стремительной пичугой, не оставив после себя и следа. Он устало потёр виски, прикидывая, сможет ли выдержать ещё пару-другую бокалов чёрной крови и дойти при этом до дома баронессы Капуль-Гизайль, или не стоит рисковать и ограничиться лишь кружкой дымящегося шадди, чтобы окончательно прогнать дремоту. Какой вам сон, господин Первый маршал, не изволите ли до умопомрачения играть в карты, пока не получится прижать к стенке цивильного коменданта и вытребовать имущество означенного юнца? Рокэ слегка тронул кружевной манжет — мимолетная мысль приняла окончательную форму, и в голове великого стратега сам собой возник план того, как одним мановением руки можно будет заставить comeme los huevos Колиньяра и вернуть Дикону столь трагичным образом утраченную собственность. Несомненно, у модных веяний были свои бесспорные плюсы — например, все эти восхитительные отвороты на рукавах, что послужат для него прелестными карманами. Видимо, этот вечер им с Ричардом суждено провести весьма неординарным образом. Тренькнул колокольчик, на пороге возник Хуан. — Подготовь к вечеру придворный костюм и найди пару карточных колод. Четыре, если быть точным, — чуть подумав, добавил Рокэ, — колоды принеси в мой кабинет как можно раньше. И самое важное, — Рокэ многозначительно взглянул на Хуана, прежде чем продолжить, — завари шадди, да покрепче. Зёрен не жалей. Хуан, как и всегда, не стал задавать лишних вопросов, в очередной раз доказав, что Рокэ в нем не ошибся. Взбалмошному соберано зачем-то понадобились церемониальные одежды да стопка карт в придачу — подумаешь, малость какая. Уже через четверть часа, когда колоды сами собой материализовались на его столе, Рокэ судорожно складывал карты аккуратной ровной стопкой, пытаясь представить ход игры и решая, какие комбинации ему нужно собрать. На выходе получились четыре колоды — не спутать бы блядские карты, но на то он и Первый маршал, кошки его дери! Не для того он выиграл бессчетное множество войн, чтобы посрамить их с Ричардом на баталиях в игорном доме. Две пары, собранные на Молнии и Скалы чудесно поместились в рукавах — за кружевами манжет их было не разглядеть. Самое главное — не махать руками слишком сильно. Остальные комплекты нашли своё место в многочисленных складках камзола, и Рокэ охватил ребячливый, шаловливый азарт — готовьтесь, господин цивильный комендант! Это небольшое озорство да чашка шадди малость приободрили Рокэ — он вновь дёрнул шнур, на этот раз приказывая Хуану передать его распоряжения герцогу Окделлу. Этим вечером Первый маршал и впрямь нуждался в своём оруженосце. Пока Ричард собирался, Рокэ вновь и вновь повторял движения руками, пока не довёл их до совершенства и карты из рукавов не начали перетекать в ладонь с грациозной плавностью. Если свечей на столе будет предостаточно и он придумает, чем можно отвлечь Людвига, то проблем возникнуть не должно. Он без сожалений сплутовал бы в любом случае, но о том, что комендант и сам не прочь воспользоваться парочкой нечестных приемов Рокэ прознал давно — по долгу службы ему периодически приходилось выяснять, где добропорядочные вельможи королевства предпочитают коротать свои вечера. Если граф не терзается угрызениями совести — то Рокэ не станет и подавно. Если так подумать — неужели Килеана не удивило появление нового и столь неординарного животного на своих конюшнях? Должен же он был поинтересоваться у Эстебана, почему тот решил привести в его дом такую нелепую лошадь? Чем вообще комендант занят на должности рыцаря для своего оруженосца, пьёт и пинает естество, как ему обычно свойственно? Да и зрением комендант обладал вполне сносным, не мог не заметить кольцо своего соратника на руке оруженосца. Если чёрный камень в перстне Окделлов и можно было с чем-нибудь перепутать, то гравировка со словами “твёрд и незыблем” говорила сама за себя. Впрочем, судьба юного герцога не интересовала коменданта столицы ни в Фабианов день, ни в бессчетное множество дней до того. Подумаешь, сын товарища прозябает в холодном, нищем и разграбленном замке, не имеет права даже в столицу приехать — что с того? Грош цена таким союзникам, раз простое кардинальское “нельзя” останавливает от помощи. Килеан ведь в Олларии прекрасно устроен — денег, которые можно просадить за карточным столом, ему вполне хватает, и из всех бед у него только Марианна, отчаянно не желающая видеть над собой мутный от похоти рыбий взгляд. Такое поведение не удивляло — удивительным было лишь то, что Эгмонт и Ричард не видели у своих союзников ни преострых клыков, ни капающего с них яда, искренне веря в их благородство. Юноше такое прощалось легко — разговор о Диконе чаще всего начинался с упоминания его нежного возраста, но Эгмонт, почти обретя седину в волосах, был до крайней степени не предусмотрителен и принимал откровенно спорные решения. А ещё удивительным было, что Рокэ это отчего-то волновало. Он и сам не понимал до конца, почему назвал имя Ричарда в Фабианов день. Почему вызвал на линию Эгмонта, не позволив тому окончить жизнь в Занхе — вряд ли поклонники Дидериха захотели бы воспеть синюшное, покрытое трупными пятнами тело с вывалившимся языком, но ему до того какое дело? Почему вдруг решил наплести королю пару баек о том, что разгромленное герцогство не представляет угрозы? Почему выловил в дворцовых коридорах особенно радивого стервятника, жаждавшего разбить Окделловский герб с золотым Вепрем, и произнес лениво: “вы же представляете, сколько бумажной волокиты, это повлечет за собой, Леопольд? Я и слышать не хочу об этом.” А может тут снова стоит отдать должное премерзотненькой части собственной души, если та у Рокэ вообще имелась. Но даже зная о так называемом “добре”, которое можно было бы себе простить как мимолётный поступок, вопросы не исчезали до конца и абсолютно непонятным оставалось для чего Ворон отправлял тайные проверки в близлежащие Надорские предгорья, зная об опасностях землетрясений в тех краях. И зачем, кошки его дери, покупал терпкие северные настойки на клюкве и морошке — всегда же терпеть не мог горечь слишком концентрированных напитков. А ведь всё это было ещё до того, как он узнал, что Ричард — его наречённый. Только вот мнимая помощь его и ломаного суана не стоила — в Надоре продолжали пить кислое вино, молиться на холодных камнях, питаться пересушенными куропатками и не растапливали камины, даже когда дети четы Окделл задыхались от хвори и горели в лихорадке болезней. Он бросил пару-другую подачек, словно этого было достаточно — вот только Кончита уже вторую неделю причитает о худобе и нездоровом аппетите дора Рикардо. Кто бы сомневался — чёрствый Надорский хлеб и безвкусный отварной горох в Лаик сделали своё дело. Ричард то не чувствовал голода вовсе, постоянно забывая поесть, да к тому же совершенно отвык от мяса, и при виде жареного его начинало мутить, — то вдруг брёл на кухню посреди ночи, унося с собой целую корзину всяческих фруктов, сыров и булочек, а потом его мутило, и он расставался со всем этим спустя несколько часов. Дикон наверняка привык красться по родовому замку, не попадаясь лишний раз герцогине Окделл на глаза, и искренне считал, что никто ничего не замечает — но не заметить подобного мог разве что глухой, слепец и глупец впридачу. В какой-то момент состояние Дикона стало столь очевидно плачевным, что из мелких жалоб тех, кого юнец мог выловить в коридоре всё перетекло в очередную попытку Кончиты устроить своему же соберано взбучку. Хотя Рокэ эту шалость женщине охотно позволял — та сделала для него много добра, а южные нравы обитателей особняка так или иначе требовали бы выхода. — Уж простите, соберано, но вы совсем его не бережёте, — обычно супруга его домоправителя причитала с шутливой строгостью, но в этот раз она и впрямь была серьёзна, — у мальчика же сплошная кожа да кости! А один раз он сказал мне, что не заслужил ужина, представляете? Как же это так — не заслужил! — Спасибо, cariño mío.Trataré de vigilar al chico. — Да, а сами то — только посмотрите, какие круги под глазами! Разве это дело, не спать совсем? На этот раз он отмахивался, не очень-то заботясь о своем сне и убеждая, что всё у него в порядке — а потом заходился в приступе тихого смеха, когда ему угрожали крепким женским кулаком, и честно обещал дать себе больше времени на покой. *** Встреченный на конюшнях Моро странно покосился на него чёрным глазом, словно почуяв неладное в поведении хозяина. Рокэ запустил руки в густую гриву, потрепал жеребца по шее, протянул морковку, чуть усмехнувшись. Лениво перевёл взгляд на Ричарда, когда тот соизволил наконец-таки спуститься и почтить его своим присутствием. Мальчишка пытался изображать гордое презрение ко всем вокруг, включая Рокэ — смотрел исподлобья, хмуро озираясь кругом и нахмурив бровки так трогательно, что даже язвить расхотелось. Запустить бы руку не в гриву верного коня, а в россыпь русых кудрей — Рокэ мучительно жаждал узнать, окажутся ли они мягкими, и появятся ли у него те же ощущения, что возникают при обычном прикосновении? Или нежность его волос под рукой не сделает мир ярче, но подарит далекий сладкий отголосок того, что чувствовал он, отводя Дикона в его комнаты и придерживая за едва подрагивающие хрупкие плечи? — Добрый день, юноша, — Рокэ улыбнулся по-кошачьи, нарочито оглядел Ричарда с головы до ног, — ваше непротивление не может не трогать, но в следующий раз не стоит воспринимать мои слова столь буквально. Признаться по правде, Рокэ и впрямь нравилось дразнить его — слишком умилительно изгибались нахмуренные домиком брови, и каждый раз не мог он устоять от подобного искушения. Вот и сейчас мальчишка гневно вспыхивает, искренне пытается спорить с ним и доказать свою правоту. Ни капельки не похож он на остальных Людей Чести, этих сдержанных болванов, что боятся слово лишнее сказать и стыдливо прячут взгляд, но при этом всегда готовы к старому доброму удару в спину. Рокэ совсем не привык к столь поразительной искренности и откровенности — быть может, поэтому Алве так хочется вновь и вновь слушать Ричардовы гневные речи, увиливать от прямодушных вопросов и чуть приподнимать бровь на неподдельные обвинения. Он проиграл Баловника в кости, вы подумайте только! Не представляя до конца, что двигает им в этот момент, он медленно стянул с руки кольцо, протянул Ричарду, дождался, пока мальчишка удивленно возьмёт его, и с благоговейным трепетом ощутил яркую вспышку в голове, когда их пальцы соприкоснулись мимолетно. Блаженство. Чистейшее блаженство, не иначе — вновь нахлынули все те порывы, что сдерживал он с таким трудом последние несколько дней. Хотелось задержаться, сжать его ладонь, погладить большим пальцем тыльную сторону ладони. Вернуть осторожный, чуть опасливый поцелуй, что подарил ему Ричард, принося клятву. Хотелось держать за руку, никогда не отпуская его от себя, что бы ни происходило вокруг. Всё ещё казалось, что в любой момент Ричард может исчезнуть, словно его и не существовало никогда, и всё это время он был лишь плодом его измученного, безрассудного подсознания, что нарисовало столь дивный образ в качестве утешения — или же насмешки — над ним. Удивленный взгляд слегка привёл его в чувство — почувствовал ли Ричард то же, что и он? Как же Рокэ неосторожен, да и кошки с этой осторожностью — кто запретит ему касаться наречённого, долгожданного и столь нужного, необходимого каждую секунду, каждый миг, и без кого мир вокруг тускнеет, перестаёт иметь значение?.. То ли сил спорить у Ричарда не осталось, то ли еще что, но кольцо он принял без возражений, тихонько натянул на безымянный палец. Пусть они и делили чёрный цвет на двоих, но осознание того, что Дикон носит его кольцо вселяло в сердце странный, будоражащий трепет. Его кольцо, его колет, его рубашка, его герб. Его родовые цвета. "Не сказал бы, что это ваши оттенки", как же — а сам взгляда отвести не можешь, любуясь кобальтовым бархатом на бледной нежной коже. Ему до сумасшествия шли чёрный с синим — не зря же Ричард успел собрать добрую половину, если не больше, взглядов тех, кто собрался во дворце на дне рождении королевы — хотя вряд ли сам он заметил мимолетное внимание стайки придворных дам, ища нечто несоизмеримо большее. Хорошо, что погруженный в свои мысли Дикон задумчиво смотрит в одну точку, не замечая столь пристального, почти непристойного внимания к своей персоне. Неясное чувство клубится внутри, нарастая с каждым мигом — тревога, мимолетное сожаление, раздражение, беспомощность, и вновь тревога, и так по кругу... Подожди совсем немного — вернутся к тебе твои бесценные безделушки, думал Рокэ, с горечью осознавая, что дело не только в них. Все произнесенные им слова — этим утром, и до того во дворце, — продолжают жечь нёбо похлеще раскаленного железа. Бесконечные противоречия терзают разум, сомнения окутывают его беспокойной волной. — Вернитесь на грешную землю, юноша, — неожиданно для них обоих зовёт его Рокэ, желая развеять наконец муторное волнение, обуявшее его мальчишку, — мы почти приехали. Ричард вздрагивает, поднимает на него перепуганный взгляд. Он переживает куда больше, чем показывает; прижать бы его к себе, прошептать, что все его печали — столь незначительная, несерьезная ерунда, ведь на что иначе ему эр, как не для того, чтобы решить маленькую проблему своего оруженосца? Он рассказывает что-то про карты, про Марианну, с наслаждением отмечая, как до того напряженные плечи Ричарда чуть расслабляются, и сам он становится куда более спокойным хоть немного, и изредка даже бросает пару реплик в ответ. Рокэ незаметно улыбается этой крохотной победе, ступая куда-то вглубь. Дом баронессы Капуль-Гизайль сиял бессчетным множеством огней — его завсегдатаи пьяно посмеивались и перебрасывались какими-то фразами, но стоило Рокэ появиться на пороге, их голоса чуть притихли. Ядовитая улыбка сама по себе расползлась на лице — пусть так. Пусть боятся, пусть по залам расходится шёпот, пусть перед ним и его оруженосцем расступаются, провожают взглядами. Для сегодняшнего дельца Алве требовалось именно это. Зло было надёжно защищено сталью и золотом. Он небрежно раскланивается, бросает ленивые приветствия, мимолетным взглядом скользит по знакомым лицам. Переступив порог большого и ярко освещённого зала, он обернулся — хотелось убедиться, что не привыкший к столь шумному и фамильярному обществу Дикон не потеряется случайно в густой толпе. Его мальчишка выглядел потерянным, робко озирался по сторонам, пытаясь не отставать, и Рокэ милосердно сбавил шаг, чтобы поспевать за ним было легче. Кто-то постарался ввязаться в разговор и Рокэ был даже благодарен этому тщедушному герцогу в аляповатом розовом атласе с мерзкой улыбкой — так Алва узнал ещё и то, что у его мальчика правда есть талант выбирать время для приключений, а у Ворона, стало быть, талант обратный — подгадывать время для решения небольших проблем. В какой-то миг Рокэ ловит в толпе удивлённый серый взгляд слишком знакомых глаз и едва не вздрагивает, но на поверку глаза оказались и правда чужими. Валентин, любимый младший братишка Юстиниана. Юстиан, мальчишка-с-сотненей-имён и хитрым прищуром, с омерзительным отцом, повстречавший Рокэ слишком рано для своих лет и слишком поздно для Ворона. Он оставил на душе крошечный ожёг, потому что сам был маленькой свечкой и горел он совсем недолго. Ах, каким светлым он был! Нельзя, конечно, сравнивать его с Диконом, ведь и дело меж ними было иным. У них была история, правда, очень короткая история, но любил Джастин совсем другого, а Рокэ не имел за собой привычки держать рядом тех, кто нуждается в чужой любви и Придд упорхнул к своей бледной смерти. Может, удержи он его, сжимай тонкие пальцы своими крепче, целуй горячее, стараясь полюбить так, как того от него просили, Алва сумел бы спасти и Тефи, его милая россыпь серых волос всё так же была бы на каждой поверхности особняка, а смех согревал стены лучше каминов.       Беглая мысль о том, что Рокэ никогда уж не удастся увидеть Джастина в цветах, больно кольнула где-то за клеткой рёбер. Но кто знает, что было бы, останься Придд рядом. Может, тогда Ворон не стал брать оруженосца и никогда не нашёл дуала. А может, обернись всё ещё хуже, дуал бы нашёлся, только мальчишка-с-сотней-имён наконец завладел сердцем Рокэ, которое герцог так старался для него создать из осколков и пустоты, пусть и не имел в том деле ровным счётом никакого успеха. Да и ведь сам Джастин покинул этот мерзкий мир видя лишь серость. Случись что наоборот, обрети Придд цвета после всех тщетных попыток Алвы заменить пустоту в своей груди на подобие тепла, что делали бы они в той ситуации? Рокэ понял бы, отпустил, кивнул, пожелав удачи, но для чего тогда всё начиналось? Ради боли? Она у них и вышла — на смертном одре и в тёплой гостиной за сотни хорн от. Он совсем не ожидал встретить здесь Валентина — видимо, проводить вечера в сомнительных заведениях входит в ещё одну негласную традицию Людей Чести. Да и сам мальчишка попался на глаза далеко не в самый лучший момент — Ворон шёл мимо младшего брата бывшего любовника почти что рука об руку со своим дуалом, так ещё и по борделю. Песня. Сказка! Алва старается отвлечься как можно быстрее, смаргивая марево воспоминаний и снова возвращаясь в реальность. Ситуация с тонто показалась Рокэ восхитительной — если бы иная компания, он бы вновь зашёлся в приступе хриплого смеха, но приходилось сдерживать порывы. Настроение улучшалось с каждым мигом. Валме никогда не умел останавливаться вовремя, а граф, который был столь нужен сегодня Рокэ, находился в самой лакомой позиции. Взяв верх над рыжим недоразумением в таком трепетном вопросе, он явно играет с пеленой на глазах. Сколь вовремя милый виконт Валме решил предаться азарту и спустить в игре с Килианом все, что только можно. Рокэ довольно усмехнулся, но тут же почувствовал, как легкое сожаление едва заметно тронуло сердце. Он обернулся, перехватил обескураженный серый взгляд — неужели Ричард и правда переживает из-за проигрыша незнакомого ему щеголя? А теперь опасливое напряжение — похоже ждёт, что Рокэ решит поведать всем вокруг о его поражении. Вот уж не думайте, юноша — мы здесь не для того. Странное переплетение эмоций окутывало его — вот сейчас восторг, через секунду скованное напряжение, вялая искра интереса, удивление, снова восторг. — Надеюсь, что вы поняли, юноша, в чём тут дело. В тонто играют лишь под расплату, а когда не хватает наличных, то выкручивается каждый, как может. Наш дорогой Марсель выкрутился именно так. На Ричарда сейчас смотреть было странно. Алва замечал и лёгкий блеск азарта в глазах, и недовольство, когда к ним подошёл Салиган, но больше всего смущало именно нахождение Ричарда в таком месте. Слишком чистый и невинный, лишний в этой грязи, он казался Рокэ по-особенному красивым. Снова дело в связи? Ведь глупо считать Дикона совсем уж непорочным, когда не далее, чем прошлой ночью, Окделл проиграл за похожим столом всё, что у него было. Голос Марианны, одной из самых потрясающих, по мнению Ворона, эреа, быстро привлёк внимание. Да, положение у дамы сегодня было более, чем незавидное, но не восхищаться ей Алва не мог. Раненная, но не опустившая флага графиня по-настоящему заслуживала уважения. Рокэ не водил с ней такой уж “дружбы”, которая была у него с Дьегарроном, Альмейдой или близнецами, но знаком был более, чем хорошо и не единожды они доказывали друг другу свои тёплые взаимные чувства, не перетекающие, однако, ни во что большее. Родство душ, в их случае, не имело ничего общего со словом “люблю” и то устраивало обе стороны. Остаётся лишь выждать удобный момент, переняв игру на себя — самая простая для бывалых и самая сложная часть для новичков. Ожидание, по сути своей, являлось основой и на полях битв, и за карточным столом, но эту тонкую грань поди ощути. Опустившись у камина, Рокэ погрузился в это чувство с головой, лениво покачивая вино в бокале и изредка прикрывая глаза. Огонь слабо потрескивал, в камине отплясывали отсветы пёстрого пламени, чуть мерцала комната от свечных бликов. Рокэ смотрел на играющих, с наслаждением отмечая, что господина коменданта охватило самое что ни на есть азартное настроение — и сам при этом чувствовал внимательный взор на себе. Ричард искренне делал вид, что заинтересован убранством гостиной, но сам то и дело бросал на Рокэ взгляд из-под полуопущенных ресниц, разглядывал его, чуть нахмурив брови, и отворачивался, стоило сделать вид, что Рокэ собирается повернуться в его сторону. Не отреагировал Ворон даже на резкое затишье — улыбку пришлось скрыть за глотком напитка. Сорок две тысячи. Потрясающе. Пора. Вино было оставлено в руках Ричарда, когда маршал медленно поднялся. — Принято. Ваши условия? — сейчас момент спугнуть никак нельзя. Алва шагает медленно, улыбается уголками губ, на кошачий манер щурит глаза. Каждый из собравшихся хочет видеть шоу — Рокэ даст им шоу. Колоду следует выбирать Ричарду. Для отвода глаз. Свечей нужно больше — чтобы никто и думать не смел о жульничестве. Очки надо моментально перевести в деньги, чтобы каждому, включая Дикона, который не мог отвести глаз, дышалось чуть легче и сложнее вместе с тем. Ворон едва вступает в игру, но правила уже принадлежат ему, пусть то и не бросается в глаза в общем шуме происходящего скандального сборища. Решка или дракон? Решка. Спешить им было некуда и первый час Рокэ с лёгкой руки пустил на изучение происходящего. Сколь вовлечён в безумие игры граф? Сколь внимателен он к картам? Карта, ещё две, взять, отдать, пригубить вино, тихо хмыкнуть, повторить. Тысяча двести талл. Ошибки новичков – не держать при себе ведущую масть, столь много значащую в конце коло. И это Рокэ даже не мешал своих карт! Игра медленно разгонялась — разгонялся и противник. От Ворона не укрылось ни то, как Людвиг зарывается, торопясь, ни яркая злость или хмель на чужом лице. Вот так, забрать в пять раз больше начальных. Или так, забрав больше уже в десять раз. Сделан он, конечно, не из стали, но ни сердцем, ни душой его Создатель не обременил, зато кровь у него как у всех в этой комнате — краснее красного. Карты пляшут в пальцах при тасовке. Он с южных краёв, он знает свои корни и свой народ, а в Кэналлоа мухлевать умеет каждый, даже дитя. Многих сажают за стол с четырёх лет. Глупо думать, что аристократическое происхождение сделало из Рокэ меньшего шулера, чем каждый южанин, что был по праву рождения таковым. Для коменданта каждый ход Ворона был хуже предыдущего. Тот всё закипал и закипал, но реагировать нельзя, не сейчас, слишком уж рано. Потом, когда Килеан узнает, что всё то, чего он добился выигрышем над Валме, потеряет в два счёта. Потом, когда единственным выходом из ситуации останется лишь услуга для Рокэ. — Не надейтесь, что вам снова так повезёт... — Спасибо, что не плюётся ядом. Ну что за тон, право слово! Не жену же Ворон у него уводит! Ах да… — Дражайший Граф, если б я рассчитывал, что мне повезёт, то утоп бы в колодце в невинном трехлётнем возрасте, не совершив ни единого злодеяния. Играем. Ваша сдача. Вино в бокале закончилось неожиданно быстро. Рокэ не пьянел, цедил медленно, зато ему в руки попался шанс на лёгкий шёпот, обращённый к Ричарду. Остальные слишком заняты игрой, чтобы обратить на тихие слова хоть какое-то внимание, зато так, вероятно, мальчишка хоть что-то сможет понять. — Видите, юноша, как один молодой человек выглядел вчера вечером? Налейте. Тройка Скал, пятерка Молний, Сердце Волн. Килеан упёрся взглядом в карты, пока пальцы незаметно касаются манжетов. На стол опускаются Король Молний и Сердце Ветра. Сейчас! Вот сейчас тот самый момент. Лениво отпить из бокала, опустить его рядом с картами, сверкнуть взглядом в ответ. Нельзя переборщить с наигранностью — когда все вокруг на эмоциях, то считывают окружающих быстрее обычного. — Я играю лучше. Сейчас удача на моей стороне. Ей, как и всякой шлюхе, нравятся мерзавцы и военные, а я и то, и другое. Заканчивайте игру, Людвиг. Я должен две тысячи. Забирайте и уходите. Я даю вам единственный шанс. За-це-пить. Поддеть так, как не сможет ни один ызарг на свете белом. Разогнавшись до такого азарта, почти потеряв всё, комендант не сможет уйти и это заставит его действовать иначе, скорее всего меняя игру. Такое Алва допускал, как и сотни две схожих вариантов, но он не ошибся в главном — Килеан никуда не собирался. — Сдавайте. — Извольте. Дикон, вина. Тактику нужно сменить и Рокэ спокойно её меняет. Сейчас обыграть было бы верхом дурости. Нет, нужно дать место для выигрыша. Показать, что шанс для призрачной надежды всё ещё есть, как бы сильно не презирал эту идею Алва. Один рисковый шаг коменданта — Рокэ поддаётся, кладёт карту меньше. Ещё один, ещё, выпить вина, поддаться вновь. Людвиг на крючке и никуда ему уже не деться, а пару сотен Ворон ещё отыграет. Комендант медленно шёл в разнос, выпивал вместе с Алвой, закусывал, бросал карты, бормотал ругательства. “Ничего, думалось Рокэ, ничего. Ночи в Олларии длинные.” Улыбку Алва больше не таил, но и поддаваться перестал. Азарт у Людвига смешался со жгучей злобой, на каждую ошибку приходился спокойный ответ масти сильнее. В три четверти третьего Рокэ его догнал, но вечер только начинался. Вьехаррон Ворон уважал куда больше, чем тонто. Игра была довольно простой, но требовала умение блефовать и выдержку. Если с первым у Килеана могло выйти хоть как-то, то от второго не осталось ничего — уж за этим Алва проследил. Лёгкий намёк для дорогой Марианны, невесомо поправить кружева, снова пригубив вино. У них есть целых три кона, хотя Рокэ справился бы и за два. В пятом часу комендант был должен девять сотен таллов. — Снимайте. — Прошу. Мои девятьсот. — И ещё десять. — Меняю. — Следом. Капуль-Гизайль, девочка-умничка, которой стало дурно ровно к Принцу Скал, здорово помогла. За окнами уже показывался рассвет. И хотя Алва спать не хотел вовсе, тонкая нить чужой усталости давала знать, что много времени провести здесь у него всё равно не выйдет. Ответ. Сменить. Ещё десять. Удвоить. Ответ и еще тысяча, на которые нужно ответить и добавить полторы. Граф, ожидаемо, ответом даст ещё две. Словно дитя малое. — Какова ваша ставка? — Ставка? — Разумеется. Честь должна стоить дорого, иначе её никто не купит. Я согласен на семь. Шесть с половиной, семь, семь и полторы. Чужие пятьсот. Тысяча. — Долг или “звёзды”? — Долг. — Раскрываемся. — После вас. На стол дрожащими руками опускаются карты. Сейчас тень улыбки себе позволить нельзя, нужно снова выждать, хотя сейчас уже сравнительно меньше. Сердце, Король Молний и Повелитель Кошек. Сорок четыре. — Дикон, вина, — а вот сейчас, после того, как собственные тонкие пальцы медленно выкладывают триаду, одну за одной, можно и тихо хмыкнуть. Три сердца. Сорок пять. Где-то позади Рокэ слышит звон кубка о пол. Жаль, но это того стоит. Вино есть и дома. — Сударь. Вы сдавали. Шёпот и гул расходится по залу. Громче всех, конечно же, Валме. Рокэ убирает руки от стола, захватив выигрыш, едва удерживаясь от того, чтобы смахнуть с себя невидимые пылинки — настолько сильно унижать Килеана и показывать своё превосходство тоже нельзя. По крайней мере не сейчас. — Прошу разрешения нанести вам завтра визит. — Зачем? — Пальцы медленно оглаживают Бриллиант Килеанов и изумруд. Занятные безделушки. И что нашло на Людей Чести, проигрываются вторую ночь подряд. — Чтобы договориться о выкупе и вернуть долг. — Я не продаю свою удачу, — ухмылка появляется в уголках губ. Ах, знал бы кто, как этот граф достал Рокэ. Мозолит глаза и мозолит. Вот что ему не сидится тихо? — Проигравший вправе выкупить своё имущество. — Когда я имел что-то против того? — Назовите вашу цену. — Кольцо. — Простите? — Кольцо, — Рокэ наконец оставил в покое манжеты и теперь смотрел сопернику прямо в глаза, опасно сощурившись и легко поддавшись вперёд. — Очень старое. Большой квадратный карас. Оправлено золотом. По ободку — надпись «Твёрд и незыблем», на самом камне вырезан знак Скал. Углубление залито золотом. Надеюсь, вам достаточно этих описаний, граф? — Это описание фамильного кольца Окделлов… — Меня это не волнует. Ровно так же, как и не волнует способ, которым это кольцо и весьма посредственная короткохвостая лошадь завтра до полудня окажутся у меня. В противном случае Его Высокопреосвященство станет на короткий день добрее. Вы, полагаю, осведомлены, что Сильвестр любит бриллианты. На том прощайте. Стул отодвигается с тихим скрипом и Алва лениво поднимается, махнув кистью Дикону. Мальчишка спать, конечно, уже не хочет, но то ли ещё будет — сейчас им нужно домой. Вечер получился отменным.