О цветах погубивших

Моё сердце ждёт в потерянном схроне,

В нравственной коме,

в заколоченном доме,

Моё сердце под диваном лежать будет,

Пылью дышать, умирать не спеша...

Моё сердце носит позднюю осень,

С молитвами сосен,

птичьих криков вопросами.

Сердце — Обе-рек.

За последние пару недель с неба не упало ни единой дождевой капли. Воздух казался пыльным, расползался вокруг удушливым, шафрановым маревом; лениво забивал лёгкие, туманил рассудок обманчивой надеждой на скорую прохладу. Летний столичный зной был для Рокэ делом привычным — он ни капельки не напоминал раскаленный жар родного Алвасете. Тогда, в дни юности, выходя на балкон или к песчаному берегу, даже оставаясь полностью нагим, невозможно было спастись от серых лучей обжигающего солнца. Может быть, именно в привычке этой и была причина, по которой сердце его тронул лёгкий, будоражащий холодок в тот самый миг, когда Ричард вдруг решил, что пламенной радости его недостаточно для истерзанного сердца Рокэ. В доме баронессы он не придавал его эмоциям особого значения — сам был поглощен азартом и детской шаловливой радостью, но уже выйдя из пыльных комнат в тихую ночную стынь, Рокэ уловил его нарастающий ритм пульса. Он знал отчего-то, что дрожат у мальчишки руки, хотя даже не смотрел в его сторону, чувствовал, как вклинивается в собственные мысли таинственное ликование, и гадал первые несколько секунд — кольцо ведь ещё не вернул, обставил драгоценного “друга семьи” полным идиотом, не упустил возможности посмеяться над Честью, что давно уже измельчала, увязла в патоке лжи и лицемерия, — почему все это Ричарда не смутило ни капельки. Хорошо ему было этой ночью — звонкий, заливистый смех, который так сильно хотелось подхватить, переливчатый блеск в серых глазах, сотни вопросов на краешке языка. И тёплые, суховатые губы на щеке Рокэ в конце ночи. Вишенка на торте. Сначала, по дороге домой, он все ещё сомневался, но после этого мгновения осознал так явственно, как только было возможно — Ричард знает. Рокэ закрывает глаза раз за разом, только чтобы вернуться в этот миг — вот Дикон подается вперёд, в глазах страх вперемешку с решительностью; неужели сомневался, и думал, что Рокэ посмеет его оттолкнуть? А ведь он, смешно признаваться, даже понять ничего не успел, дух перевел едва-едва, прощаясь с тенью, с отголоском Ричарда, чей смутный облик еще маячит перед глазами ускользающим призраком. Но тот успел вернуться прежде; вот он подлетает быстрой пичугой, вот дарит ему последний предрассветный поцелуй перед тем, как проснутся первые певчие птицы. Ричард едва ощутимо пахнет лавандой, Рокэ успевает поймать, ухватить ускользающий аромат, вдохнуть его полной грудью; и как теперь дышать столичной пылью — после цветочной свежести и чуть сладковатого пряного мёда с молоком? На губах Ричарда ещё мелькает вялая тень улыбки, когда он подаётся назад, смятённый, но до одури счастливый, — у Рокэ в груди клубится детский, наивный чужой восторг, — и убегает, оставляя Рокэ одного на залитой холодным лунным светом улице. Кончики пальцев сами собой тянутся вверх, прикасаются к щеке — прижимаются к ней, и едва ощутимо, задумчиво обводят; пытаются уловить уже ускользнувшее, сохранить ещё на один миг. Хочется вдруг окликнуть, позвать — хочется, чтобы Ричард остался с ним, не покидал его вот так, не бросал наедине с ворохом сумасшедших мыслей, что разом врываются в сознание, не спрашивая на то дозволения. Он зовёт — одними губами, и его не слышат, конечно; Ри-чард, или лучше детское, беззаботное: Дикон. Пако смотрит удивлённо, не понимая, за какими кошками его господин остался стоять во дворе, но вопросов он не задаёт; топчется на ровном месте — видимо, пытаясь сообразить, стоит ли подать дорожный плащ, или лучше удалиться с глаз долой, не мешая соберано предаваться мыслям. Жаль, что Пако ничего не спросил, — вопрос пришелся бы очень кстати, вырвал бы его из оцепенения. И сам Рокэ ничем не может помочь, отпустить несчастного конюха, сказав, что приказов больше нет: нёбо словно онемело. Всё, что окружает его — лишь стылая, заметная тишина. Пальцы продолжают поглаживать щеку. Время замирает, ползет медленными шажками. Одна из мыслей — самая громкая, самая настойчивая, — сильнее прочих туманит разум, вертится по кругу; он повторяет про себя вновь и вновь, так, словно это поможет ему осмыслить, принять как само собой свершившийся факт — поцеловал. Пусть в щеку, пусть неумело, невесомо и мимолетно, как взмах крыла ласточки, пусть это было мальчишеским, порывистым жестом, и всё же он поцеловал его; первым поцеловал, даже в этом опередил Рокэ — разве мог он вообразить нечто подобное ещё этим утром? Ему что, шестнадцать, чтобы так переживать из-за лёгкого касания губ? Вот что это было — смелость, глупость, безрассудство, — или за все эти недели Ричарда настолько сильно охватила глухая тоска и одиночество, что и впрямь согласен был принять в качестве дуала его, герцога Алву, того, кого столько лет ненавидел? Какого это — повторять клятву убить злейшего своего врага как нескончаемую мантру, молитву Создателю, и вместе с тем нашептывать робкий, едва уловимый зов своему наречённому, не представляя, что попеременно обращаясь к людям разным, слова твои направлены к одному единственному? Алваро Алва, с горькой усмешкой думалось Рокэ, признаться по правде, никогда не был с ним особенно близок — никак не мог простить сыну маленькой оплошности: того, что он посмел выжить, выбравшись из каменного промозглого колодца. И все равно Рокэ гадал, и не находил в себе сил ответить на столь важный вопрос — смог бы он когда-нибудь простить того, кто посмел бы посягнуть на жизнь соберано, забрать её ленивым взмахом шпаги, и, как ни в чем не бывало, отправиться на поздний завтрак, причитая, что стол уже давно накрыли, “ах, Ли, мы безбожно опаздываем”. Впрочем, у Рокэ не хватило бы времени простить — он убил бы наглеца прежде. Ричард же не мог убить его, ведь потаскуха-судьба решила одарить Рокэ странной, извращенной своей милостью. Ни одно из покушений, коих было бессчетное множество, не закончилось ничем хорошим для нападавших. Хотя важным, пожалуй, было не это — Ричард не мог убить его не из-за этой маленькой неуязвимости Рокэ к чужим засадам; просто он отчаянно нуждался в своем дуале, и, в отличие от самого Рокэ, отчего-то не разучился прощать. Редкий дар, если так подумать. Словно выходка эсператистского выкреста, упорно делающего вид, что он добропорядочный олларианец, или неуверенного в себе поэта, который вычеркивает глагол “ненавижу”, заменяя его глаголом “люблю”. Но разве может вот так просто ненависть превратиться в любовь, не находись она в руках праздного стихотворца, подбирающего раз за разом нужное словечко? Он всё стоял на кошкиной улице, не в силах сдвинуться с места, и чувствовал лишь, как начинает окутывать его липкий холод. Затаись, молчи, и если не можешь сказать “да”, не говори “нет”, скажи “после”, вдруг пронеслось в голове. Нет, лето в Олларии совсем не жаркое. В Алвасете и ночью нет нужды в одежде, можно нагим выйти навстречу луне — блеклая и далекая, дома она не посмеет бросить в тебя тенью промозглой прохлады. Рокэ никогда не любил столицу — смирился, конечно, с жизнью здесь, но так и не смог полюбить, запертый в золотую пыльную клетку, лениво теребя в руках ключ, которым преступно было воспользоваться, — мысль о том, что именно Олларию он увидел в цветах прежде, чем Кэналлоа, отдалась вдруг глухой злостью в сердце. Пёстрые улочки и шумные люди были лишь фасадом, ширмой, скрывающей неприглядное — он не доверял столице, и никому почти не доверял в столице, кроме Савиньяков и Дьегаррона, и даже летняя жара здесь была обманчивой и мнимой; Оллария легко обвела его вокруг пальца. Он устало перенимал чужую любовь к пыльным улочкам и цветочным торговкам, сладким сдобам, солнцу, дарящему скудное тепло, но в себе самом этих чувств не находил. Увидев столицу впервые, он всё не мог понять — как живут здесь без гранатов, апельсиновых рощ и извечного, согревающего мерным жаром солнца, и как куцеватые виноградные лозы могут заменить целые виноградники, необъятные, те, что иной раз невозможно обойти за целый день, даже если никуда не сворачивать? О, в юности Росио мечтал стать виноделом, собирать с самого рассвета терпкие, налитые сладкой влагой плоды, — но он стал соберано. Холодно. Кончики пальцев, все еще прижатые к щеке, подумать только, слегка подрагивают — холод Рокэ ненавидел с детства. С трёх лет, если быть точнее. Вернуться бы домой, прекратить вот так нелепо дрожать — интересно, почему Ричард не выглядывает сейчас в свое любимое окошко, ведь именно этого его жеста не хватает сейчас для того, чтобы до конца растерзать остатки самообладания Рокэ. Его мальчишка-в-окошке, вот ведь занимательная преемственность в области семейных традиций. Что означает этот маленький его шаг — неужели хотел подобным образом спросить осторожно: “знает ли он, что я знаю, что он знает?” Поцеловал-поцеловал-поцеловал. Точно шестнадцать, кошки его раздери; Рокэ горько усмехается, вспоминая глупые подвиги юности — каким забавным казалось тогда забраться в окно хорошенькой горожанки, сорвать заветный поцелуй с зовущих губ, ввязаться в очередную романтическую историю на короткий вечер, зная, что ни к чему она не приведет, и рассвет по-прежнему будет оставаться безнадежно серым. Теперь ему совсем не смешно — знает ли Ричард, что за последние годы Рокэ не испытывал ничего подобного? Не впадал в подобное смятение, совершенно не представляя, что же делать дальше, не замирал в блеклом свете луны с глухим чувством, что тело отказывается тебе подчиняться, не терзался сомнениями, всегда предпочитая иметь пару-тройку запасных выходов из любой ситуации, вот так просто, на всякий случай. Теперь же резервов у Первого маршала не оставалось совершенно. Он не знал, что ему делать, и так бы и простоял всю ночь во дворе на потеху служанкам, охваченный липким страхом, мерзкой, всепоглощающей паникой, но нечто новое вдруг кольнуло сердце; дыхание резко оборвалось, в горле возник тугой, плотный ком. Рокэ быстрым движением прикоснулся к шее, ослабил завязки, оттянул ворот, провел вверх-вниз, только бы убедиться, что он всё ещё может дышать. Вновь паническая болезнь пожаловала к его мальчишке..? Нет, на неё не похоже. Скорее уж, Леворукий и все твари его, на начало истерики. Замечательно, просто восхитительно! Ричард. Дикон. Чары оцепенения рассеялись; Рокэ рывком дернулся к двери, бросаясь в темные коридоры особняка, неосознанно, инстинктивно почти двинулся вперед, но на полпути вдруг замер, остановился. Вновь пошел вперед, но замедлив шаг, и остановился лишь у двери в чужие покои. В сердце клубилось сумасшедшее переплетение эмоций, и он осознал вдруг, что только ухудшит ситуацию, если посмеет войти, посмеет прервать горе, которое переживает сейчас Ричард. Он уткнулся лбом в тяжелые створки двери, опустился на колени, упираясь руками в холодное, жесткое дерево. Именно горе — иного названия дать этому чувству Рокэ не мог; не печаль, не грусть - слишком мелкие и незначительные то были состояние в сравнении с горечью утраты и потери. То самое ощущение, что невидимой раскаленной иглой кололо сердце рядом с серым гробом Карлоса, то, что испытывал он, смотря на картины матери и прощаясь с каждым из своей семьи по очереди. Неведомые ему Антония и Рамон, его драгоценный братец Карлито, смеющаяся Инесс, улыбающийся Рубен… Кого оплакивает Ричард — своего дорогого papà, который так сильно любил сероглазого крохотного сынишку, что каждый Торский вояка знал имя “Дикон”, — или же себя самого, обреченного на связь с кэналлийским убийцей? “Если бы я только мог сделать так, чтобы мы не были связаны”, возникла вдруг мысль, когда он услышал первый судорожный всхлип, перетекший в громкое, отрывистое рыдание, — но закончить её Рокэ не смог. Не захотел вдруг лгать хотя бы самому себе. Знал ведь прекрасно, что ни при каких обстоятельствах не выпустить Ричарда из хватки своих вороньих когтей; как там говорит дражайший “Создатель”, чьи слова так любит повторять его нареченный? “Не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести?” Нет того искушения, способного вас сломить, разумеется — вот только святоши в рясах, запертые в душных монастырских кельях и сочинившие все эти лживые насквозь строчки в реальной жизни не смыслят ни кошки! Плач за стеной перешел в отчаянный, какой-то звериный вой, и Рокэ изо всех сил сдавил горло, только бы не закричать самому. Вновь хотелось напиться — до беспамятства, до серого марева перед глазами, — но к бутылке Рокэ не притронулся, конечно. Для того нужно было подняться, оставить покои Ричарда, оставить его самого — Рокэ не мог, и всё слушал, ловил каждый звук, каждый вздох, впитывал его в себя, какую бы боль это ни причиняло. Он сдерживался едва-едва, только бы не броситься в покои герцогини Алва. Случалось ли ей так же выть тут, лишившись всех детей, кроме несносного позднего мальчишки?.. Сломать бы блядскую дверь, отделяющую его от Ричарда, или пройти в свои покои, перебраться к нему через балкон, даже к деревянным створкам не прикасаясь. Их отделяет всего-ничего, жалкий уголок пространства, но — нельзя. Время, вот что им нужно. Как же сказал ему Ли — "тебе казалось это всё простым, ведь у нас с Милле времени было предостаточно”?. Рокэ осторожно опустил голову, облокотился спиной о запертую дверь. Холод не отпустил его окончательно, но сил на то, чтобы пройти к себе, скинуть хотя бы мешающие сапоги и разжечь камин не оставалось совершенно. А ведь и впрямь та их связь поначалу казалась ему само собой разумеющейся — ещё с Лаик казалось, что между ними все просто и совсем-совсем легко, вот только было ли это правдой? Очень скоро он убедился в обратном, ведь кому, как не Рокэ знать, через что пришлось пройти обоим Савиньякам, чтобы сохранить эту самую связь? До сих пор помнил он и чернильно-серые круги под глазами, и бешеный огонек во взгляде, и липкую, колючую панику, и страшную беду, которую удалось избежать лишь чудом и полдюжиной кэналлийского… Леворукий, сколько же времени прошло с того момента, как он почувствовал вязкий ком в горле? Казалось, что целая вечность — Ричард затих, но Рокэ чувствовал, что его всё ещё била дрожь, а тело сотрясали тихие, глухие рыдания. Мучительней пытки, пожалуй, не вообразить и Рокэ всеми силами пытался отвлечься от этой маленькой, неосознанной мести Ричарда, и думать о чём угодно, только бы не сорваться с места, не броситься к нему. Хотелось позвать; хотелось, чтобы Ричард услышал его голос, пусть и звучащий откуда-то издалека. Да, Рокэ позвал бы его — настойчиво, с терзающим сердце беспокойством. Пересёк бы расстояние между ними, притянул к себе, сомкнув руки на худых ребрах, шею Ричарда защекотали бы смоляные пряди волос, и тот тихонько хихикнул бы, так же заразительно, как пару часов назад. Рокэ повторял бы его имя, как нескончаемую молитву своему единственному, самому главному божеству, только чтобы вернуть Ричарда, выхватить из цепких рук воспоминаний. Нельзя. Прежде он не чувствовал, чтобы его мальчишка плакал. Ещё в далеком детстве, после ледяной сырости колодца, и после смерти Карлито, когда по щекам градом катились слёзы, он услышал как-то слова матушки: “не держи в себе слёз, ведь горе не уходит, а оседает, оставаясь глубоко внутри, если не дать ему выхода..”. Абвении, только бы не сорваться к нему. О чём думал он только что? Время. Если есть на свете то, что может дать он Ричарду, так это оно. Не то-ро-пи-ться. С Фабианова дня прошло не больше двух месяцев. Он прожил без дуала тридцать пять лет, а Ричард лишь этой ночью осознал окончательно, кто его наречённый. Осознал, и, кажется… не собирался отталкивать его? Ричард не захотел отринуть их связь. Эта мысль вдруг обрушилась на него, заполнила каждый уголок сознания. Ричард знает. Рокэ не нужно больше таиться. Не нужно слушать перешептывания слуг о расспросах его “странного северного юноши”, не нужно каждый раз чувствовать глухую злость, “не было никакой прекрасной эрэа, никто не прикасался к тебе, кроме меня, я ведь здесь, тебе не нужно искать, — но ты никак не хочешь увидеть”. А ведь он увидел. Выходит, Рокэ недооценил его — Ричард оказался проницательнее, чем представлялось и он хотел найти его сильнее, чем Рокэ вообще мог вообразить. Сейчас он был неизменно благодарен за маленький секрет, который мальчишка поведал ему безмолвно в ночной тишине — тебя “раскусили”, тебя и все твои уловки, ты водишь за нос всю страну, но со мной ты можешь не прятаться, я всё узнаю и пойму сам; от меня тебе не сбежать, как ни надейся. За ворохом этих мыслей он и не заметил, как в груди постепенно начал разливаться покой. Сонное марево охватывало тело, непривычная тишина резала слух, и он осознал вдруг что сам спать совершенно не желает — это его нареченного окутывала дремота. Дикон засыпает — выравнивается дыхание, успокаивается сердечный ритм. Рокэ выдыхает, но поднимается не сразу. Хочется остаться у его двери на всю ночь, пока не начнет заниматься рассвет, сторожить его покой. И всё же он поднимается спокойно, чтобы своя тревога, вновь охватившая сознание, не потревожила и не разбудила только затихшего мальчишку. Он сделал несколько бестолковых шагов по коридору, разминая затекшее тело. Вряд ли этой ночью он сможет уснуть, да и не нужно то вовсе. Подумаешь, бессонная ночь, ерунда какая — было бы из-за чего переживать, право слово. Рокэ двинулся вперед по тёмному, едва освещенному коридору — или это перед его глазами клубилась неприятная тень от усталости, — двинулся вперёд, не особенно разбирая путь, шёл на ощупь, сам не представляя до конца, куда хочет пойти. Усмехнулся лишь, когда перед глазами показались двери библиотеки. Картины матушки он не тронул, оставил лежать себе на прежнем своем месте; пусть не тревожит их ничья рука, разве не заслужили они покоя? Он лениво скользит глазами по книгам, осматривает корешки. Взгляд зацепился за одну из них — показалось, что стоит она неровно, чуть выпирает по сравнению с другими: так, словно недавно ее доставали, и не до конца задвинули обратно. Пальцы медленно скользят по корешку томика морисских легенд. Рокэ лениво вытягивает книгу, укладывает ее перед собой. Так и есть, фолиант недавно читали — выходит, сказания эти очаровали и Ричарда? Несколько страниц заложены тоненьким листом бумаги, похоже, чтобы истории не потерялись, и их можно было перечитывать вновь и вновь. Надо бы сказать ему, что с книгами Ричард может делать все, что пожелает — хоть на полях все свои мысли записывать, хоть подминать листы, не страшась испортить. Вещей ему и впрямь не жаль, особенно для Дикона. Рокэ с детским любопытством открывает истории одну за другой, горько усмехаясь — любитель Дидериховских трагедий и здесь выбрал самые невеселые. Вот в этой герой сошел с ума и убил всю свою семью; другой же потерял невесту и отца; детей третьего и его новую жену убила жена старая. И ни одного, кто был бы счастлив… Страницы шелестят под рукой, и Рокэ вновь раскрывает книгу не глядя, наугад. Что подарит ему четвертая, как число смерти, история? Чуть усмехается, когда перед взором открывается та самая, поразившая Росио Алвасете, прочитавшего ее впервые. Она повествовала о юном полубоге, дитя кого-то из Абвениев и смертной; с юности в нем подпитывали тщеславие и гордость — он, самый сильный, ловкий и быстрый, до жути хотел прославиться и достичь небывалых высот. Но было в его жизни то, что не позволяло ему встать с ними в один ряд — сердце, заключенное в другом человеке, его нареченном. Он так и не смог приблизиться к Старым Богам, отринуть человеческое и земное — и Рокэ тогда казалось, что лучшей участи не могло для него и быть. “Он кажется мне самым великим из людей”, честно отвечал Росио, когда Карлос спросил его, что тот думает об этой легенде, “его мужество, душевная сила, глубокие познания, ловкость тела... А любовь, его любовью к своему юному спутнику... И отчаянье, заставившее презирать жизнь и желать себе смерти, когда он потерял возлюбленного…” Безграмотные менторы до сих пор считают, что смерть его — результат глупой случайности и непредвиденной уязвимости, — и не замечают, что смерть была тем, чего он так отчаянно желал, утратив нареченного. Книга захлопнулась с тихим стуком. Рокэ горько усмехнулся очередному напоминанию о том, что одной из самых опасных вещей в мире всегда была, есть и остается любовь. *** Летний рассвет дышал сладковатой прелостью. За всю ночь он так и не сомкнул глаз, что, впрочем, ни капельки не удивляло. Ричард заснул, и все мысли разом покинули сознание, вымотанное не-чужой болью и не-чужим горем, утекали одна за другой, сыпались горстью мелкого пляжного песка сквозь тонкие пальцы, но сон все не шел — похоже, сегодняшней ночью тьма не брала пленных. В его распоряжении оказался благоуханный остаток предутренних часов, и то самое, о чем говорил ему Ли — время. Вре-мя, кошкино время. Рокэ пообещал дать и себе времени в первую очередь, ведь в этой малости, небольшой отсрочке нуждался до отчаянного сильно. Впрочем, хватило его на ночь и краешек дождливого утра, а потом погода прояснилась, и в его кабинет зашел полусонный Ричард. Он неловко мялся на пороге, смотрел испуганно, бросал неуверенные взгляды из-под полуопущенных ресниц. В этом Рокэ был уверен, хоть и не оборачивался лишний раз без веского на то повода. Пугать мальчишку своим безумным после преотвратнейшей ночи взглядом не хотелось совершенно. Он с деланной ленцой вернул кольцо, что-то сказал про коня. Пусть Соро и был чудесным мальчишкой, но что, если подарить Дикону Сону? Она девочка хорошая — то фыркает и пыхтит, то тянется к ласке. И смелая ещё такая… Они с Ричардом будут душа в душу, Рокэ не сомневался. Он зачем-то поддался очередному безрассудному порыву — понятия не имел, умеет ли Дикон драться, складывать кулак: может, добросердечный отец и на этот предмет его просветил? В кулачном бою в Торке Эгмонту не было равных, но шпагой, увы, он орудовал куда хуже. Рокэ взял его за руку, сомкнул ладонь; стиснул зубы, чтобы не зашипеть, чтобы с губ не сорвался крик какого-то безумного, безрассудного восторга. А ведь он и представить не мог, что если держать его руку в своей, то все сразу становится таким правильным, и впервые в жизни обретает настоящий смысл, дарящий основание всему земному существованию… Он выдыхает, когда прикасается к нему, и мир становится до нестерпимой боли ярким. Словно он впервые пробудился от долгого, невероятно долгого сна, скинул с себя покровы затхлых одеял, набрал полную грудь свежего, пьянящего воздуха. Он еще чувствовал отголоски тепла и света, даже когда выпустил из своей хватки чужую руку, так, словно Ричард “m’ha lasciato gran parte di se medesimo”, оставил ему значительную часть самого себя. Под глазами Дикона залегли темные круги, их уголки чуть поаллели, еще сохраняют отголосок былых слез, голос хрипловат то ли после сна, то ли от вчерашних рыданий. Рокэ и самому кажется, что он тоже охрип, утратил голос в обмен на кратковременные пребывание со своим наречённым, который до того не помнил его… Мальчишка как всегда пытается огрызаться в ответ, но как-то вяло, без былой искры — устал, похоже, совсем его измотала та недосказанность, что мерзкой нитью пролегла между ними. Он задумчив, но неприязни и ненависти Рокэ уловить не может, как ни старайся — списал бы на самообман, вот только правде в глаза он смотреть уже давно научился, не позволяя себе больше маленьких оплошностей, голубых платьиц и опасных заблуждений. Да и к тому же он успевает уловить чуть приподнятые в намеке на полуулыбку уголки губ Ричарда после того, как Рокэ отпускает его руку после долгого прикосновения. В уголке сердца возникает что-то робкое и до того трепетное, что Рокэ страшно на миг становится: как крохотная птичка, доверчиво затаившаяся в твоих ладонях, согретая теплом руки. Вот, значит, какое решение принял его мальчишка в глубине души? Подвести его вдруг кажется мучительным. Ричард выбрал, принял его, — разве может Рокэ поступить иначе? Бумажную волокиту он ненавидел, сколько себя помнил, и при любой возможности искал того, на кого можно скинуть бюрократическую дрянь, а самому отправиться на очередную скоротечную войну, которую он неизменно выиграет, ведь судьба — всего лишь увязавшаяся за ним потаскуха. Но сейчас он не мог позволить себе подобной роскоши, ведь есть вещи, решить которое придется самому. К примеру, дела одного небезызвестного северного герцогства, который вот уже шестой год дряхлеет, окруженный дворцовыми стервятниками, жаждущими прибрать его к веснушчатым рукам. Да и к тому же бумаги иной раз весьма недурно разгружают голову, дают то самое время. Ничего не случится за те пару недель, что он отсутствует, правда ведь? Он ждал Ричарда всю жизнь, а тому уж придётся подождать всего ничего. — Надор, — медленно, по слогам произнес Рокэ, обдумывая, с чего начать. Суровый, промозглый климат, бедные, неплодотворные земли, как любит повторять Леопольд Манрик, — но жаждет почему-то повесить этот маленький камешек на свои плечи. Надор, и его три границы с выходами к Кадане, Гаунау, Бергмарку, Варасте и Эпинэ; бескрайние леса, стеклянный песок, лён, овцы… Если так подумать, каждый из этих ресурсов мало что представляет сам по себе, продавать их вот так, по дешевке, смысла совсем не имеет. Сырая шерсть мало кому нужна, но разве не сможет он как-нибудь решить эту маленькую проблемку? Тонкие льняные полотна легко можно превратить или в дороги гобелены, или, скажем, в армейское сукно, или в парусину. Неплохо бы наладить торговлю — решить бы ещё вопрос с дорогами. До Надора добираться пусть и не долго, но безопасные тропы и тракты, которые будут под надёжной охраной да какие-нибудь постоялые дворики по всей округе явно не помешают. Рокэ лениво исписывал лист за листом, пытаясь распланировать, что из этого получится сделать быстро, а что нужно отложить, записать в долгосрочные перспективы. Своих “деятелей” в Надоре нет, и не предвидится с такими-то условиями — по крайней мере, пока. Неплохо бы назначить управляющего хотя бы на первое время, выбрать из надёжных, тех, кому он доверяет — и кого согласится терпеть под своим боком вдовствующая герцогиня Окделл, помилуй Создатель, век её бы ещё не видеть… Тройной налог, конечно же, кошкин тройной налог. Впрочем, такая уж это проблема? Как там он сказал Килеану в приснопамятный вечер — “мы с вами, к счастью, не нищие“? Вот и возьмёт на себя столь небольшие траты. Надо навестить Сильвестра, бросить мимоходом, что Кэналлоа заплатит за Надор, и что он против того, чтобы с этих земель продолжали драть четыре шкуры. Не дело, ваше Высокопреосвященство, когда столица объедает окраины, но ещё хуже, когда окраины объедают сердце страны, — вот так он и скажет. А с Ларака неплохо бы потребовать провести в Надоре ревизию и проконтролировать результат. Кузен Ричарда, или кто-он-ему-там, кошки разбери эти семьи с кучей родственников, доверия откровенно не внушал. Да и Леопольд пару раз жаловался, что показная нищета Окделлов не соответствует доходности герцогства. Он почти в открытую намекал, что деньги ворует Ларак, и неплохо бы сменить руководство Надора. А ведь отец Реджинальда числится сейчас опекуном Дикона... Рокэ сделал мысленную отметку об ещё одной проблеме, коих накапливалось уже солидно, помоги ему Леворукий, прикидывая в голове, когда король сможет утвердить прошение об опеке. Фердинанд ему, разумеется, не откажет — да он и не поймёт толком, чего Первый маршал от него хочет, и лишь подпишет бумаги не глядя, как и всегда. Впрочем, искорки интереса по тому или иному вопросу иногда мелькали в глазах Оллара, но относились они по большей части к вопросам не политического толка. Иногда Рокэ искренне сожалел, что Фердинанд был королём, а не каким-нибудь, скажем, учёным мужем, или строгим ментором в той же Лаикской академии. Стоит только поднять этот вопрос, и нужные документы он получит по первому же требованию, став полноценным опекуном Ричарда, Надора, девиц Окделл и Мирабеллы в придачу. Всегда мечтал об этом, конечно, что ещё сказать! Делать ему нечего, собственных земель у него нет, свободного времени навалом! Рокэ прикрыл глаза, выбирая день, в который можно будет наведаться к Фердинанду, и не застать во дворце коронованную страдалицу — Катарина Ариго была последней, с кем ему сейчас хотелось встречаться. Святая из потаскухи вышла хуже не придумаешь, но отдавая Катарине должное нужно было признать, что проницательности ей не занимать… Если кто и сопоставит все произошедшее, поняв, что происходит с ним, так это она. Белокожа, тонка, внешне — юна до подростковой трепетности. Кто на неё, нежную, тонкую, подумает во зло? Кто помыслит, что эта сука саморучно свела в могилу Джастина и держит за яйца половину столицы? Ходатайство о делах Надора обещало превратиться в презабавнейшее приключеньице. Поднимать с колен далекое северное герцогство, потому что его хозяином оказался дуал герцога Алвы. Вот ведь радость, право слово. Рокэ пододвинул к себе свечу, чтобы свет её падал на лежащие перед ним бумаги. Листы заскользили перед глазами, сложились маленькой, аккуратной стопкой, одна за другой. Раз — дорога в Надор, заснеженная и опасная; Два — если повезёт, с вопросами опеки он уложится за эти самые пару недель; Три — тройной налог, который заплатит Кэналлоа за Надор, потому что соберано взбрело в голову заняться герцогством своего нареченного, но народ то простит, ведь можно всё покрыть обменом ценной древесины для флота; Четыре — придётся как-то выкручиваться с этим самым опекунством, потому что Ричарда под венец хочется сразу после конца службы, но то, естественно, решаемо, как и всякая далеко маячащая проблема, лишь по мере поступления. Пять — голова уже не соображает, в голову лезет лишь идея забить маленькую морисскую трубочку из тёмного дерева и хоть немного прийти в себя. Как странно, что в столице до него никто и знать не знал о возможности столь умело сжигать сушёные травы… *** Чужая тревога неприятно саднит где-то за рёбрами — Рокэ тихо ругается, устало потирая лицо. Мальчишка нервный, чувствительный, восприимчивый ко всему и сразу. Штормит Дикона ужасно сильно, за один только сегодняшний день он разделил с Вороном всё, что только можно — утренняя досада, затем была яркая радость, приятная усталость, миг кромешной, чистой ярости, которой Рокэ откровенно поддался, прикрикнул на парочку человек неподалёку, а затем вот, пожалуйста, ночные муки и терзания. Говоря откровенно, у Алвы не получалось всегда делить, где заканчивается он и начинается Ричард. Каждый оттенок чужой эмоции ощущался как свой. Может, виной этому были все те наивность и честность, может дело было в искренности, а может в оглушительной юности, которая позволяла чувствовать во много раз больше — поди теперь, разбери. Рокэ, привыкший к тишине сердца, по первости думал, что непременно потонет, захлебнётся в чужом омуте переживаний и волнений. Он злился тогда же, когда зол был Дикон, давил в себе улыбку, когда тот радовался, не находил сам себе места в моменты особенных душевных мук, и зачем-то каждый раз пытался вообразить, что рассмешило и обрадовало, а что вызвало гневную вспышку в мальчишеском сознании. О таких особенностях связи, конечно же, знали, но как быть с тем, кто так громок и эмоционален, не говорили вовсе. Как сохранить себя, не утратить свой голос и свои мысли в ворохе чужих? Многих изначально спасало то, что чужое ощущалось куда тише, доносилось словно из-под пола, шумело эхом в душе. Ричард, конечно же, решил быть абсолютно исключителен во всех вопросах и эмоционально избивал Рокэ своим количеством чувств раз за разом. Тому даже пришлось снова тащиться в ночи к Савиньякам, которые так много лет удачно терпели друг друга под боком, только бы отвлечься хоть на короткий миг. Оказалось, что у каждого были свои приёмы. Кто-то делил чувства на воображаемые нити, держал свои чуть ближе, кто-то воображал себе в голове целый секретер с сотней полок, в одну из которых укладывал эмоции дуала, а те изредка показывались, обращая внимания на что-то важное, кто-то строил в голове стену — на это Рокэ только фыркнул, — кто-то представлял, как физически отдаляется от него дуал, и становилось легче. Совет Эмиля “найти свой вариант”, кажется, имел окончание вроде “и дай, наконец, поспать”, но Алва тогда с ленцой прислушался лишь к первой части, засидевшись до победного, и всё крутил в голове всевозможные варианты, остановившись на возможности отделять их двоих воображаемой дверкой. Дверка, конечно же, зачастую была открыта, а замка не имела вовсе. Несмотря на то, сколь сильно могли мешать переживания Ричарда, они столь же сильно помогали. Кажется, Рокэ впервые в жизни мог ощущать себя настолько живым. Страх, волнения, мелочная тоска, безумная или тихая радость, тень разочарований, мягкая меланхолия — весь этот причудливый калейдоскоп был настоящим подарком, учил дышать иначе и, что самое главное, дышать легче. Рокэ теперь чувствовал, что не один. Чужое сердце бьётся вместе с его, чужие эмоции служат подсказкой, говорят без слов. Бесценный дар, который так страшно потерять, чужое благословение. Неужели все прочие, кто нашёл дуала раньше, живут так всё время? Неужели им всем всегда так хорошо, как ему, ощутившему единение с душой Дикона?.. Он поговорит, обязательно поговорит с Ричардом. Объяснится за всё разом — за то, почему пропадал все эти две недели, за то, как трусливо солгал во дворце, за то, как довёл его, своего единственного, когда вернулся от Савиньяков, ответит на каждый вопрос, но не сейчас. Не тогда, когда ещё в процессе подтверждение опекунства, не когда усталость выжимает из Алвы последние соки и он спит, дай Чужой, по три часа. “Ваш странный северный юноша вновь расспрашивал нас, соберано”, и всё, что оставалось Рокэ, лишь устало прикрывать глаза, сожалея, что не может он быть в нескольких местах одновременно. “А вы не знаете случайно, где эр Рокэ..? А когда он… вернётся?”, наверняка Ричард спрашивал об этом чуть запинаясь и трогательно нахмурив брови, и глаза его блуждали по лицам слуг в поисках столь желанных ответов на свои вопросы. Где эр Рокэ? Почему избегает меня? Почему мы перестали разговаривать друг с другом? Странно, что записку у его двери не оставил, переписанную полдюжины раз. Что-то вроде: “пожалуйста, не избегайте меня”, или же “ваше молчание меня убивает”, или слишком горестное, и оттого зачеркнутое, вымаранное дрожащей рукой: “лучше умереть, чем знать, что вы ненавидите меня”. За спиной скоро появятся первые алые всполохи, небо уже пошло лёгкой рябью рассвета, когда Ворон добрался до особняка, устало спешиваясь. Голова раскалывалась точно в тон тому, какая буря бушевала в чужом сердце — Алва едва подавил тяжкий стон, когда Хуан, почтительно поклонившись, сообщил, что его уже ожидают в кабинете. Ни дня без “квальдето цера”. Брови поползли вверх, едва Рокэ узнал, кто именно его ждёт. Отлично. Восхитительно. Ему же абсолютно не хотелось спать и было до жути скучно. У него совершенно точно нет никаких проблем с его собственным мальчишкой, который весь вечер сходит с ума, ему вот-прямо-сейчас нужны ещё одни разборки. Конечно! — Если вы от отчаяния решили, что лучшего времени для встречи со мной не найти, то я крайне прошу вас найти такую потерянную вещь, как разум. Сколько вы тут торчите? Рокэ открыл дверь почти что пинком и уселся за свой стол, только после этого окидывая взглядом Хорхе с Арно. Младший выглядел откровенно нервным, и серьёзным, жался плечом к груди своего рыцаря, хмуря брови. Ничего доброго эта картина не предвещала — Савиньяк был храбр ровно настолько, насколько позволял характер, рвался в дело всякий раз, как удавалось, не стеснялся вваливаться в любые кабинеты, библиотеки или кухни, но сейчас искал поддержку в чужом тепле, заявился в ночи и кусал губы. — Всего два часа. Не знаю, куда глядишь ты или твои вездесущие слуги, но они, — Дьегаррон мельком кивнул на Арно, — ввязались в одну очень занятную передрягу и если ты всё так же нуждаешься в дуале, как говорил нам много лет подряд, то тебе явно стоит нас выслушать. — Голос Хорхе звучал почти так же устало как у самого Рокэ, но вот откровенно заёбанным он не выглядел, наоборот — скорее заинтересованным, с лёгким, знакомым огоньком. Чудеса. Алва устало подпёр подбородок рукой, второй махнув в воздухе, чтобы те продолжили. Укол беспокойства вызвал раздражение — неужели все сегодняшние чувства Ричарда связаны именно с этой “передрягой”? Да ещё и Арно явился не один, притащил Дьегаррона — дело явно плохо. Савиньяк имел полное право заявляться в дом названного дяди без сопровождения. Порывисто вздохнув, Арно встал с кресла и шагнул ближе. Даже набрался смелости для того, чтобы ещё сильнее нахмуриться, задрать подбородок выше нужного и выпятил грудь, отчаянно смахивая на Лионеля. — Сегодня мы с Ричардом решили прогуляться. Ничего такого, вы не подумайте!.. Но мы наткнулись на Колиньяра и его дружков, а потом, — речь Савиньяка резко ускорилась и в ней вновь появились запинки. Он сжал ладони в кулаки, прикусил губу, старался замедлить речь — явно сдерживал злость, да такую, что плечами повёл даже Хорхе, — потом они начали вас оскорблять. Несли всякую чушь, мол вы с эром Хорхе берёте нас силой, а мы сбежали от вас и ушли миловаться к берегу Данара. Дикон не выдержал и… — Ладонь Дьегаррона сжалась на плече Арно, явно в попытке заземлить, успокоить. — И Ричард разбил Эстебану нос. У нас дуэль утром. В Нохе. Мы, кажется, вызвали семерых. В голове пронеслась сотня ругательств. Потом вторая. Затем звоном отдались мысли, а уже за ними пришло резкое, почти пьяное веселье. Рокэ на секунду зажмурился, долго вздохнул, но тут же услышал чужой шёпот, яростный и отчаянный. — Дядя Росио, я не могу позволить, чтобы мой лучший друг так идиотски погиб. Мы должны что-то сделать. Я лишь секундант… Алва резко открыл глаза, поддавшись вперёд и окинул Арно взглядом снизу вверх. Савиньяк выглядел и уверенным, и растерянным разом. Кусал губы, сжимал и разжимал кулаки, сводил брови, но не терял ни капли решительности. Повезло им обоим с друзьями, и Ричарду, и Рокэ, отчаянно повезло едва ли не больше всех в мире — такую преданность можно впитать лишь с молоком матери, передать по наследству. Лучших не сыскать. Ворон лишь кивнул, переводя взгляд на Хорхе и улыбаясь сразу после. — Садитесь. Сейчас должны принести вино. Я уверен, такую ночь без него не пережить. Голодны? Арно закивал, явно выдыхая, Дьегаррон хмыкнул, разжимая руку, но касание продлил дольше нужного, поглаживая кончиками пальцев чужое плечо. Да, удачно сложилось у младшего с дуалом — в Хорхе этой нерастраченной нежности, этой ласки и тепла было больше, чем во всём Кэналлоа, а Арно нужно было именно так. Мальчишка рос ласкучим, нежным, честным. Вот кто правда взял всё лучшее у родителей — смелый, не раненный суровостью жизни, с воспалённым чувством справедливости и несгибаемой верой в добро. Ругать ни его, ни Дикона, не хотелось совершенно. Одного можно только похвалить, — записался в гиблое дело только ради друга, а потом пошёл искать подмогу, во всём признавшись, — а вот со вторым любая ругань будет бесполезной, он сам себя истязал не хуже ызарга — сейчас Рокэ ощущал это ещё чётче прежнего. Алва ещё раз тихо хмыкнул и откинулся в кресле, стараясь уложить все эмоции и мысли. Ричард вызвал на дуэль сразу семерых. Ричард разбил Колиньяру нос! Ричард, чьё воодушевление так скоро сменилось отчаянием, явно решил сначала сделать, а потом подумать и снова во что-то влип. Гордость перемешивалась с переживаниями и слепой яростью, сплеталась с голодной жаждой боли и крови, вбирала в себя оттенки глухой боли самого Дикона и глушилось глотком вина. Почему Ричард решился на это безумство? Не может ли быть, что юноша решился на такое самоубийство чужими руками, не выдержав связи с тем, кто прикончил Эгмонта?.. Неужели Рокэ так противен ему, так мерзок, что весь мир, со всеми цветами и красками, стал для Дикона пыткой?.. Но ни одного намёка на такие мысли в эмоциях Ричарда Ворон не замечал. А заметил бы, появись они?.. Так погрузился в попытки сделать лучше, подготовиться Чужой знает к чему, пока Окделл приговорил себя к эшафоту. Ощутит ли сам Дикон чужую тупую боль, раскалывающую сердце Рокэ? Заметит ли среди всего своего горя отголосок чужих душевных мук и метаний? Почему он не пришёл к нему сам? Почему, кошки его раздери, даже не попрощался?! Быть того не может, чтобы Дикон так сильно в себя верил. Или он решил отомстить за то, что Рокэ давным давно забрал у него самое важное, самое нужное и ценное, и решил отобрать такое же у Ворона, едва то появилось?.. Сможет ли Окделл принести всего себя в жертву тупой мести, послушается ли всех тех гнусных науськиваний? Правда ли его драгоценный мальчик поступит столь жестоко? Может ли быть такое, что даже собственную смерть он подстроил со зла?.. Нет. Нет! Хотя бы часть из домыслов правдой быть не могла — Рокэ слышал от прислуг, как мальчишка две недели провёл в попытках его дождаться, каждый день порываясь поговорить. Пару раз Ворон даже находил его, заснувшего, свернувшегося в комочек и сердце предательски сжималась от вида этой хрупкой беззащитности. Ведь без привязанности так не ждут, ведь на погибель не идут нарочно, в отместку, когда так сильно жаждут встреч. Ричард просто ужасающе молод, от чего и глуп. Вспылил, не подумал, устроил кавардак. Лионель с Эмилем в середине службы творили и похуже… И ничего, с этим Рокэ удалось разобраться, да так легко, что Ворон и сам забыл. Помочь мальчишке выйдет ещё легче. А заодно можно будет и поговорить… Вино принесли уже с полчаса как. За своими размышления Алва даже не заметил, что прикончил третий бокал. Из размышлений его вывел тихий кашель Хорхе — друг жестом указал на Арно, который уложил голову на чужое плечо и задремал, так и не дождавшись еды. Такой же маленький и юный, как и Ричард… Кэналлийцы в этом году забрали с Дня Святого Фабиана самое лучшее в их жизни. Рассуждения пришлось вести полушёпотом — Рокэ был из тех, кто помнил Арно “оооот таким” и не мог себе позволить нарушить его покой. Дьегаррон жал к себе дуала, изредка поглаживал предплечье, хмурил брови и вслушивался в речь, пока Ворон тихо вышагивал по кабинету в попытке успокоить чужую тревогу и, заодно, разминая затёкшие бёдра. — …И ты появишься вместе со мной. Секундант от моей стороны, всё честно. Я бы предпочёл заявиться один, конечно, но раз в делах замешан Арно, то без тебя не обойдёмся. Как тебе? — Напомни, почему у тебя нет идеи просто спуститься к Ричарду и поговорить? Ты слишком важный южный птиц, так? Рокэ фыркнул и опасно сощурил взгляд. Хорхе был чуть острее на язык, чем Лионель и чуть смешнее, чем Эмиль — это всё наложилось, сделав Дьегаррона невыносимой язвой подстать Алве. — Для начала — проблему дуэли разговор с Диконом не решит. И если ты будешь так трепаться, то однажды я тебя вызову… А пойти к Ричарду мы не можем хотя бы потому что, дорогой мой товарищ, от помощи нашей он откажется, от дуэли будет открещиваться и ничему в жизни не научится. Я знаю, что ты не забываешь о своих обязанностях как рыцаря в угоду дел связи, когда речь заходит об Арно, так что позволь и мне поступать так же. Дикон не станет чужой добычей ни при каком раскладе, но он должен понять, что ответственность за собственные поступки ему нести придётся. Хорхе хмыкнул, потянувшись за собственным бокалом и лукаво улыбнулся. — Ты просто хочешь очередного представления, не строй из себя святошу, соберано. — Кто? Я?! Да никогда! — Алва театрально всплеснул руками, прижимая ладони к собственной груди. — Я твоё “никогда” по датам могу тебе же и рассказать. Или ты предпочитаешь алфавитный порядок? — Маркиз Дьегаррон, вы-зо-ву! Смех у обоих вышел тихий, но чистый и заразный. Он затянулся чуть дольше нужного, всё же тревожа сон Арно — тот сонно потянулся, тихо фыркнул и прижался обратно к тёплому телу. Рокэ вытер несуществующие слёзы в уголках глаз и с улыбкой посмотрел на Савиньяка, качая головой. — Тебе придётся его разбудить. Во-первых — мальчишке надо поесть. Во-вторых — ему нужно оказаться у ворот до того, как там появится Ричард. А времени, знаешь ли, у нас достаточно мало, — Тонкая кисть махнула в сторону окна, где восход затянулся тонкой дымкой серых облаков. — так что заняться нужно этим прямо сейчас. Еда, конечно, уже остыла, — Рокэ с сожалением глянул на тарелки, которые принесли так давно, что о них все позабыли. — но это лучше, чем ничего. ¿Comprendido? — Comprendido, — в тон Ворону ответил Хорхе и что-то зашептал на ухо Арно, начав осторожно тормошить. Рокэ отвернулся — конечно, это всего лишь иллюзия уединения, но в отношения между дуалами Алва хотел лезть как можно меньше. Человеческий сон всегда казался ему вещью до ужаса интимной и личной, так что не было никакого желания смотреть, как Савиньяк хнычет, тянет руки и торгуется за секунды блаженного сна. Меньше, чем через час, он уже должен быть бодр и готов к роли секунданта, как и оба южанина должны быть готовы к маленькой стычке с толпой детишек. Тонкие пальцы сомкнулись на ножке бокала. Рокэ опрокинул в себя уже четвёртый. *** До аббатства отправились на лошадях. Арно пришлось оставить своего верного степного эпинеш в стойле у Рокэ и отправиться в путь пешком. Шагать, конечно, мальцам и шагать, до Нохи путь не близкий — им придётся пройти почти сквозь всю Олларию прежде чем попасть на место “ожидаемой кончины”. Эмоций Савиньяка он не знал и знать не мог, но тихое отчаяние и смирение резко контрастировали с неприкрытой решительностью и злобой в душе Ричарда. Смелый, отважный, до ужаса простой, от чего и сложный! Алва и не надеялся, что Дикон придёт к нему за помощью, гнал от себя лёгкое саднящее чувство горечи, пытался заменить его на созвучную “гордость”, но выходило из рук вон плохо. Интересно, что думает о нём Дикон, который должен ощущать всю палитру чужих эмоций так же ясно, как ощущал и сам Ворон? Удивлён ли он? Давится ли досадой? Прощался ли он с ним в мыслях? Насупился ли он, как делает всякий раз, когда мыслей и чувств слишком много, свел ли брови в домик? Ушёл ли он в тяжелые думы, не замечая ничего рядом с собой? Вздрогнет ли от попытки Арно коснуться его плеча, когда они доберутся до Аббатства? Этой ночью он был слишком уставшим — несколько бессонных ночей словно под кожу въелись, но рассветная прохлада и охвативший его азарт прогнали сонливое марево; новое чувство поселилось в груди, медленно затапливало его, захватывая всё существо. Поводья сжались сильнее нужного, на костяшках проступили глянцевито-голубые полоски вен. Моро удивленно скосил чёрный глаз, тут же уловив состояние хозяина, махнул густой гривой. Рокэ легонько боднул его коленом, “всё в порядке, мол”, но хватки не ослабил. Глаза хищно сощурились, поймали солнечный отсвет, вспыхнувший в лазоревой синеве тёмноватой лукавинкой — наверняка Ли хмурился так же, когда увидел на пороге своего дома дуала своего дражайшего Арно. Впрочем, нет — сколько бы угроз не сорвалось с его губ в тот день, убивать Ли, конечно же, не собирался. В отличие от него. Размышления, правда, застали его ещё на конюшне, когда Ричард ещё не вышел из особняка. Мысли были тяжёлыми. Колиньяр Алве был совершенно безразличен — ничего удивительного в том, что мальчишка оказался столь же нагл, как и его отец, не было совершенно. Возьми какой-нибудь другой эр, — да тот же Ли, если бы он вдруг резко утратил рассудок и решил обзавестись непреднамеренным оруженосцем, — и, того гляди, из него и могло получиться нечто путное. Но теперь не получится. Вот так поддаваться эмоциям, конечно, было совершенно некстати — Рокэ попытался отвлечься, чуть повернул голову набок, поймал взглядом Арно. Оленёнок клевал носом, устало щурился и медленно потягивался, явно желая оказаться подальше от этого особняка, промозглого утра и всей этой каши, которую сам помог заварить. Рокэ бы и дальше смотрел, подмечая знакомые черты друзей в бледном лице, но Арно как раз перехватил взгляд Хорхе, и Рокэ лениво отвел взгляд. Наблюдать за чужой нежностью не хотелось совершенно, особенно в то утро, когда его собственного дуала прямо сейчас хотят лишить жизни. Резкий прилив адреналина и ярости затопил Рокэ, едва он спешился. Быстрый взгляд на Хорхе догадку лишь подтвердил — товарищ ощутил чужое резкое волнение, а значит шпаги уже обнажены. За те минуту или две, что им потребуется, чтобы дойти до дуэлянтов, самое страшное вряд ли успеет произойти, но это ни в коем разе не значит, что им позволено мешкать. Как и во время всякой дрянной авантюры, сейчас эмоции резко померкли для Рокэ. Голову словно окунули в ледяную воду — он не был способен ни слышать, ни видеть ничего лишнего. Даже зрение обострилось, взгляд сконцентрировался в одной единственной, самой нужной сейчас точке пространства. Стук каблуков почти что эхом разносится по заброшенному зданию. Хорхе шагает с ним вровень, но от того, что едва заметно выше, очевидно укорачивает собственный шаг. Смешной и преданный. Первое, что цепляет взгляд — мальчишка в черно-синем, и это не-Арно, хоть младший Савиньяк тоже облачен в оттенки своего господина. Рокэ замирает, словно растратив все свое хладнокровие в один миг. Мои цвета вас не погубят — так почему же тогда Ричард шёл умирать в его цветах? Не переоделся в свои родовые цвета, а выбрал именно чёрный с синим, соединяя себя с оттенками Алвы, желал отправиться в темное безвременье именно с ними. — Рос-кош-но, — губы против воли растягиваются в улыбке, когда оба они оказываются вблизи с дуэлянтами. Чужое резкое облегчение, благодарность и тепло, заставляют на секунду замереть, лишившись дыхания. — Целых семеро! Какое великолепие, а отчего же вас столь мало? И почему же вы, господа, стоите лицом к лицу? При убийствах, знаете ли, такое не принято, это положение для дуэлей. Меня самого убивали пять раз, не припомню за моими головорезами такой ужасной оплошности. — Это и была дуэль, — слабо запротестовал Эстебан, хотя речь его больше походила на слабое блеяние овцы. Странно, а на гербе, кажется, был медведь… На Ричарда он старался не смотреть, вперив взгляд в Колиньяра — отчего-то захотелось дать волю маленькой своей слабости, и помучить его перед смертью, пригвоздить к месту острым взглядом прежде, чем пронзить сталью. Сковать противника взглядом, не дать ему сдвинуться с места, — этому он учил и Юстина, жаль только, что уроки эти и суана ломаного не стоили. Вряд ли мальчишка успел взглянуть в глаза своей смерти — то, не менее подлое убийство он предотвратить не смог, но сейчас его рука не дрогнет. — Позвольте вам не поверить. Арно, Ричард, что тут затевалось? — Дуэль! — Несносные мальчишки ответили почти что одновременно. Только Дикон звучал как-то совсем хрипло, а вот Савиньяк, явно выдохнувший, с трудом прятал усталую улыбку. — Кажется, мы с вами ужасно отстали от жизни, — Хорхе тянул слова, стоял совсем уж расслабленно и вяло кивнул в сторону Рокэ, даже не повернув головы. Его ленивый взгляд вновь и вновь скользил по собравшимся. — Семеро на двоих уже стало дуэлью. Позволите узнать, юноши, что же такого вы смогли высказать этим семерым достойным дворянам, что те сочли нужным вас вызвать? — Это они нас вызвали! Точнее он! — Неприметный юнец, кажется, Северин, несмело махнул рукой в сторону Ричарда. — Семерых? — Алва деланно присвистнул. Сейчас можно было посмаковать момент, потянуть время, насладиться заминкой, чистым, незамутненным восторгом Ричарда и откровенным ужасом его противников. — Помнится мне, как-то вы вызвали четверых. Примите мои поздравления, соберано, ваш юноша сказал новое слово в жизни нашего доблестного дворянства. Однако я всё не могу взять в толк, кто же та милейшая? — Милейшая?.. — Голос Дикона на секунду дрогнул и Рокэ ощутил волну лёгкого смущения. — Да. Та дама, из-за которой вы дерётесь? Может, тому виной мой вкус, но я не могу припомнить ни одной эреа, что стоила бы такого побоища. Хорхе, конечно, был наглецом. Рокэ должен был всё смекнуть ещё давно, хотя бы потому, что запись о смене герба Дьегаррон подал не ему, успел договориться с Алваро, который такую вольность позволял редко. А этот, смотрите, смог найти подход к прошлому соберано и сейчас без зазрения совести, если таковая вообще у него была, откровенно подначивал всех собравшихся здесь юнцов, пусть и прекрасно знал причину дуэли. Стоит отдать ему должное, Хорхе, гордый обладатель орла на фамильном гербе, был одним из самых показательных примеров настоящего духа кэналлийцев. Эстебан трясется, как перепуганный щенок, и довольный произведенным эффектом Рокэ позволяет себе лениво отвести взгляд, зная, что такой пренебрежительный жест должен вызвать ещё больший ужас. Он по очереди скользит взглядом по лицам перепуганных дружков Колиньяра, чуть заметно качает головой от неприкрытого восторга в тёмных глазах Арно, и останавливается наконец на Ричарде, перехватывает серый взгляд. Леворукий, Создатель, Абвении… Он и вспомнить не мог, когда видел в чужих глазах столько надежды. Когда видел хоть в чьих-нибудь глазах столько надежды. Особенно если эти глаза смотрели на него. — Дело вовсе не в женщине, — голос неожиданно подал Арно. Он звучал устало, но вполне спокойно. — Уважаемые задели нашу честь. Мы не могли поступить иначе, однако о том, что говорили наши доблестные противники, в приличном обществе мы сказать не имеем никакого права. Савиньяк держался так уверенно, говорил холодно, расчётливо. О, эта маленькая дерзость, скрытая за вежливостью — Ли бы точно гордился такой короткой речью. Более, чем достойно похвалы. Казалось, слова Дьегаррона проходили совершенно мимо Дикона — тот перестал замечать хоть кого-то вокруг, и не отводил от Рокэ блестящего серого взгляда. В них застыло безмолвным вопросом одно единственное слово: “Правда? Правда-правда-правда?”. Неужели он и впрямь думал, что Рокэ может оставить его одного, вот так просто бросить и не прийти? Что же он за эр, нет, что за дуал, если его крыло не сможет стать Дикону защитой? — Впрочем, — Хорхе всё так же лениво тянет слова, медленно потягивается, шагая в сторону Арно, — всякий дворянин, ставший свидетелем неравного боя, обязан поддержать слабейшего. С вашего позволения, соберано, займу позицию подле секунданта. Не составит ли вам труда разделить передовую с герцогом Окделлом? Рокэ ответил тихой усмешкой, скинул плащ, а затем и колет. Почувствовал легкое чужое смущение, столь неожиданное, что даже брови его изумленно вскинулись — как он мог забыть, что в нареченные ему досталась святая невинность? Дикон отвел взгляд, делая вид, что увлечённо разглядывает серые плиты Нохи. — С превеликим удовольствием, маркиз. С превеликим удовольствием. В позицию, господа. В груди разливается отголосок знакомого, родного почти чувства, которое так часто заставляло его ощущать себя живым ещё до встречи с дуалом. Пьяный азарт вытесняет все чувства разом — где-то на задворках остаются даже эмоции Ричарда. Это, конечно же, не чета всем дуэлям, что были у Рокэ раньше и именно эту стоило бы прозвать нечестной. Мало когда Первый Маршал опускается до такой низости, как избиение детей. Однако, здесь случай был особый — Алва отдавал себе отчёт в том, что жажда отмщения и почти что первобытная ярость могут напугать Дикона, к тому же, такое рвение здесь ни к чему. Лёгкий укол — один ранен чуть выше и правее сердца. Взмах шпагой — второй ранен ниже рёбер. Ричарду, по большому счёту, можно даже не вмешиваться, хотя юнец всё равно старается держаться рядом, насколько хватает сил, внимательно следит за каждым движением Рокэ, наносит несколько не самых плохих ударов. Руку ему, конечно, нужно поправить — стойка плоха, не для его фигуры и ловкости. Рокэ даёт себе мысленное обещание, добавляет ещё один пунктик к бесчестному числу дел — нужно научить его мальчишку хотя бы защищаться, и не меньше. При всей трепетности, против воли зародившейся к Ричарду, отдать в чужие руки погибель Эстебана Рокэ просто не мог. В миг забываются собственные мысли, что он «не питается детьми», про охоту только на крупную дичь. Хочется без шпаги, одними только руками голыми разорвать того, кто вот так посмел посягнуть на самое драгоценное. Поворот на каблуках выходит явно красивым, пряди волос на секунду закрывают лицо — Алва сбрасывает их в тот же миг, как удар приходится в шею Колиньяру. Тело с грохотом падает на землю. Восхитительно. Волна азарта медленно спадает вместе с тем, как Эстебан валится на каменные плиты, оставляя после себя лишь брезгливую, какую-то липкую усталость. Серые мостовые медленно заливает алая, густая кровь, стекленеют зелёные глаза, наглый огонёк вспыхивает на короткий миг, прежде чем затихнуть окончательно. Рокэ с отстраненным равнодушием следил, как перепуганные юнцы отступают, резко шарахнувшись назад. Один из них чуть не падает, оступившись, но в последний момент успевает ухватиться за выступающий камень. Дьегаррон о чем-то переговаривается с полусонным Арно. Мальчишка едва на плечо своему эру не заваливается, моргает часто-часто, на губах мелькает слабая тень усталой улыбки. Он чуть вздрагивает, услышав глухой стук о землю, снова щурится, переминается с ноги на ногу. Рокэ смотрит на Арно, не отрываясь, и не желает самому себе признаваться, что ему до кошек страшно взглянуть на Ричарда. Страшно, что для него окажется слишком. Одно дело — слушать бесконечные перешептывания Лаикских жеребят и читать Дидериховские сонетики о доблестных дуэлянтах, и совсем другое видеть всё это воочию. У крови на редкость мерзкий, въедливый запах, от нее никуда не спрятаться и не укрыться вот так просто. На миг он чувствует, как сбивается дыхание, как сердце начинает стучать сильнее — заставляет себя встретиться с помутневшим серым взглядом. Похоже, он предположил правильно, и его мальчишке дурно становится от подобных видов. Ричард быстро моргает, закусывает губу, и Рокэ не успевает осмыслить то, что собирается сделать — тело реагирует быстрее, он в пару шагов оказывается рядом, закрывает Колиньяра собой, только бы отвлечь от раскинувшегося на плитах тела. Ричард благодарно кивает, прикрывая глаза на мгновение — и самому Рокэ тоже становится чуть спокойнее. Алва перехватывает взгляд Хорхе — тот щурится, кивает на выход и Рокэ кивает в ответ, идите, мол, хватит с вас. Товарищ долго моргает, снова что-то говорит Арно и почти что тянет его за собой. Савиньяк бредёт медленно, кажется, пытается ободряюще улыбнуться Ричарду, но очень уж мельком. Видно, слабость даёт о себе знать, потому что Арно шагает вяло, моментально отвлекается от друга и почти что клюёт носом. Алве всегда казалось, что бессонные ночи в юности всем даются легче лёгкого, ан-нет, пожалуйста — если бы кто волю дал, Савиньяк улёгся бы прямо тут, дай Чужой, побрезговал бы использовать тело бывшего товарища как подушку… Чужие эмоции наваливаются разом и все — Рокэ ощущает их до ужаса ярко ровно в тот момент, когда чужая рука осторожно сжимает край рукава. — Эр Рокэ… — Алва быстро разворачивается, поджимает губы, вновь и вновь скользит взглядом по Ричарду, словно пытается что-то прочесть. Оно, конечно, здесь ужасно лишнее, у юнца всё на лице написано, да и чувства свои он Ворону почти что дарит, но поверить во всё это, что в эмоциях и взгляде, до жути сложно. Нельзя же сказать, что больно. — Домой, — собственный голос почему-то кажется странно хриплым. — Сейчас мы едем домой. Все вопросы и разговоры исключительно там, юноша. Юноша понятливо кивает. *** Из Нохи они вышли почти одновременно — мальчишка не отставал от него, шел следом, и, по правде говоря, отпускать его от себя Рокэ не хотелось совершенно. Он устало приложил ладонь к глазам, с силой надавил на веки; сморгнул полумглу, перевел взгляд на Хорхе, благодарно кивнул. Пусть забирает Арно поскорее, оленёнок на ногах стоит еле-еле, и едва ли не на плечо дуала опирается; Арно машет им обоим рукой, улыбается Ричарду уголками губ, и Рокэ ещё пару мгновений провожает их исчезающие вдали силуэты. Всю дорогу до особняка Дикон покорно молчит. Он явно слишком поражён произошедшим — на месте ярких эмоций сейчас ощущалась пустота замешательства, Окделл явно погрузился в новую пучину мыслей. Зато за всеми этими переживаниями Ричард явно мало внимания уделяет приказам, от того так послушно прижимается к чужой спине, обхватив за пояс. Приятная радость против воли разливается в душе — дуал рядом, касается его, доверчиво упирается лбом меж лопаток, сцепляет кисти. Не тот момент, совершенно не тот, но когда в жизни Рокэ хоть что-то шло так, как надо? Мир вновь становится таким ярким. Несмотря на серость утра, хмурое, злое небо, серые камни домов Олларии. Даже серость неба ему нравится — она так похожа на глаза Дикона. В мире, где столько ярких красок, Рокэ так сильно любит серый. А ведь он мог потерять его — осознание болезненное и резкое. Если бы с ним не пошёл Арно, честно вымоленный у Хорхе. Или если бы Арно не был таким честным, прямым, открытым. Или если бы с Хорхе не связывала его дуальность. Он мог потерять его — самого важного, самого нужного, того, кого искал годами, даже когда врал себе и всем, что не ищет. Потерять Дикона и даже не понять, даже не заметить! Какая дикость, какая дурость! И в этом, стоит признаться хотя бы самому себе, лишь его вина. Занят, конечно он был занят эти две недели, но как же всё то время до этого? Почему у него, жёлторотого юнца, нашлись и смелость, и сила, и решительность на разговоры или попытки найти, а он, Первый Маршал Талига, оплошал в такой малости? Маленький, нежный, трепетный, старающийся добиться их встречи всё это время, сдался под напором чужого, как сам считал, наплевательства и с юной резкости решил даже не прощаться с собственным дуалом. Он ведь знал, он ведь всё понял ещё после визита к Марианне, сам потянулся за невесомым поцелуем и сам после тяжёлой ночи, полной рыданий, нашёл в себе силы принять Рокэ. Как мог он, как посмел ответить иным? В какой момент кривая дорога жизни загнулась так, что Алва позволил себе пренебречь самым дорогим сокровищем на свете — собственным дуалом?.. Ведь не этому его учили, не этому учили каждого из них, твердя одно и тоже из поколения в поколение. Знания передавались от отца к сыну. Правда случай Рокэ был иным — ему о “правилах” толковал Карлито. Дуала, помимо речей о том, что нужно держать, было необходимо ещё и беречь. Беречь, слушаться, целовать невесомо костяшки рук, кивать, быть опорой, поддержкой, подставлять плечо, стать тем единственным укромным местом во всём мире, быть домом, даже если дома нет… Он давно не верил чужим словам. Он давно не слушал советов, не исповедовался и не молился. В своей отчуждённости, озлобленности и закрытости он почему-то послал куда подальше не только увещевания всех вокруг, но и науку предков, что было ошибкой. Истинный Алва так бы никогда не поступил. Истинный Алва бы его презирал. Он был занят эти две недели — чистейшая правда, причём занят он был важными для его дуала делами, но неужели в этот срок не было лишней минуты, чтобы поговорить? Он сам решил, что для Дикона будет лучше, даже не спросил его мнения. А правда ли Ричарду так важны эти глупые бюрократические бумаги? Важнее простого разговора? Важнее признания, касаний, ответного, кошки раздери, поцелуя? Кто дал ему, Рокэ, право решать за Ричарда? Как осмелился он, тоскующий в одиночестве столько десятков лет, выбрать не-дуала? Как мог он злиться за то, что юнец пошёл на гибель не прощаясь, когда сам поступал так, словно избегает Дикона после того сладкого касания губ? Как же сложилось так, что Ричард оказался смелее и упорнее Первого Маршала Талига? У стен особняка Рокэ спешивается первым и в каком-то бессознательном порыве тянет раскрытую ладонь к Ричарду. Волна чужого смущения, смешанного со ступором и недовольством мигом отрезвляет, но отдёрнуть руку Алва не успевает — Дикон опирается на ладонь, спрыгивая с Моро и тут же тупит взгляд, рассматривая собственные ботинки. О, до чего же очаровательно у него розовеют кончики ушей!.. Они добрую минуту стоят в тишине. Ричард, так и не поднявший глаз, шаркает носком по каменной кладке, словно позволяя Рокэ любоваться. Надо что-то сказать или хотя бы коснуться ещё раз, но Алва замер, не в силах открыть рта и двинуться; так хорошо, так сладко от осознания, что он может быть здесь, рядом с наречённым, которому ничего боле не угрожает. — Ричард, думаю нам… — Монсеньор! — Договорить Рокэ не позволяет чужой голос. Низкий господин с завитыми локонами быстро семенил по двору, высоко держа голову. — Прошу вас простить мне наглость, с коей я вторгся в вашу обитель! Я — барон Капуль-Гизайль. — Супруг прелестной Марианны-Жозефины? — Рокэ тяжело вздохнул, круто разворачиваясь на каблуках и приподнимая бровь. Лучшего, квальдето цера, момента не нашлось, а? — Что ж, барон, проходите. Прошу простить мой вид, мы с оруженосцем едва вернулись с небольшой прогулки. Когда чужой звучный голос оборвал тишину, Дикон вздрогнул слишком сильно, испуганно дернулся на ровном месте — этот его жест отдался в сердце Рокэ уколом вязкой тревоги. Серые глаза испуганно заметались по лицу гостя, скользнули по Рокэ; в них мелькнул неприятно поразивший страх — словно и Коко сейчас падет замертво от ленивого взмаха шпаги Ворона. Боль обожгла веки, пришлось прикрыть глаза на короткий миг. Восхитительно, ничего не скажешь. Просто потрясающе. Стоило только подумать, что теперь он совершенно точно знает, что делать, ухватить это мимолетное чувство, как оно вновь забилось в руках хрупкими крыльями. По телу бежит легкая дрожь, нарастает с каждым мгновением; в горле возникает вязкий ком, мешающий дышать — Леворукий, приступа панической болезни у своего мальчишки он бы сейчас не вынес. Впрочем, то не паника, а скорее тошнота — Рокэ и до того чувствовал иногда, как накрывает Ричарда, но сейчас она ощущается совершенно по-иному. Дикон вымотан — морально и физически, его едва ли не шатает. Алва вынес все те эмоции, что были с Окделлом в ночи, но юнец, в отличии от Ворона, не мог заранее знать исхода дуэли и тяжёлые муки мыслей его вовсе не пощадили. Разговор с Коко затянулся дольше нужного. Алва, впрочем, на чужие слова внимание почти не обращал, всецело концентрируясь лишь на том, чтобы заметить тот момент, когда эмоции Ричарда перейдут тонкую грань, понять, если станет ему совсем нехорошо, успеть хотя бы подхватить. Мальчишка послушно подливал барону чёрную кровь, но как-то отстранённо — когда на очередном бокале пальцы его дрогнули и вино чуть не вылилось на стол, Рокэ перехватил виноватый взгляд и лениво махнул рукой. “Подожди немного, я знаю, как ты устал, я ведь всё понимаю, и давно бы уже отправил тебя спать, но вот только отпускать тебя не хочу совершенно. Простишь мне эту крохотную слабость, потерпишь кудрявого барона ещё самую малость?” Бесконечный обмен любезностями, бессмысленные разговоры о погоде. Рокэ между делом пытался понять, чего хочет от него Коко? Решил навестить сам, потому что Ворон не приехал — какая же ерунда, право, ему бы столько свободного времени. Ворох чужих эмоций, усталость, странный укол вины. — Я не смею злоупотреблять вашим вниманием, — наконец-то звучат столь долгожданные слова, и только выработанная за годы сдержанность удерживает от того, чтобы выпроводить наконец Капуль-Гизайля. Облегчение у них с Ричардом тоже одно на двоих. Впрочем, радоваться рано — стоило барону подняться, как он вновь радостно защебетал: — Так вот, дорогой герцог, я ведь совсем забыл сообщить вам об истинной цели моего визита, — смешной барон залихватски подмигнул, и Рокэ в очередной раз подивился его нелепости, с трудом подавляя усталый стон, — вы не представляете, как я и моя супруга огорчены тем, что вы не спешите исполнить ваше обещание. Вы обещали осчастливить наш дом, но не пришли, и вот сегодня я рискнул… Дальше он не слушает — одна мысль вдруг полностью захватывает его сознание, навязчивая и до ужаса громкая. Может, ему и впрямь стоит?.. — Вы совершенно правы, — медленно, с ленцой тянет Рокэ, с ног до головы оглядывая гостя, — я вёл себя… непозволительно. “Если у вас найдется пара минут, я напишу баронессе и вымолю у нее прощение за неподобающее поведение”. Прощение — он даже знает, как именно можно вымолить его у баронессы. Рука скользит по пергаменту, витиеватый почерк с острыми уголками быстро ложится на бумагу. Дикону плохо. Дикону паршиво от поступка Рокэ, от жестокого убийства, от ярости и необходимости этой кровавой расправы. Мерзость. В ушах на секунду звенит, Алве кажется, что к горлу подступает тошнота. Строка за строкой, быстро, почти стремительно. Ворон замирает над вторым листом. Ему Дикон нужен. Нужен ли Дикону он? Знание о том, что дуал убил отца, конечно же далось Ричарду тяжело, но что теперь, когда Ричард смог ощутить, осознать весь ужас души, к которой привязан? Грязь и скверна заразны. Душа Дикона — светлая, чистая, красивая, почти что святая, очень скоро переймёт всю ту гниль, которой полон сам Рокэ. Он может быть сколь угодно учтив, умён, красив и талантлив, но он проклят и проклятие его стало самой сутью души, заменило его, сделало не человеком, а пособником Леворукого, что с десяток лет назад вытащил его из одной скверной передряги. “Нижайше прошу вас позаботиться о моём оруженосце. Этому юноше давно пора понять суть взрослой жизни и позабыть об одной особе, терзающей его сердце. За сим прощаюсь…” Гагатовая чернильница едва не проливается. Перо дрожит в руке, оставляет кляксу — совсем как в детстве, когда Рокэ только учился чистописанию. Алва раздражённо кладёт новый лист. “За сим прощаюсь и вновь приношу свои глубочайшие извинения…” — Ричард! — Да, монсеньор. — Отправляйтесь-ка… Алва ловит чужой взгляд и замирает, стоит только встать из-за столика. Дикон. Маленький, уставший, едва держащийся на ногах, всё так и стоявший в цветах рода Алва. Как же сильно ему идёт!.. Смятая бумага летит в огонь. Он не может. Послать Ричарда к Марианне — значит предать. Значит позорно струстить, оттолкнуть, перечеркнуть всё, что было, всё, что ещё только могло быть. Он не имеет никакого права отрекаться от Дикона, подкладывать его, ужой помоги, под кого-то. Низость, глупость, трусость! Ни один из его рода так бы не поступил, самому Рокэ в миг становится противно до новой волны тошноты. Дурак. Идиот. Как такая мысль могла прийти ему в голову? Насколько он должен быть сломан, сломлен, испорчен? Как он может отдать хоть кому-то своего мальчика? — Отправляйтесь-ка, проводите уважаемого барона до ворот и возвращайтесь. Нам стоит пройтись до моего кабинета. Горькая усмешка тронула губы — посмел вообразить, что способен отпустить своего мальчишку к баронессе, а сам облегченно перевел дух только в тот момент, когда Дикон вновь вернулся к нему. Сил на разговоры не оставалось совершенно, и Рокэ небрежно махнул рукой в немой просьбе последовать за ним. Монотонный стук шагов отдавался тихим шумом в голове. Ричард осторожно следовал за ним, шёл чуть позади, словно желая соблюсти все церемонии даже в глухой тиши особняка. Тянуло оглянуться, поймать зрачком его силуэт, нарушить хрупкость тишины — все невысказанные слова теснились у кромки зубов, рвались с языка, мешая дышать. Рокэ лишь плотнее вжал ладони в сомкнутые на мгновение веки. Нагло вторглись в мысли обрывки воспоминаний — о том, как на серых плитах застывала кровь того, кто по неосторожности коснулся чужого. Мерцающий в сером взгляде восторг, сменявшийся лихорадочным, тревожным блеском. Оказывается, его мальчишке становится дурно, если посмотрит он на кровь. Думать о том, что виной его неважного самочувствия мог стать страх перед ним самим не хотелось совершенно. Только не сегодня, не сейчас. Вспоминается тепло касаний Ричарда и бархат его рук, когда он обнимал Рокэ по дороге домой, прижимался столь тесно, словно хотел вобрать в себя, стиснуть так сильно, как только то вообще возможно, и никогда больше не выпускать из своей нежной хватки. Разве самому Рокэ не хотелось того же? На секунду его охватило странное оцепенение; взгляд уперся в дубовую гладь двери — единственного, что теперь отделяло его от тишины кабинета. Мысли его были подобны вихрям на чёрном дереве, и одна билась в голове громче прочих — страшно. Страшно потерять. Страшно, что он предаст. Ещё страшнее, что погибнет, что Рокэ не хватит сил защитить Дикона от ядовитых, мерзких зубов смерти. Но разве можно вновь оттолкнуть его, причинить бессмысленную, ненужную боль — разве не увидел он воочию, к чему подобное может привести? На этот раз возмущенная его равнодушием судьба сделала ему крошечную уступку, дала маленькую отсрочку, но вновь ждать такой милости с его стороны стало бы опрометчивым. Створки приоткрылись, он и сам не заметил, как толкнул двери; казалось, что все происходит в каком-то замедленном действии. Мгновения растягивались с тягучей грацией, время рассыпалось на череду крошечных осколков, превращалось в бесконечность, и все, что в этой бесконечности оставалось — собственные подрагивающие кончики пальцев, и громкое сбитое дыхание Ричарда за его спиной. Рокэ обернулся лениво, скользнул взглядом по настороженному лицу, силясь найти в нем ответы на все каждый из своих вопросов, что задавал он в глухую ночную темноту день за днём. В глазах напротив вновь мелькает отголосок той утренней надежды, и только сейчас Рокэ вдруг осознает в полной мере смысл некогда услышанных им слов — обретение иногда страшнее потери. Закрыть дверь, щелкнуть замком, попрощаться. Давайте же, герцог Алва, разве не справитесь вы с этой маленькой задачей? Разве вы — не победитель всех дуэлей и ужас мятежников? Так ведь вот же он, мятежник, прямо перед вами, или вернее у вас в голове — подавите же его маленькое восстание, закройте дверь, щелкните… “Не смей давать себе волю, не смей”, пронеслось вдруг в голове, но Рокэ с каким-то особенным восторгом проигнорировал этот внутренний голос. Створки не успели полностью открыться, замерли на середине, но это совсем не помешало; Рокэ втянул Ричарда в свои комнаты дрожащими руками, судорожно закрыл дверь, — выпускать его не хотелось и на короткий миг, и Рокэ вновь притянул его к себе, сжимая в объятиях в сумасшедшем исступлении. Вот он жмет Ричарда к стене — выходит слишком резко, с глухим ударом почти, но Рокэ все равно; хочется вплавить Ричарда в себя, переплестись с ним, так, чтобы не осталось между ними не единого промежутка, пустующего изъяна в ткани, даже уголка свободного пространства. Впитать бы его, усвоить каждую частичку души. Ты убьёшь меня, если отстранишься, ты убьешь меня, если оттолкнешь. Он не дает Ричарду и секунды на осмысление происходящего, целует бешено, словно сумасшедший — да он и есть сумасшедший, он, Рокэ Алва, окончательно потерял рассудок, но это так правильно. Поражённый Ричард вцепляется в его плечи, только бы не упасть — глупый, разве Рокэ позволил бы ему, — обвивает за шею, и сам несмело тянется вперёд, ближе, теснее, словно спрашивая: неужели можно? Рокэ притягивает к себе сильнее — его самого трясёт, что уж говорить о Ричарде; коленки мальчишки начинают подрагивать, превращаются в отражение колен в зыбкой воде, — и Рокэ держит его так крепко, как только может, как никогда не держал никого прежде. Ричард дышит, словно бежал куда-то, или фехтовал весь день и всю ночь без остановки. Хочется испить, иссушить его до дна — губы пахнут чем-то медовым и сладким, Рокэ чуть прикусывает нижнюю, сдавливает её, как налитые соком виноградные гроздья. Кусать твой черешневый рот — слаще любых услад… Он вновь и вновь прикасается к горячим, раскрывающимся для него губам, отстраняясь лишь, чтобы прошептать тихое и сбивчивое: “quiero hacer contigo lo que la primavera hace con los cerezos..”. Свои и чужие чувства затапливают с головой, накрывают, как волна в самый разгар шторма — в них можно утонуть, увязнуть, как в патоке, до того они кажутся густыми; дышать и то невозможно, лишь срывать короткие вдохи с чужих губ, и присваивать их, чтобы не задохнуться. Ричард смелеет, пытается отвечать — не умеет совершенно, с собственническим восторгом понимает Рокэ, впадая в ещё большее беспамятство. Только ему принадлежат эти поцелуи, он первый срывает их с мягких, нежных губ; никто прежде не смел, и не посмеет впредь. Рокэ отрывается на секунду, смотрит на зацелованные губы — лоснятся, словно вином облитые, и алеют, как виноградная кровь королей, — касается нижней губы пальцем, чуть проводит вверх-вниз. Дикон мягко целует его подушечки, мимолетно и осторожно, как целовал тыльную сторону ладони после Фабианова дня. Серые глаза подернуты дымкой, муторной пеленой, но вовсе не страха; в уголках поблескивают драгоценные, хрустальные слезинки. Хочется сцеловать и их, собрать солоноватую, прозрачную влагу губами. Моё, бьётся в голове, моё. Всё это его, Рокэ Алвы — каждая слезинка, и эти губы, и медового оттенка кожа, и распахнутые в немом изумлении глаза, и вскинутые брови. Он не успевает перевести дух, дышит надсадно; оторваться от губ только для того, чтобы расцеловать шею — россыпь алого ложится красными всполохами на бледную кожу, — держите, герцог Окделл, я возвращаю вам ваш родовой цвет. Ричард до сих пор в его цветах — как же восхитительно, как правильно переплетается алый с черно-синим бархатом. Время измеряется от поцелуя до поцелуя. Рокэ и сам на секунду поражается той силе, с которой Дикон тянет его на себя. Мыслей не остается, только разделенное на двоих желание — вновь припасть к губам, отстраниться, скользнуть ниже, расцеловать везде, куда дотянется, — и правда как рассудок потерял, — упиваться им, пьянеть от его дыхания, от мягких, поалевших губ; поцелуи чуть солоноватые от слез, и Рокэ кажется, что заключена в них перламутровая прохлада морской воды родного дома. Вновь оставить беглый поцелуй — в уголок рта, в ключицу, внутренне обмирая от сумасшедшего жара, от дурманящего разум восторга. Оторваться, заглянуть в невозможную серую синеву — брови чуть нахмурены, и Рокэ не сдерживается, с детской безнаказанностью целует и разглаживает залёгшую складочку, — дыхание сбивается от того, сколько надежды и восторга в этих невозможных глазах; Дикон хочет сказать что-то, но выходит у него не сразу. Голос хрипловатый, дрожит, как растревоженная резким гитарным перебором струна под чуткими пальцами, и мальчишка его шепчет тихо-тихо: — Правда?.. — улыбается так лучезарно, что сердце щемит до боли, — это правда вы? Я вас… нашёл? Абвении, это ведь совершенно невозможно. Лихорадочно бьётся под его ладонями чужое сердце, птицей рвётся из груди, и в мыслях проносится: “мы, мы нашли”. — Mi tesoro, — шепчет Рокэ в полураскрытые губы, вновь целуя его вместо ответа. Сокровище. Он нашел своё сокровище, и никогда больше не выпустит из рук. Свободная ладонь вплетается в россыпь русых волос, бережно тянет к себе, поглаживает пальцами; с чужих губ срываются лёгкие вздохи, Ричард всхлипывает, трётся щекой, смотрит на него невозможно чарующими глазами, и Рокэ не представляет, как продержался две эти недели, как жил без него столько бессмысленных, нескончаемо-долгих лет. Без Ричарда, без нежных губ и серых глаз, без его жара и пряного, сладкого запаха лаванды, мёда и белых цветов… Рокэ баюкает Ричарда в своих руках, столь безмятежного, расслабленно-довольного; можно вновь закрыть глаза, не опасаясь больше мрака, но насмотреться Рокэ не может. Ричард тёплый, почти горячий — даже через ткань одежды между ними; уткнуться в шею, вдохнуть его запах сильнее. Дикон устраивается удобнее, обмякает в объятиях Рокэ, кладёт голову ему на грудь. На мягких щеках заиграли ямочки, и весь он был, как божество — прекрасен, и совсем чуть-чуть лукав. Чистый, юный, запретный. А ведь только что Рокэ чуть не совершил самое главное своё traviamento. Как мог он хотя бы помыслить о том, чтобы отправить его к Марианне? Неужели допустил бы, чтобы эту непорочную, нежную мечтательность оскверняли заученными движениями умелые руки, сдергивали с него одежду, как утомлённые скукой нар-шады раздевают своих наложниц, обнажая их тело подобно сочной мякоти винограда с содранной кожицей, ласкали порочным взглядом сумеречных глаз, закрадывались в его, потерявшего бдительность, объятия? — А я ведь так ждал вас, но ужасно боялся, что вы не придёте… и сегодня, и вообще, понимаете? — Чужой шёпот звучит лихорадочно, сбивчиво, почти задушенно. — Понимаю. Понимаю, mi pequeño, ведь я тебя тоже, — произносит Рокэ, прежде чем вновь накрыть его губы своими, — ждал. Ты и вообразить не можешь, как сильно. Ты и не жил столько, сколько я ждал. Его ожидание затянулось на долгие дни, месяцы, годы, — на бесконечное множество мгновений, прожитых без Ричарда, и Рокэ даже представить не может, как справлялся раньше без сумасшедшего его жара, мягких губ, трогательного взгляда серых глаз, улыбки, от которой на щеках проступают ямочки — как мог отвергать так долго, его, драгоценного и долгожданного? Как же говорит дражайший Дидерих? “И войны, и дуэли, и все эти дворцовые перевороты, и падение династий — все происходит лишь, чтобы двое могли встретиться…” Дикон всхлипывает, смотрит своими невозможно-серыми глазами, и Рокэ на блаженный миг кажется, что лучшего оттенка нельзя и вообразить. Посмотришь в них — и станешь, как Главк, вкусивший изумрудную траву, что приобщила его к бессмертным. Это ведь совсем иной серый, не тот, что окружал его всю жизнь, равнодушный и безликий, — в этой серости было и предгрозовое небо с перламутровым отливом, и драгоценный жемчуг из Алвасетских бухт, и мерцающий иней морозным днём. Леворукий, когда он успел превратиться во второго Дидериха? Рокэ чуть усмехается, гладит Ричарда по щеке — он доверчиво льнет к ладоням, потирается несмелым движением, словно спрашивая: “Можно? Правда-правда-правда можно?” “Тебе ведь все можно” поражённо пронеслось в мыслях, “а ты и представить не можешь, какую власть надо мной имеешь. Всё, что захочешь — мою жизнь, моё сердце, корону; можем принца твоего короновать, mi amor, вот ведь кардинал счастлив будет, когда узнает, что герцог Алва наконец-то шагнул за порог безумия”. — Эр Рокэ, — Дикон жмется к нему, тёплый и родной, и так восхитительно помещается в его руках, что отпускать его не хочется и на короткий миг. Он задумчиво покусывает губу, поднимает взгляд, трогательно-решительный, перекатывает его имя на языке, — эр Рокэ… Даже волосы мягкие. Россыпь кудрей окутывает руку теплом — кажется, что шёлк изысканный перебираешь. На плечах Ричарда дорожный плащ, на котором мерно оседает нечто металлическое — сталь или кровь. Пряная кожа перебивает его собственный запах, нагло врывается в мёд и лаванду, и Рокэ легонько прикасается к завязкам, распутывает их дрожащей рукой. Избавиться бы от всего, что отвлекает сейчас от Дикона, переодеть его в домашнее, ведь Ричард и впрямь — дома. С ним. Дикон едва заметно вздрагивает, но отстраниться не пытается, жмётся ближе, и Рокэ оставляет быстрый поцелуй на его щеке, вспоминая ночь, когда они вернулись от Марианны. Одно только имя её вспарывает сознание, мысль о тоненьких ловких пальчиках на чужом теле заставляет сжать зубы. — А я ведь знал!.. Ну почему вы не признавались, эр Рокэ, я ведь спрашивал ещё во дворце, помните? Про цвета спрашивал, а вы сказали, что не видите, а потом.. а потом это ваше “мои цвета вас не погубят”, и посмотрели так, и я сразу же всё понял! А вы все равно молчали, и на две недели меня совершенно одного бросили! Я ведь не знал, что мне думать, я так боялся, что вы… что я вам не… Ну вот что вы смеётесь, эр Рокэ, я же совершенно серьёзно! Какой знакомый слог… Похоже, кто-то переобщался с виконтом Сэ! Ничего удивительного — даже Милле иногда начинал частить слова после особенно долгих разговоров с “оленёнком”, что уж говорить о других. Впрочем, не будь Рокэ таким закоренелым безбожником, непременно возблагодарил бы Создателя, что время Ричард предпочел проводить не с дражайший Августом, родственничком Налем или, не приведи Леворукий, строить очаровательные глазки коронованной страдалице, а в компании младшего Савиньяка. — Так было нужно, — Губы у Ричарда сладкие, мягкие, податливые, и весь он таков. Сладости столь много, что она оседает послевкусием на языке, и её нужно разделять с Ричардом снова и снова. — Я тебе расскажу, всё расскажу. Я не мог, мой хороший, но теперь я никуда тебя не пущу, ¿me oyes? Никуда. И переплетает пальцы одной руки, сжимая ладонь в подтверждение своих слов — я здесь, я рядом, я буду с тобой всегда. Неужели всё это — эта сладость, нежность, хрупкость, которая однажды обретет невероятную силу, — его? Нашёл-нашёл-нашёл. А ведь думал, что он — ошибка, что вселенная смеялась, не подарив ему дуала, но вот же Ричард, вот его хрупкая юность, пронзительная наивность, позднее счастье, его сокровище, доверчиво льнущее к рукам. Лёгкая рубашка из тонкой морисской ткани не спасает, ничего не спасает от его жара; греться бы им бесконечно. Рокэ кажется на секунду, что он дома — только вместо палящего солнца его мальчишка, su Ricardinho. Чужие эмоции так сильно сплетены с собственными, что Алва теряется вновь. Где Ричард, где он сам? Паутина чувств столь едина, что не хочется даже разбираться, не хочется думать. Счастье и облегчение так сильны, так прекрасны, что душат и Рокэ кажется, что никогда раньше он таким не был, никогда мир вокруг не был так хорош и щедр на яркие краски. — А что… что мы будем делать теперь? — Ричард смыкает руки на чужой пояснице, робко шепчет куда-то в плечо, наверняка кусает свои припухшие губы. В груди снова зарождается мягкий смех, но Рокэ ловит его, поцелуями жмётся к виску и красному краю уха. — Теперь мы идём в спальню. — Что?! — Ричард резко вскидывается, потерянно смотрит, сводит бровки домиком, раз за разом пробегается взглядом по чужому лицу. Опасливый интерес и лёгкая тревога неприятно колят куда-то под рёбра. Алва мягко ведёт рукой по скуле, хитро щурится — выжидает, играется подобно дикому коту. — То, Дикон. Мы идём в спальню, — Рокэ выдерживает мягкую паузу и осторожно щёлкает Ричарда по кончику носа, — потому что ты не спал всю ночь. И даже не пытайся отнекиваться, потому что своими приготовлениями к собственным похоронам ты и меня чуть в могилу не свёл. Я не поверю, если ты хотя бы попробуешь мне заявить, что ты бодр, полон сил и потрясений за сутки тебе недостаточно. Тебе есть что добавить? Дик открыл рот и тут же его закрыл. Нахмурился сильнее, но уже не растерянно или напугано — он размышлял, пытаясь подобрать слова. Нет, смотреть на это абсолютно невозможно! Неужели никто вокруг никогда не замечал, как восхитительно порочна эта невинность? — Мы идём в одну спальню? — Именно. — И мы будем… — Спать. — Вот так вот просто? — Чужой, прости меня, а тебе правда не хватило сложного? — Дикон насупился и сейчас смех Рокэ не сдержал, поглаживая Ричарда по плечу. — А мы.. пойдём в вашу спальню? — Несмотря на то, что тебе выделены покои герцогини Алва, я не припомню, чтобы твоя постель смогла вместить нас обоих, так что.. — Какие покои мне выделены?! — Окделл сразу встрепенулся, широко распахнув глаза и попробовал в лёгком неверии шагнуть назад. Вышло, впрочем, относительно скверно — мальчишка стукнулся спиной о стену и тихонько зашипел, тут же от неё отскочив. С губ срывается тихий смех. Плащ Рокэ отбрасывает, не глядя — вновь тянет к себе, кончиком носа утыкается в шею, любуясь тем, как рассыпаются по ней алые всполохи, вдыхает полной грудью. Дышать бы им, не выпуская из своих рук. Рокэ переплетает их пальцы, тянет Ричарда на себя, распахивает дверь и ведёт за собой почти на ощупь — достаточно лет тут в тоске промаялся, чтобы знать каждый угол; Дикон следует за ним, повторяет каждый шаг. Его маленький, его родной, ему подаренный. Порывистый, смешной, чистый душой и телом, с горящими глазами и несмелой улыбкой. О чём ещё можно мечтать? О, разве что о том, что сейчас и происходит — Рокэ сбрасывает с них обоих выходные одежды, скользит руками по бокам, окропляет поцелуями плечи, гладит чуть выпирающие кости. Права была Кончита, как всегда права, мальчишка поразительно худ для своих лет. Ничего, ничего, он ещё покроет его румянцем, поможет окрепнуть и телом, и душой… Когда-то он слышал, что все Алвы сходят с ума, стоит только им встретить свою судьбу. Кажется, тогда это звучало в той же речи, где люди искренне радовались, что нынешний соберано южных земель до противного холост и безумие, которым он уже наделён, не перейдёт в ещё более отчаянное, яростное… Перешло. Прямо сейчас, когда Рокэ ронял Дикона на постель, подминал под себя, оставлял новые поцелуи, тихо урчал, беззвучно смеялся, потираясь кончиком носа к чужому. Мама говорила, что так без слов признаются в любви. Дикон тянется к его губам, накрывает своими, и Рокэ углубляет поцелуй — до сорванного вздоха. Расцеловать плечи, не укрытые тонкой тканью рубашки, шею, россыпь веснушек. Зарыться носом в волосы, и жать, жать к себе, чтобы было тесно, чтобы дышать только им. Сейчас он был готов понять всех и каждого. И отца, который померк, едва потеряв супругу, и брата, что закрыл собой рыцаря. Всех, кто был до, всех, кто будет после. “И откроется на страшном суде, что главным смыслом на земле была любовь”? Дуалы — осколки одной души, что когда-то распались по чужой воле и именно сейчас Рокэ ощущает это чётче всего. Вот его рука, бледная, вся в шрамах, идеально ложится в руку Дикона, что шире и крупнее, вот сплетаются их пальцы, как сплетаются души. Вот Ричард несмело, словно на пробу закидывает ногу на бедро, переплетается с ним ивовой лозой, старается лечь удобнее — Алва щедро хвалит его новым поцелуем и тихим шёпотом. Как слиться с ним воедино? Как стать одним целым? Почему каждый поцелуй отдаётся пьяным восторгом, почему так легко дышать, но вместе с тем и так трудно? Всё, что они пережили за свои жизни, всё хорошее, всё плохое, все рассветы, все закаты, все победы и поражения — всё это вело их к этому самому моменту, где они счастливы, не думают ни о каких проблемах, будущих и прошлых.