О цветах погубивших

Закрываю глаза, и я — там.

Моя комната, огромная как океан

И нет мыслей, что дело идет к зиме.

Ветер июльских ночей — во мне.

Качели — АлоэВера

Из дома баронессы они вышли ещё, что удивительно, затемно — их встречал остывающий, мягкий гул предрассветного часа. Ещё мерцали и переливались на чернильном небе звёзды, но казалось, что вот-вот начнёт заниматься восход. Наконец-то никого не осталось вокруг — позади роскошное убранство гостиной да шумные бездельники; на сонной улочке только они вдвоём, и впервые за бескрайнее множество часов Ричард позволяет странному, сумасшедшему ликованию охватить его, затопить с головой. Отчего-то хочется смеяться, бросая взгляд в бескрайнее звёздное небо, хочется пустить в галоп Соро, мчаться сломя голову по узким переулкам, крича от восторга во весь голос — не страшиться того, что он рискует перепугать спящих горожан. Как могут они спать в такой час? Как вообще можно спать, когда сердце трепещет, дрожит, то колотится в груди, то замирает сладко, чтобы затем вновь пуститься в сумасшедший, бесконечный перебой? Он даже вспомнить не мог, когда в последний раз чувствовал себя столь свободно да безмятежно — не далее, чем этим утром Дикон места себе не находил от тревоги, а теперь вот не может прогнать с лица улыбку. Ричард вздохнул полной грудью — после духоты дома Капуль-Гизайль дышать слегка морозной прохладой легко-легко. Может, причина в предрассветной свежести — или в том, что его наречённый, предназначенный ему самой судьбой провел за игорным столом всю ночь только лишь для того, чтобы выиграть его кольцо и Баловника. А он-то ждал, что Рокэ станет смеяться над самым святым и дорогим сердцу — но старенький перстень Окделлов да вздорный конь оказались для него важнее дворцовых залов и высочайшей аудиенции. Робкая прежде мысль вдруг сорвала с себя все покровы, выбралась на свет из тени, не собираясь больше таиться — зародившись на краешке сознания, теперь она захватила всё его существо, билась звоном набатного колокола — герцогу Алва... нет, Рокэ — не всё равно. Именно Рокэ — не кэналлийскому Ворону и не Первому маршалу, а вот так просто — Рокэ. Даже имя его, столь непривычное и до того казавшееся донельзя странным теперь было благозвучным и правильным; вот кончик языка касается верхней кромки зубов — это бархатистое, звучное “Р-р-р”, вот делает несмелый шажок вниз, тянет букву “о”. Вот отталкивается от нёба своей серединой — так звучит “к”, и затихает на кончике языка “э”. Хочется позвать его просто так, произнести имя вслух, но он не может — мысли путаются, не в силах оформиться в нечто цельное. Неужели и впрямь Ричард не безразличен ему, и он не просто ненужный оруженосец, о выборе которого Рокэ сожалеет? Если только дуал чувствовал по отношению к нему хоть толику того, что ощущал он сам, ему будет достаточно — отчего-то казалось, что любви Дикона хватит на них обоих. Создатель, даже если она затопит их с головой, переливаясь через край, то всё равно она еще останется, хватит как минимум на троих — столько скопилось её за столь короткую, маленькую его жизнь. Пусть Рокэ столько раз заводил разговор о его ненужности, о случайности произошедшего, но быть может слухи о бесстрашии Ворона в очередной раз оказались лишь глупой, несусветной байкой? Может, и ему ведома эта робкая оторопь, когда нужно совершить последний шаг перед прыжком в студёную воду? Теперь, после этой сумасшедшей ночи, он уже совсем не сомневался — чувство, которого он так долго ждал наконец пришло: понимание, что он рядом. То, что ни с чем не спутать, в чём невозможно ошибиться — когда и без тёплого касания рук ощущаешь одну на двоих эмоцию, делишь восторг и пьянящий пыл, следишь за тем, как под натиском чужой уверенности начисто исчезает собственный липкий страх. Ричард не знал, кому именно принадлежал охвативший его азарт — ему самому или же Рокэ, — но это больше не казалось важным. Обычно Окделл ехал как полагает того звание оруженосца, находясь на полкорпуса позади рыцаря, но сейчас церемонии волновали его меньше всего на свете. Ричард первым выехал на мощеную мостовую, обернулся, даже не пытаясь скрыть счастливой улыбки, перехватил чужой взгляд — в груди разливалось странное тепло от осознания, что и Рокэ смотрел на него. Неужели это и впрямь первый момент, когда они понимают друг друга, не произнеся при этом и двух слов? Слова… вот ведь бесполезные конструкции! К чему они, когда между ними протянулась тонкая ниточка, которая казалась в сотни, а то и в тысячи раз значимее всего на свете — дуальная связь. Дикон хихикнул, прикусил чтобы не расхохотаться в полный голос, но сдержаться у него не вышло. Он повернул голову — взор казался помутневшим от выступивших из-за смеха слёз, но он все равно разглядел сапфировый взгляд чужих глаз. Теперь они смеялись вдвоем — расскажи ему кто-нибудь пару месяцев назад о подобном, он и на дуэль вызывать не стал бы — что взять с безумца, сочиняющего подобные нелепицы? Происходящее казалось дивным, чарующим сном. Ещё недавно он сходил с ума от неуверенности, утопал в ней, как в вязкой патоке, но этой ночью каждое из сомнений оставило его — больше он не колебался. К чему сомнения? Вот же он, его нареченный — прямо здесь, рядом с ним. Вот тепло чужой улыбки и взгляда, вот уверенности на двоих, вот защиты и покоя. — Как вы это сделали? — Ричард всё же не сдержался, спросил, отсмеявшись, — я думал, Килеана на месте удар хватит! Вообще-то злорадство не было достойным Человека Чести чувством, но сегодня Ричард позволил окрепнуть той крохотной своей обиде на Килеана и Ги, что поселилась в сердце ещё в Фабианов день. Он не осуждал их, правда не осуждал — но ведь не случится ничего ужасного, если он позволит себе маленькое подтрунивание над одним из них? Терпел же Ричард унижение на залитой солнечными лучами площади, когда все и каждый отказались от него — все, кроме Рокэ. Нет, пожалуй, Ричард все же был несправедлив к ним — он должен испытывать благодарность за их робость, ведь как иначе прикоснулся бы он к своему дуалу? Пересеклись бы их с Рокэ пути, и если да, то как именно? Быть может, Дикону суждено было пасть от его руки, так к нему и не прикоснувшись? Воистину рука Создателя вела каждого из них в Фабианов день. Как там говорил отец Маттео? “Если единственной молитвой вашей жизни станет слово «благодарю», то и этого будет достаточно?”. Благодарю Килеана, благодарю Ги Ариго, благодарю, прости Создатель, кардинала Сильвестра, закатные кошки б его разодрали! Рокэ лениво тряхнул рукавом, перехватив двумя пальцами выпавшую из кружевных манжет карту прежде, чем та приземлилась на мощеную мостовую. — Вы… вы! — Дикон постарался изобразить праведное возмущение, но его вновь начал разбирать смех. — Ловкость рук, — даже в такой темноте было видно, как блеснули сапфировые глаза, а на тонких губах играла улыбка. — и никакого мошенничества! — Это было очень коварно с вашей стороны, — хрипло прошептал Дикон, переведя дыхание, — Создатель, да сколько же у Вас карт? — Не менее коварно, чем оставить вас, юноша, на площади или напрочь проигнорировать “добычу” в виде фамильного кольца своего соратника, которое принёс в дом собственный оруженосец. — Тонкая кисть взметнулась вверх и карта вновь исчезла в рукаве. — Всего ничего. Я правда понадеялся на удачу. Точнее — на глупость нашего коменданта. Было четыре, а сейчас осталось три. К слову сказать, я не советовал бы вам слишком хорошо думать о порядочности дражайшего Людвига. Чужой удар я лишь парировал, не более того. По-хорошему, Ричарду стоило вступиться за Килеана, сказать, что Человек Чести не мог опуститься до столь низких приемов, но ведь играл же он на женщину, которая явно не желала видеть его в своей постели, так чего удивляться маленькой махинации? Дикон лишь укоризненно покачал головой, задумавшись. — Эстебан тоже жульничал, — вспоминает он прошлый вечер и добавляет едва слышно, больше для себя, чем для Рокэ, — похоже, я единственный, кто пытается играть честно? Проклят человек, который надеется на человека и плоть делает своею опорою... Но Рокэ услышал. — Бросьте цитировать писания, мне того хватает от Дорака. А ваша маленькая слабость на честную игру обычно проходит или с возрастом, или с воспитанием. Как мы оба можем понять, в вашем случае надежда лишь на первое. Рокэ тряхнул головой, пара прядей упала на лицо — он быстро смахнул их, легко ускоряя Моро. Новые вопросы притихли, не успев сложиться в мыслях — оставшуюся часть пути он не произнес больше ни слова, чувствуя себя тем самым рыцарем из древней поэмы, который никак не может решить: сказать или умереть. До этого дня столица казалось Дикону необъятной, но сегодня дорога закончилась слишком быстро. Площади затихли — не было слышно ни перебранки торговцев, ни гавканья бродячих псов, ни стука колёс о мостовую. Проплывали перед глазами дикие лозы винограда на стенах да далекие шпили церквей, и Ричард с тоской следил, как приближаются ворота особняка на улице Мимоз. Прощаться с уходящим вечером было несказанно жаль — вот распахиваются тяжелые створки, вот Рокэ спешивается с мориска и карауливший их Пако медленно берёт встревоженного Моро под уздцы. Вот и всё, с тревогой подумалось Дикону, сейчас он уйдёт, он оставит его одного. — Эр Рокэ, — зачем-то позвал он, стараясь отсрочить нежелательный момент хоть на лишнюю секундочку. Только сейчас стало заметно, каким усталым на самом деле выглядит Рокэ. А может, тот смилостивился над ним, хоть на мгновение снимая с лица все маски и переставая таить то, что находится на душе. Под лазоревыми глазами теневой выемкой залегли едва заметные круги, тянется тоненькая полоска морщинки между сведённых в немом вопросе бровей. Дикон смущенно отводит взгляд, только сейчас осознавая, насколько красив его эр — не хватало ещё, чтобы в свете луны тот заметил его пылающие щёки. Как некстати вспомнились вдруг слова Рокэ, произнесенные в игорном доме — “Видите, Ричард, как один молодой человек выглядел прошлой ночью?” Создатель, к чему он произносил столь двусмысленные фразы, и почему Ричард решил вспомнить о них именно сейчас? Или же все было не так, и эр говорил о “вечере”, а кошкину “ночь” подтасовало воображение, как до того подкинуло сон с братьями Арно? — Да, юноша? — окликает Рокэ, не дождавшись продолжения, и Дикон изо всех сил старается справиться с дрожью в голосе. — Нет, ничего... Доброй ночи. — Доброй ночи. — Ворон, казалось, потерял к нему всякий интерес, вот только теперь Дикон и не думал поддаваться на его уловки и сдаваться так просто. Для всех в эту ночь Рокэ оставался невозмутимым, до испуганного хрипа опасным — глаза его сияли ярче всех сапфиров и звёзд, горели яростным, властным огоньком, но Дикон-то знал! Ощущения были чужими, совсем не его, ровно так, как шептала няня, как рассказывал отец, как сам Ричард читал в книгах. Вот оно, вот то самое бескрайнее переплетение эмоций! Они чем-то напоминало ему о горных породах родного дома. Минерал, чья внешняя оболочка кажется неприглядно серой, который раскалывают железной кувалдой на каменоломнях, чтобы увидеть сокрытые в нём кристаллы. Говорят, на солнце они переливаются несметным множеством цветов... Тоненькая завеса качнулась от ветряного порыва, чуть распахнулась для одного только Ричарда, и всё, чего хотелось ему — сорвать её до конца, растерзать воздушное кружево на мелкие шелковинки. Увидеть всё, узнать и познать, пропитаться этим человеком, наполнить себя каждым его молчанием и каждой его тайной, но беречь от любого, кто может хотя бы подумать о том же. Это ему, только ему, Ричарду Окделлу, опальному герцогу, глупому мальчишке, только ему позволено заглянуть в самую суть такого невозможного человека, как Рокэ. Остальных Дикон не готов пускать и на пушечный выстрел. Он уже подошёл к двери, благоразумно собирался пойти к себе, чтобы буря этого вечера успела чуть схлынуть и можно было обдумать всё с ясной головой, но в последний момент остановился. Медленно обернулся, проверяя зачем-то, нет ли поблизости слуг, скользнул по Рокэ изучающим взглядом — тот оставался на прежнем месте. Ричард даже позволил себе полюбоваться, сокрытый туманом дверного навеса. Казалось, что черты Ворона нарисованы недрогнувшей рукой уверенного в себе живописца — Лэнтиро Сольеги, или Диамни Коро… Идеально-точёное, словно из мрамора и жемчуга сотканное лицо в лунном свете было до дрожи красивым, но вместе с тем отливало спокойным, чуть отстраненным холодком — на секунду захотелось вернуться в знойные комнаты игорного дома, поймать едва заметную рябь от огня на шее, отсвет ярких свечных всполохов в отражении чужих глаз и поблескивающую в них лукавинку. Пурпурное вино проливается на пол. Он так и не смог поднести последний бокал, но в том и не было нужды. Может быть, Дикону стоило поблагодарить его? Но возвращаться ради простых слов благодарности было глупо. Сделать это потом, ведь если не потом — то когда? Может быть, стоит... Нет, это совершенно немыслимо! И всё же… Как там говорят поэты — первая мысль всегда лучшая? Он нахмурил брови, закрыл глаза, досчитал до десяти, смиряя сумасшедший бег сердца. Сейчас или никогда. Стремительно развернулся, в несколько шагов оказался рядом с Рокэ, поймал заинтересованный, чуть подернутый ленцой взгляд, приподнялся на носочках, подался к нему — и мимолетно прикоснулся губами к прохладной, мраморно-бледной щеке. Дыхание оборвалось. Кожа под его губами оказалась нежной, шелковистая мягкость щеки кольнула губы зернистой, вязкой сладостью — вычерпать бы её до дна, испить досуха, не довольствуясь столь короткими урывками сбывшейся грёзы. Висок тронули смоляные волосы, пряный запах морисских благовоний проплывал по тонкой полоске пространства между ними, становясь ощутимым и осязаемым. Так просто и не описать аромат, кружащий голову — сок раздавленных ягод чёрной смородины, прохладный дым, чуть напоминающий ладан, сумеречные лепестки ночных цветов, амбретта. Раздели со мной безумие, как одурманенный Пилад из морисских сказаний. А ведь прикоснуся едва-едва, не осмеливаясь на большее… Сами собой срываются с губ сбивчивые прощания, слитые воедино — “добройночи”, и он сбегает с залитого лунным светом двора прежде, чем Рокэ успевает отреагировать на этот маленький поступок. Дивная каденция прошедшей ночи. Сердце отчаянно колотилось, но о содеянном он ни капельки не жалел. Хотелось коснуться губ дрожащими кончиками пальцев, сохраняя тепло чужой щеки. Хотелось вернуться к Рокэ, остаться с ним подольше — но происходящее застало его врасплох, и в голове не осталось ни единой мысли о том, как вести себя дальше. Такое не описывал в своих сонетах Дидерих, да и противоречивые Лаикские шепотки о дуальности лишь сильнее путали разум. Неспешно поднимаясь в свою комнату он печалился лишь, что не может вслух произнести по-детски наивные слова, которые после смерти отца столь часто нашёптывал в подушку, надеясь на скорую встречу с наречённым: “Я буду любить тебя и сегодня вечером, и завтра, и послезавтра, и еще очень очень много завтр...” После смерти отца. Даже после неё. Даже? Будет? Того, кто… Дверь в комнаты распахнулась, и покои вдруг обдали его морозной прохладой — проветривали комнату и забыли закрыть окно? Нет, такой оплошности в доме Алвы не допускают. В чём же тогда дело? Стайка мурашек пробежалась по руке, скользнула выше, расползлась по локтям и предплечьям — колкий, липкий страх сковал грудь, заставляя сердце биться в неровном, лихорадочном ритме. Ставни он всё-таки проверил, отодвигая тюль дрожащими руками — заперто. Холодный блеск луны отразился в тревожно мерцающем чёрном камне — Ричард совсем забыл про него, надо бы отдать Рокэ, но тот и не просил. Блеклый луч осветил едва заметный порез на тыльной стороне ладони — осколок расколовшегося бокала все-таки успел царапнуть его. Нервные шаги по комнате. Камин успели растопить, но тепла Ричард не ощущал, как ни старался тянуть руки к спасительному огню. Вновь чуть не опалил кисть с затянувшимся шрамиком. Опустился на постель, закрыл глаза. До крови закусил губу, сделал пару глубоких вдохов — ни Надорская хворь, ни паническая болезнь не соизволили почтить его этим вечером, но легче от того не становилось. Странное, зудящее беспокойство давило изнутри, заставляло метаться мысли и тело. А ведь мгновение назад он почти что был счастлив — позабыл обо всём на свете, обретя наконец столь желанное, необходимое и долгожданное. Теперь же разум полнился другими мыслями — вот ему семь, и он случайно подслушивает разговор взрослых, не догадываясь пока о том, какую немыслимую беду сулит эта их встреча. Вот ему одиннадцать, и отец опускается на колени, чтобы погладить его по волосам, прошептать севшим голосом несколько наставлений — и никогда больше не вернуться домой, ведь рука герцога Алвы оборвала его жизнь. Ладонь закушена до крови, но на боль он не обращает внимания — к горлу подступает вязкий ком. Пусть слёзы и оказались под безмолвным запретом в одиннадцать лет, считаться с фамильной гордостью они упорно не желали. Когда он узнал о смерти отца, плакать хотелось до одури — не позволил строгий взгляд матушки; после призрачного шествия в Старой Галерее он вновь испытал это острое желание, но от позорных слёз его уберёг Арно — заметил неладное, отвёл в сторону, когда Катершванцы и Берто с Паоло смеялись над чем-то, откупоривая бутылку. Савиньяк позволил уткнуться в плечо, переждать минутную слабость. А ведь и Арно потерял отца, но его мрачная тень не явилась к нему в ту ночь. Выходит, близки они не были. Или, во всяком случае, Арно был привязан к отцу-тёзке меньше, чем Дикон был привязан к собственному. Друг говорил про Арно-старшего сухо, неуверенно и отстранённо — хмурил лоб, уводил глаза влево вверх, словно силился вспомнить. Может, так оно и было, ведь Ричард потерял отца будучи старше Арно, а в детстве даже год разницы ощущается как пропасть. Он потерял отца крайне схоже — что-то говорил о мятеже, но дело было не в шпагах, а пистолетах и той боли, что Ричард ощущал в себе, в глазах Савиньяка Окделл отыскать так и не смог. В памяти всплывает, как в ту же ночь Арно с лёгкостью распахнул двери в его келью, покачивая в руках отмычку. Кровати в Лаик были тесны и для одного, но они каким-то чудом уместились на ней вдвоём. Арно закинул на него ногу, и Дикон не сдержался, прыснул ему в плечо — кошки закатные, а ведь ещё час назад он совсем немножко был влюблён в Паоло, а теперь вот ищет повод коснуться обнажённого запястья друга. Может, дело в том, что он слегка пьян? Или тот самый “юношеский интерес до всякого и всякой” наконец поднял голову, ощутив волю? С Савиньяком дышалось легче и спокойнее. Они о чём-то шутили, позволяли себе молчать, ютились на тесном ложе в попытках согреться, — те, впрочем, были удачными — замолкали и снова говорили. Тишина располагала к откровениям как самый настоящий друг молодёжи, а Арно, видимо, располагал к открытости души ещё больше, что умножилось. Голова Савиньяка фривольно опустилась на чужое плечо, когда тот, прикрыв глаза, всё же поднял тему, из-за которой пришёл. — Скучаешь по нему? — Голос сейчас показался Ричарду особенно нежным. Однокорытник частил проявлением излюбленности всякого младшего дитя, регулярно проявляя осторожность к тем, кто ранен. Видимо, сейчас поступал ровно так же, как и всегда, пусть и шрам был не телесным. — Да, — просто ответил Дикон, и добавил следом, — но это, знаешь, не самое тяжёлое. Больше всего на свете я боюсь, что он во мне разочарован. До того он ни с кем не говорил об отце за пределами Надора — голос дрогнул против воли, а в горле ощущается болезненный комок. Страшиться, конечно, уже было нечего, позор вскрылся ещё в галерее, но до того осуждения он не получил и отчего-то был уверен, что Арно не осудит и сейчас. Тот, словно в подтверждение догадок Дикона, лишь мягко кивнул, пока его пальцы нервно теребили края подушки. — Я понимаю. Знаешь, я больше всего хочу, чтобы те, кого я так люблю, гордились мной. У меня иначе, конечно, дела обстоят и сравнивать, пожалуй, будет глупо. Просто знаешь, — Арно нервно вздохнул, запинаясь и повторяясь. Разговор начинался тогда не очень легко и Савиньяк прижался ближе, жмурясь, — когда они... смотрят на меня, я чувствую, что способен свершить всё на свете. Я безумно хочу, чтобы так оно и было, но я всегда был немного другим и это… — он выдыхает, с силой кусает губу и только сейчас Ричард замечает, что голос друга дрожит ровно так же, как его собственный. — Сложно это всё, вот что я сказать хочу. Все вроде взрослые такие, умные, кто-то в нашем возрасте женится, а я чувствую себя ребёнком, который на таких же детей смотрит. Несчастных, причём, детей. Взять хотя бы тебя, Дикон! Тебе всего-то шестнадцать, а ты… — Арно снова запнулся, тяжело вздыхая и отстраняясь, чтобы наконец заглянуть в чужие глаза. — Не туда я свернул, наверное. Ты извини. Мне просто очень жаль, что с твоим отцом всё так обернулось. Слышать такое от брата Савиньяков было по меньшей мере странно. Странно, что кто-то так открыто говорить обо всём, что на душе и в голове, странно слышать, что ты ещё мал, когда повзрослел в одиннадцать, странно видеть, как из сочувствия к твоему горю у друга слезятся глаза, а самого тебя… жалеют? Наверное, это слово подойдёт лучше всех, но что-то внутри Ричарда протестующе и больно заныло — последний раз его жалели года за три до гибели отца. Семья Арно к восстанию не примкнула, поддержав нынешнюю власть. “И что с того, — вдруг подумалось Дикону, — разве это значит, что каждый, кто не поддержал моего отца, ненавидит меня самого? Разве я теперь и вовсе не заслужил тепла?..” Может, от вина, а может от неуместной, но искренней ласки Арно, думать о семейной вражде мучительно не хотелось, а более того — не получалось. Ричард с тяжёлым вздохом мотнул головой, сжав плечо Савиньяка. Очень хотелось вернуть виконту то же тепло, которое подарили и Дикону. — Мне жаль, что ты с отцом тоже расстался… рано. Даже раньше, чем я, — тихонько ответил Ричард, старательно вспоминая, что вообще знал о прошлом Арно. Тому, кажется, было почти в два раза меньше на момент гибели маршала — шесть лет или пять?.. Арно сильнее нахмурил брови, отвёл взгляд и замолчал, смотря куда-то в бок. Он реагировал ровно так же, как тогда, в галерее. Может, тема всё ещё была слишком болезненной и Ричард сказал лишнего?.. Нет, так совершенно не казалось — скорее Арно именно, что задумался, что-то прикидывая в голове. — Да, я был младше, но там… В общем, всё немного очень сильно сложно! Я объясню тебе, если мы свидимся после Лаик, хорошо? Это очень долгая история и она требует очень-очень много вина. Даже больше, чем в нас сейчас, — взгляд Савиньяка потеплел и тот пьяно хихикнул ему в плечо, неожиданно прижавшись, — а ты не отчаивайся. У тебя, знаешь ли, есть все шансы стать потрясающим человеком, у меня дар, я таких вижу за сто хорн! Уверен, что твой отец это знает лучше меня и нисколько тебя не корит. Так что не кори себя и ты сам, ладно? Всё у нас с тобой, дружище, ещё будет! Нам лет-то всего ничего, даром, что не умещаемся в чужих ладонях! Тихий пьяный смех их двоих грел стылую келью лучше любого огня. Рядом был Арно, и промозглая сырость куда-то отступила, выпустила его из своей хватки, перепуганная теплом и солнцем. А сегодня к нему не придёт никто. Он запутался окончательно, но был совершенно один в этой столице, в этом доме, хотя рукой было подать до других людей! И всё равно ни одна живая душа не разделила бы с ним этих мук сердца. Может, именно поэтому впервые за несколько лет он не пытается сдержать слёз и позволяет солёной влаге выступать на глазах, градом течь по щекам; жмурится лишь когда веки начинает слегка жечь. Ричард цепляется дрожащими пальцами за подушку, утыкается лицом в тщетной попытке заглушить всхлипы, но хватает его ненадолго — боль скручивает уже почти телесно, он откровенно срывается, рыдает в полный голос, переходя на гортанный, исступленный вой. Холодно, больно и страшно. Ричард хныкал, выл, скулил, его сознание металось, словно раненный зверь, попавший в сети. Сейчас было удивительно всё равно, если всё это кто-то услышит — пусть скажут, что он не достоин зваться герцогом Окделлом, пусть льют словесный сор в спину, проклинают и прогоняют. Большей боли, чем сейчас, ему наверное уже и не ощутить. О, Создатель, а ведь когда-то Ричард грезил о любви как в историях Дидериха — вот только мироздание решило понять его совершенно превратно, подарив “сладкий мёд, что наконец стал горек” вместо “я и ты для них совпало”..! Глаза ужасно болят — наверняка отвратительно покраснели; мир вокруг плывёт и покачивается, застилается туманной пеленой слёз, и даже щеки начинают гореть от едкой соли, но он не останавливается до тех пор, пока его не начинает колотить от рыданий, пока не заканчивается возможность дышать, — нос забит от насморка, а из рта вырываются лишь ослабленные хрипы — пока обессиленное тело не обмякает, пока ему не начинает казаться, что он осушен до дна и осталась лишь обезличенная серость, в которой он и был рождён. Чувства иссякают, исчезает всё разом, забирая с собой даже силы — тех не остаётся даже, чтобы шелохнуться, по телу разливается дурманящая слабость. Странное дело, сейчас избавляться от неё не хочется; она кажется приятной — словно именно этого ему не хватало долгие, долгие годы. Боль клубилась где-то глубоко внутри, запертая на замок и убранная в самый дальний уголок памяти, и вот теперь выползла наружу, прекратила отравлять его хоть самую малость. Он не боялся плакать при отце, потом держал оборону при матери столько лет подряд, а в Олларии стены чувств дали течь. Почему-то вспомнилась ночь смерти Эгмонта, просыпалась в сознании крупинка за крупинкой, и он не гнал от себя ни единой мысли, давая им волю — пусть себе резвятся закатными кошками, какая теперь разница. Он перебирал в памяти всё, что мог и на ум почему-то пришёл тот день, когда Ричард случайно увидел стайку людей у костра. Прикрыв глаза, он вглядывался их далёкие лица, оставшиеся лишь блёклым следом в голове и мучительно пытался вспомнить их слова. Вальтер Придд, Карл Борн, Арсен Эпинэ... Что же они обсуждали? Гайифу и Дриксен, готовых собрать армию, Святой престол, принца Альдо? Нет, его интересовало другое. “Прежде чем поднимать восстание, нужно покончить с Вороном”. Дикон знал, что отец тогда удивился — да все они поразились, кроме предложившего эту авантюру герцога Придда. Убийство Ворона — Ричард тогда и не знал, что же такого могло натворить пернатое создание и хмурил брови, стараясь быть похожим на Эгмонта. Вот что они обсуждали, выбирали — яд, кинжал, арбалет; убийство с помощью женщины. Все присутствующие там были Людьми Чести, но до того момента Дикону казалось, что никто в здравом уме не задумал бы нечто подобное. Сборище больше походило на бандитов с большой дороги, решающих, как им поделить украденный добычу. Успокаивающим, бархатным голосом звучали слова его отца — если мы опустимся до подобного, чем мы будем отличаться от того же Дорака? А ведь его только уволили из армии, отправили домой, как “ненадёжного и подозрительного”, считай, что выкинули с позором, но всё равно Эгмонт не хотел убивать, как тогда казалось Дикону, таинственную птицу. Не хотел и всё! Сейчас картина из прошлого полностью обрела смысл, но вопросов от того стало лишь больше. Ну почему, мучительно проносилось в голове, почему они хотели лишить жизни именно его? И почему Рокэ позволил Дораку столь мерзкие бесчинства — неужели не догадывался, к чему это приведёт? “Мы поступим, как вы скажете”, и Дикон едва дышит, словно разговор этот происходит вот сейчас. “Я против убийства”, — но выдыхать от облегчения рано. На стол плавно ложится серая бумага. Отец замирает, вчитываясь в слова, устало прикрывает глаза. Герцогу Алва вынесен смертный приговор. Почему отец не поговорил с Рокэ и не убедил его остановить Дорака, зачем послушал Вальтера Придда? То письмо давно уничтожено: его предали пламени сразу после, и Ричард понятия не имел, что было в нём — и все равно этого не хватило, чтобы чтобы сомнения окончательно оставили отца. “Я пытаюсь понять, не совершил ли я самую огромную в жизни ошибку...”, серые тени под глазами, несколько бессонных ночей подряд, да ещё и этот кошкин сон, посетивший Дикона сразу после — что же все это означает? Неужели ему снилось то самое покушение? Но ведь с Рокэ ничего не произошло — может, это молитвы Ричарда уберегли его?.. Понятного было всё меньше. Дикон легко мотнул головой, прогоняя видения прошлого. Сомнения не терзают его, как же. А сам дрожит, не в силах даже подняться, чтобы налить себе воды. От влаги слиплись ресницы, и взора не прояснить, как ни старайся — он чувствует себя слепцом, что сам и повинен в утрате зрения. Нужно умыться, привести себя в порядок, но он остается недвижим, не пытается шелохнуться, даже когда слёзы перестают стекать по щекам. Как же писал Дидерих? “Закрой глаза, пусть сердце станет глазом...” Сердце. Неужели решить и впрямь должно ему — слабому, дрожащему в груди, бьющемуся о стенки грудной клетки так, что даже дышать больно. А ведь об этом писал не только Дидерих, иначе Ричард не послушал бы — и впрямь, сколько можно путать романтические баллады и реальную жизнь, в которой судьба соединяет его не с предназначенным возлюбленным, а с убийцей отца! Вот только.. “Если ты когда-нибудь испытаешь нечто подобное...” Только самый важный человек сказал ему однажды — слушай своё сердце. Уставшие веки наконец сомкнулись. *** Ему тогда только-только исполнилось семь и он считал себя ужасно взрослым. Тогда, в далёком детстве, сны посещали его на редкость нечасто. Их отсутствие с горкой восполняли дневные грёзы, но в одну из промозглых весенних ночей Ричард всё-таки проснулся от кошмара. Дикон, никогда прежде не запоминавший снов, этот сохранил в памяти на долгие, долгие годы и с трудом сдерживал дрожь всякий раз, как вспоминал этот ужас. Было в том кошмаре нечто особенное, непохожее на прочие редкие сновидения — слишком реальным и осязаемым казалось происходящее. Тогда он точно был уверен, что умирает. Ричард, не успевший прожить и десяти лет, одинокий и маленький, умирает вот прямо сейчас, и никого нет рядом даже для того, чтобы взять его за руку, провожая в тёмное безвременье, где нет ничего, кроме пустоты. В этом он отчего-то тоже был уверен, хоть мысль эта и была противной Создателю: жизнь закончится именно здесь, и не будет Рассветных врат, да и Заката, которого так боялся он, тоже не будет. Смерть цепкими пальцами держит его в своей хватке, и вот-вот согнет пальцы, переламывая его хрупкое детское тельце и ломая кости. “Я не хочу умирать”— беззвучно сходились губы в немых мольбах, — “не увидев цветов. Не хочу умирать, так его и не встретив. Разве это справедливо, что жизнь хотят отнять столь рано?” Ведь Создатель милосерден и добр — как может он так поступать с ним? Мысли путались, и вот Ричард начинал молиться не о себе, а о наречённом, опасаясь, что погибель может угрожать и ему — вдруг и он тоже умрёт, стоит Дикону покинуть этот мир? “Он мой, только мой, он принадлежит мне, и даже Создатель не посмеет его забрать!”, — ужасная дерзость и непослушание, за такое матушка бы точно высекла, но тогда Ричарду было всё равно, — “пусть Создатель своего наречённого найдёт, а не отбирает у меня!” Весь он словно превратился в одну сплошную кровоточащую рану — боль захлестнула его, затопила с головой, пронзила всё тело, особенно спину, крик застревает в горле, по щекам против воли катятся мерзкие, солёные капли слёз — отчего-то Дикону кажутся они до жути противными, почти что жалкими. Душу осколочно скребло фантомное чувство потери чего-то драгоценного, словно самое великое счастье из всех возможных только что ускользнуло из дрожащих пальцев, оставляя за собой только след из этой бесконечной боли. Всё произошло так быстро, так странно. Вот расколотая ваза, рассыпавшиеся по полу ландыши, перевернутая шкатулка с бисером, странные серые коридоры, незнакомые люди в масках. Вот они обнажают мечи, вот нападают все разом; происходящее не похоже на честную дуэль, как в историях Дидериха — оно вообще ни на что не похоже! Слишком много голосов, лязг стали, капли серой крови, руки двигаются сами собой, — Ричард ими не управляет вовсе — и резкая, непроглядная темнота, накрывшая его мягкой, прохладной вуалью, унося прочь. Крик, застрявший в горле, вырывается глухо. Кажется, проснулся Ричард именно из-за него. Руки сковывает ужасная дрожь, щеки мокрые, как, впрочем, и всё тело — он ужасно вспотел, пока метался в этом странном бреду. Дикон даже не сразу понял, где он, и отчаянно всматривался в темноту, впивался пальцами в мягкое ложе, шёпотом твердя, что жив, должен быть жив. Посмертие не может выглядеть как его домашняя постель… Он резко сел, пытаясь унять сумасшедшее биение сердца, судорожно вертя головой и хватая пересохшими губами воздух. Попытка встать с первого раза не удалась — ноги позорно тряслись, подражая рукам и Ричард не решился брать графин с водой — хрупкое стекло тот час бы полетело на пол. Бить посуду — зло, похлеще Леворукого, потому что за посуду ужасно ругает матушка… Дикон, сделавший всего пару шагов от кровати, присел на самый край, теребя рукава ночной рубахи. До того сны никогда не казались ему столь реальными. Именно концовка была самой страшной — Дикон судорожно обнимал себя руками, мерно покачивался, стараясь глубоко дышать, и никак не мог поверить, что он и правда жив. Фантомная боль стихла, но ещё минуту назад она казалась настоящей — словно это его пронзают вновь и вновь сотни мечей, и всё, что он может — лишь скалить в ответ зубы в злой ухмылке. Уснуть не получалось. Его трясло, как в лихорадке, которую он подхватил прошлой зимой и которая чуть не унесла его жизнь. Он хрипел тогда, задыхался и ужасно мёрз — а сейчас и того не может, погрузившись в странное оцепенение. Когда одиночество и темнота стали совсем уж невыносимыми, он тихонько поднялся, толкнул скрипучую дверь. Он вышел из своих покоев, тревожно озираясь по сторонам: не хотелось попадаться на глаза матушке. Уж она точно не одобрит бодрствование в столь поздний час, да и страха его не поймет — он ведь уже взрослый, ему целых семь лет, а он дрожит, как перепуганный крольчонок, ещё и глаза красные, заплаканные. По коридорам замка плыл запах ладана, смолистый и дымный, и Дикон вдохнул полной грудью — отчего-то этот аромат действовал на него успокаивающе, а вот отец его на дух не переносил. Мирабелла поджимала губы, но не противилась — и приказывала окуривать домовую церковь по ночам, когда Эгмонт закрывался в своем кабинете, прося не тревожить его без повода. Повод у Ричарда был и самый что ни на есть настоящий, а значит к отцу можно. К папе можно. Дикон тихонько крался по коридорам родного замка, рассматривая серые картины, чтобы хоть немного отвлечься от страшного сна, но воображение услужливо рисовало ужасающих безликих людей с острыми рапирами, притаившихся в темных закоулках дома. Он воробушком проскользнул на лестницу, быстро поднялся, стараясь не привлекать излишнего внимания, и негромко постучал в тяжелую дверь с резными узорами. Стук показался едва уловимым, но в ночной тишине его услышали сразу же. Мягкое тепло разлилось в сердце при мысли, что двери эти никогда не бывают для него закрыты — вот и сейчас створки приглашающе распахнулись, когда Ричард увидел тревожно блеснувшие глаза отца. — Дикон? Радость моя, что случилось? Проходи, не стой на пороге, — мягко позвал его Эгмонт, пропуская в комнаты. Сегодня он казался Ричарду особенно уставшим: в тусклом сероватом свете черты его виделись стёртыми и нечёткими, словно нещадная руке времени небрежными штрихами прошлась по лицу. Неужели эта ночь — далеко не первая, что он проводит без сна? После того, как отца отправили в отставку, его начала мучить бессонница и какая-то странная, муторная апатия — отмеченный печатью усталости, иногда он часами нарезал тревожные круги по комнате, глубоко погруженный в свои мысли, и откликался на зов далеко не с первого раза. На все вопросы он лишь улыбался и отшучивался: “старею, видать!”, как ни старались разговорить его домашние, но очевидно было, что события последних месяцев пошатнули его куда сильнее, чем тот хотел показывать. Дикон юркнул в кресло у камина, движимый желанием поскорее согреться. Холод замка оставил ощутимый след — Ричард всё ещё был ужасно мокрым из-за пота, пока тайком крался сюда. — Замёрз? — Заметил Эгмонт. — Я сейчас вернусь, подожди немного. Никуда не уходи. Дик лишь кивнул, протягивая руки к горящему огню. Почему-то он никак не мог заставить себя говорить — мысли путались, начать с правды было ужасно стыдно, а бродить по коридорам было страшно и без того, чтобы вспоминать кошмар. Зато в кабинете отца ему стало чуть спокойнее — казалось, что теперь никто не сможет заявиться сюда и причинить ему хоть какой-то вред, и он по-настоящему чувствовал себя в безопасности. Плечи наконец расслабились, опускаясь, из пальцев исчез проклятый лёгкий тремор и проснулось мелкое детское любопытство, заставившее с интересом крутить головой. На столе отца горели серым пламенем свечи и лежали какие-то бумаги и письма. Он мог заглянуть в них и отец не стал бы злиться на него, но Ричард остался благоразумно сидеть в кресле, подтянув под себя ноги, укладывая подбородок на коленки. Мирабелла не одобрила бы такого, но с отцом можно было не притворяться — Дикон пользовался этим вовсю. Эгмонт вернулся через несколько минут, принеся с собой стакан горячего, чуть дымящегося, молока с мёдом. Ричард протянул к чашке обе руки, наслаждаясь пряной янтарной сладостью и грея ладони. — Спасибо, — благоговейно прошептал он, взглянув на отца. Тот тоже пересел к огню, устроился рядом с Диконом, — стало совсем тепло и уютно, а герцог вновь спросил: — Так что случилось, одуванчик? Улыбка сама собой тронула губы — он бы ни за что не признался, но это прозвище любил сильно-сильно: так отец и Нэн называли его за непослушные волосы, от легкого движения руки или дуновения ветра превращавшиеся в невразумительные вихры, расчесать которые иной раз было невозможно без ругательств. После горячего напитка и разожжённого в камине огня паника в теле окончательно его оставила. Воспоминания о происходящем во сне не забылись, но чуть притупились, словно бы отходят на второй план. Теперь не казалось, что это и впрямь происходило с ним, но легче от того не становилось — быть безмолвным наблюдателем чудовищного убийства, и не иметь возможности вмешаться? Люди Чести не должны попустительствовать несправедливости: “Научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову”. Кажется, так и учил своих детей Создатель. — Мне... приснился кошмар, — чуть смущенно признался Дикон, потупив взгляд. Собственный голос после вскрика и слёз теперь казался ему непривычно хриплым. Отец взял кочергу, медленно поворошив серые угли в камине. Он не смотрел на сына и за это Ричард был ему безмерно благодарен. — В самом деле? Не припомню, чтобы такие сны мучили тебя раньше. И что в нём было? — Сначала я видел какой-то дом и девушку, — начал Дик, и второй раз за ночь улыбнулся, когда на слове “девушка” отец лукаво вскинул брови, — там были цветы, они рассыпались по полу… А потом... Потом меня... или не меня, но казалось, что меня, понимаешь! Так вот, меня-не-меня пытались убить. Их было так много, и я ничего не мог… Он запнулся, не сдержав судорожного всхлипа, чашка заходила ходуном. Весь тот страх, который едва ушёл, накрыл его с новой силой и мальчик поджал губы, давя противный ком в горле. Он с трудом отставил молоко, быстро слез с кресла, устраиваясь прямо на шкурах у огня, и тихонько ткнулся отцу в плечо. Снова захотелось плакать, снова стало ужасно боязно, снова обдало холодом. Самые надежные в мире руки крепко прижали Ричарда к себе, погладили по непослушным волосам. Горячие слёзы вновь задрожали на ресницах, следом обжигая припухлые щеки. — Это всего лишь сон, — произнес мягкий голос у него над ухом, но Дикону показалось, что в нём проступает плохо скрываемая тревога. Или это сердце так сильно и громко бьётся, отдавая в ушах?.. — призраки любят появляться в самый тёмный час, когда рассвет кажется далёким, но он всё равно наступает, ведь таков порядок вещей. К тому же, пока я здесь, ты в безопасности. Я обещаю. “Я знаю”, думалось Дикону. Рядом с отцом страх в очередной раз притуплялся, сходя на нет. Позднее он вспомнит о нём, и липкая паника вновь начнет терзать, но не в эту ночь. Ричард не представлял, сколько времени прошло, пока остатки кошмара окончательно не выпустили его из своих цепких лап. Мальчик последний раз громко шмыгнул носом, вжимаясь в чужое плечо. Становилось легче дышать и беспокойные волны мыслей вновь становились лишь тихим прибоем. Он вдруг вспомнил о разбросанных на столе бумагах, о позабытых чернилах, что наверняка уже успели подсохнуть, и осторожно спросил: — А ты почему не спишь? Что-то случилось? — Даже хрипотца медленно исчезала из голоса. Эгмонт устало прикрыл глаза, едва заметно покачал головой. — Я пытаюсь понять, не совершил ли я самую огромную в этой жизни ошибку. Лёгкая тревога кольнула под рёбрами, когда отец поднялся, взяв со стола какое-то письмо, и с неожиданным для Дикона раздражением смял его, бросая в камин. Серый огонь поглощал бумагу, чернила расплывались под натиском пламени. Самую огромную в жизни ошибку… Разве может герцог Окделл ошибаться хоть в чем-то? Эгмонт тогда казался Дикону самым мудрым, самым надёжным человеком на свете — окончательно приняв решение, тот никогда не сомневался в его правильности и следовал своим идеалам до самого конца. Так что же произошло теперь, что изменилось? Перебирая в голове самые разные варианты, Дикон вдруг вспыхнул, чувствуя, как от предположения начинают покрываться румянцем щеки. — Неужели ты... встретил ту, из-за которой... ну, знаешь... — он совсем смутился, запинаясь через каждое слово, и отец рассмеялся, качая головой. — Ну что ты, Дикон! Дело совсем не в этом, — папа вновь вернулся к нему, устраиваясь рядом, — я ведь уже говорил тебе: я не вижу цветов, да и не хочу того вовсе. — Но ведь матушка... — “не твоя наречённая”, хотел произнести Дикон, но не осмелился. Его, как всегда, поняли и без того. Эгмонт вовсе не злился, добродушно ероша копну спутанных после сна волос. — Встретить наречённую — это большое счастье, от которого ты не должен отступаться. Если встретишь её однажды и захочешь связать свою жизнь — не позволяй никому помешать тебе, что бы ни говорили. А обо мне не переживай: твоя мать чудесная женщина, пусть с ней и бывает… — Сложно. Они понимающе переглянулись. Ричарду чудилась задорная улыбка в уголках губ Эгмонта. — Я уже говорил об этом и скажу ещё раз. Я ни о чём не сожалею, ведь у меня есть нечто куда более ценное, чем цвета — ты, Дикон. Ты и твои сёстры. Судьба уже подарила мне вас. Чего же ещё я могу желать? Вернись я в прошлое, то вновь и вновь поступал бы так, как поступил. Я хочу, чтобы ты знал — я всегда буду гордиться тобой, какой бы путь ты не выбрал. Я всегда буду любить тебя. К глазам неожиданно подступили новые слёзы. Эти слова почему-то казались Ричарду завуалированным, неявным прощанием. Он смотрел то на серый огонь, гадая, какого он цвета, то на отца, не в силах вымолвить и слова. “Я не разочарую тебя”, хотелось сказать ему, “ты и правда будешь мной гордиться!”, но он лишь сидел, положив голову на отцовское плечо, пока сон окутывал его мягкой, баюкающей волной. В самые важные минуты ему отчего-то нравилось молчать. Уже лёжа в своей постели, куда ближе к рассвету отнёс его папа, Ричард отчаянно пытался понять чужие слова, снова и снова прокручивая их в голове, но сознание уже плыло от усталости, да и разговор ему показался слишком уж взрослым — так не говорят с детьми, так не объясняют им мир. Ах, если бы только Дик мог вырасти за одну ночь!.. — Знаешь, Дикон, — прошептал Эгмонт полусонному сыну, убирая спутанные прядки русых волос со лба, — моё сердце вступает в противоречие с честью. Если ты когда-нибудь испытаешь нечто подобное… “Благородный превыше всего почитает долг”, хотел прошептать в ответ Дикон, ластясь к широкой ладони и вспоминая наставления матушки с отцом Маттео, “долг превыше всего до самой смерти“, но папа опередил его, и первым произнёс то, чего он никак не ожидал услышать: — Выбирай сердце. *** Сквозь длинные толстые шторы пробивались настойчивые лучи солнца — Ричард натянул ткань одеяла на голову, невнятно заспорил с мирозданием, прося неизвестное нечто потушить свет такой яркой свечи. Сон покидал его медленно, урывками, сквозь завесу зыбкого сна всё ещё чудился голос отца и его заботливые руки, поглаживающие по густым волосам, а перед мысленным взором возникал его взгляд — серый, внимательный и тревожный. Просыпаться не хотелось абсолютно, но осадочное радостное чувство заставило Дикона открыть глаза, сонно моргая и потягиваясь. Это было уже чем-то знакомым — когда встаёшь ты с ощущением, что нечто в твоей жизни невозможно сильно изменилось, а ты, дурак дураком, тому и рад. Да, провалялся до самого обеда, да, вчерашняя усталость ещё маячит на грани сознания и память хранит момент глупого поцелуя, но неуёмного счастья так много, что Ричарду на секунду кажется, что он не может дышать. На постели он почти что подрывается, не в силах перестать улыбаться, подходит к окну, чтобы пошире открыть ставни и тут же суетливо шагает к зеркалу, зачёрпывая двумя ладонями прохладную воду. Следом за счастьем приходит резкий страх воспоминаний. Он накрывает его быстро, ощутима даже телесно — липкое беспокойство и тревога ползут по спине вверх, накрывают через плечи, снова скользят вниз, оседая тугим комом в животе. Ричард жмурит глаза, старается делать глубокие вдохи и такие же выдохи, но помогает то слабо — приходится резко замотать головой. Спокойно. Спокойно. Надо начать расставлять всё по полкам и начинать с тех моментов, что яснее всего, а как запнёшься — поймёшь, с чего начать детальные разборки с собственной головой. Этому трюку однажды его научила няня и тогда, ещё мальчишкой, Дикон посчитал это дуростью. Дурость исправно спасала, если о ней не забывали. Он — Ричард Окделл. Ему шестнадцать лет. Он — сын Эгмонта Окделла и Мирабеллы Карлион, старший из четырёх детей. Он родился в Надоре и там же вырос, а сейчас он находится в доме своего рыцаря. Он выпустился из Лаик вопреки всему и на церемонии Дня Святого Фабиана ему стало дурно — так он встретил своего дуала. Дуала. Глубокий, долгий вздох. Пальцы сжимаются в кулаки. Шоу продолжается. Рокэ, герцог Алва, Первый Маршал Талига. Он убил его отца пять лет назад, выбрал его в оруженосцы, спас Ричарда от гибели и тот принёс ему присягу. А ещё отец Дикона принимал участие в сомнительной затее с убийством Рокэ. Дуальную связь Ворон отрицал по непонятным причинам, исправно вытаскивая Дика из всего, во что тот влипал и между делом острил так, что руки чесались вызвать на дуэль. Точка. Расклад, по меньшей мере, плохой. Отвратительный. Мерзкий. Странный. Непонятный. Несоздателеугодный, мать вашу за ногу или за что угодно ещё! Ричард добрался до постели, с тихим стоном опускаясь. Выход точно есть, но больше всего интересовал вопрос того, как Дикон нашёл вход. Из-за показавшегося вдруг нестерпимым света захотелось прикрыть глаза. Он чувствовал себя опустошённым. И вместе с тем, после вчерашних слёз ему стало легче. Так, словно невидимая хватка чуть ослабла, позволив ему оплакать отца хоть немного, пожалеть себя, похоронить собственную несбывшуюся счастливую юность в склепе рядом с чужим телом. “Я всегда буду любить тебя, я всегда буду помнить тебя...”. Он улыбался, вспоминая, как отец смеется, как грустит, как рассказывает о Торке, а Ричард не может перестать слушать, даже когда глаза слипаются, и сон неумолимо укрывает его в своих объятиях. "Ещё одну, ну пожалуйста". Отец был живым, и с ним было тепло — так пусть таким и остаётся, кошки вас всех раздери! Кулак с силой ударил подушку. Эгмонт Окделл не должен был становиться призраком, тенью себя прежнего. Пусть мать превратила Надор в безжизненные каменные стены, сам Ричард никому не позволит забрать собственную светлую память и осколки былого счастья. Дикон бы скорее не поверил Создателю, чем помыслил о вранье отца, но в одной важной мысли они сходились и можно было не выбирать, кто из них прав. “Слушай сердце, ведь Всевышний не ошибается, выбирая предначертанного”. Успокоиться. Точно, ему нужно было успокоиться, прийти в себя. Следующим пунктом обычно было поставить себе чёткие и ясные цели. Настолько очевидные и глупые, что обычно о них даже не думаешь. К этому Ричард полюбил добавлять разговоры с самим собой так, словно перед ним малое дитя, которое нужно уговаривать на полезное вместо интересного. Одеться и причесать волосы — двигаться не хотелось из-за осколков тревоги, но надо, одуванчик, тебе же нравится опрятно выглядеть, да? Спуститься и поесть, потому что живот уже сводит от голода — ты злой и глупый, когда хочешь кушать, а ещё еда даёт много сил растущему организму. В доме Рокэ кормят вкусно и грех от этого отказываться. Хотя в цветах еда выглядела странно и непривычно — фрукты, например, манили своей яркостью и красотой, а вот некоторые блюда есть не хотелось из-за одного их только вида — что говорить хотя бы о странной “кровянке”, которую так обожал его эр. Первое время Ричард по несколько минут рассматривал содержимое своей тарелки прежде, чем наконец отправить в рот. Да к тому же липкий страх съесть лишний кусочек с недавних пор поселился в его сердце — иногда он не сдерживался, поддавался греху чревоугодия, мыслил о земном и не соблюдал умеренности в пище, срываясь с голода так, что живот легко побаливал от количества съеденного. За эту слабость ему было мучительно стыдно — столько ведь раз заучивал, тихонько повторяя про себя слова короткой молитвы: “ибо Царствие Всемилостивого не пища и питие, но праведность…”, а сам иной раз даже на вкусе снеди не обращал внимания! Неудивительно, что кара Создателя неотвратимо настигает его сразу после, и несчастное тело его исторгает из себя грех, оставляя на языке въедливую, мерзкую горечь и отвратительно жгло горло. Будь он в Надоре, его ждали бы пост, вретище и пепел… Ни в коем случае нельзя торопить самого себя и нужно смириться с дрожью рук — если ругать тело за тревогу, то её станет лишь больше. Глубокий вдох, задержать, а выдох длиннее. Чего хочется больше всего? Верно, свалить и проветрить голову. Как это устроить? Верно, отпроситься у эра. Да твою то… Была уже мать, повторяться некрасиво. Уговоры самого себя затянулись почти на полчаса и Ричард крайне предсказуемо сдался под собственным натиском. Твёрд и незыблем, даже если за это пришлось пообещать немного сладкого и пару кружек хмельного. Но это ничего, он задабривал себя и бòльшим! Игра стоит свеч, потому что игра приводит сытого мальчишку в кабинет рыцаря. Беспокойство и страх отошли на второй план при одном взгляде на Рокэ — душу затопило тепло и проснулось мальчишеское любопытство. В кабинете Алвы он не был ни разу, ужасное, надо сказать, упущение, и теперь хотел рассмотреть каждую деталь. С трудом подавив в себе желание вертеть головой, Ричард не сразу остановил взгляд на рыцаре, почти с минуту вглядываясь во всё, что его окружало — письменный стол, до ужаса страшные кабаньи головы, камин, шкафы с книгами и целых два секретера! Да, дом на улице Мимоз мог посоревноваться с Надором и легко выиграть, даже не являясь основным семейным пристанищем всей четы Алва. Нельзя было не отметить и того, как выглядел сам владелец кабинета — чёрные волосы, завязанные в тугой высокий хвост, открывали вид на край бледной шеи, показавшейся из-под высокого ворота, руки сведены за спиной, ладони сцеплены. Большего увидеть сразу не удалось — Рокэ заговорил первым, не оборачиваясь, и звучал до жути уставшим. Тоже плохо спал?.. — Ваше кольцо лежит на каминной полке и я рекомендую его забрать. То, что вы называете лошадью, находится в конюшне, но мой вам совет — не пугайте вы несчастное животное, берите Соро, на котором были вчера. Он мальчишка верный и спокойный, вы быстро подружитесь. Ворон вздохнул тяжело и, как показалось Дикону, даже горестно, отрывая взгляд от окна. Два пронзительных сапфира смотрели в ответ устало, но Ричард не мог найти в них привычного холода, когда Алва по-птичьи склонил голову в бок. — Разговор о вашем вчерашнем поступке предлагаю отложить. У вас совсем нет денег? — Мне…мне ничего не нужно! — Нужно. С голоду умереть-то не умрёте, а на дурачества деньги нужны каждому. — Я не буду больше играть! — Будете, — Рокэ устало потянулся, став похожим на кота. — и будете раз за разом проигрываться. Кошелёк лежит там же. — Я не могу его… — Твари закатные, — протянул Ворон, потирая виски, — этот день уже слишком долгий, чтобы разбавлять его вашими фамильными фанабериями, потому я прошу вас воздержаться от этих высокопарных фраз. Вы не будете побираться по углам и унижаться из-за грошей — этот вопрос обсуждению не подлежит вообще. Мой… — заминка вышла секундной, но Ричард смог её заметить. — оруженосец не должен жаться как провинциальный бедный дворянчик. Дикон потупил взгляд, рой мыслей, что только недавно утих в голове, снова загудел. Отголоски чужой усталости, странного тепла и лёгкая волна раздражения делу лишь мешали, а попытку уйти сразу после поклона прервал оклик по имени. — Раз вы начинаете жить по-взрослому, то и уроки вам нужны соответствующие, — Рокэ подошёл ближе, сжимая чужую руку в кулак. Тепло накрыло Ричарда с новой силой, да так, что щёки чуть покраснели. — Ваш большой палец должен быть снизу для вашей же безопасности. Вот так замок будет жёстким и вы сможете избежать кучу проблем – и вывихи, и переломы суставов вам не грозят. Для бòльшого количества крови бейте в нос, а если драка серьёзная,то вам нужно ударить в горло или челюсть. Всё понятно? — Алва задержал касание чуть дольше нужного, кончиками пальцев огладив костяшки. Он честно пытался вслушиваться в слова, ловить далекий смысл фраз, но Рокэ прикоснулся к нему — и мир померк вокруг, и все мысли куда-то исчезли, ускользнули рассыпчатым песком сквозь тонкие пальцы; до того их касания были мимолетными, ощущались едва-едва; случайное столкновение рук, когда Рокэ передавал ему кольцо, и мягкий бархат тёплой щеки прошлой ночью; о том, как эр лечил его рану Дикон и вовсе не помнил. А теперь вот Рокэ зачем-то взял его за руку, на мгновение сжимая в своей — сильнее, чем то было необходимо, — и не отпускал, пока сладкий раскаленный жар не охватил ладони, расползаясь упоительными мурашками по всему растревоженному телу. Касание распаляло до дрожи, и вместе с тем приносило странное утешение; хотелось, чтобы вот так было всегда: ладонь Рокэ в его собственной, тепло прикосновения, и блаженная пустота в голове, когда ничего не остается вокруг, кроме чувства, что всё наконец стало правильным, обрело тот самый смысл, которого он ждал долгие, долгие годы. Ричарду не очень-то хотелось смотреть по сторонам — но мягкий полумрак комнаты вдруг засиял теплым, сверкающим сиянием; отчетливее проступили на стенах кабаньи головы, сверкнуло пурпуром вино в прозрачном стекле, переливались лазоревым светом сапфиры на тонких пальцах — но ярче любых драгоценных сверкали глаза Рокэ. Только сейчас он осознал, что от него ждут ответа, и с трудом произнес: — Да, монсеньор. Он рассматривал выпущенную из чужой хватки руку, ещё чувствуя на ней отголосок былого тепла. Чёрное кольцо тревожно мерцало, ловя блики от разожжённого камина, и Ричард лишь лениво разглядывал его вместо того, чтобы отдать владельцу. Странная мысль посетила его — “отдам, только если Рокэ попросит, если первый скажет об этом”. Почему-то мучительно хотелось оставить при себе хоть эту маленькую частичку своего дуала — его маленький оберег, защита от дурного сглаза. — Отлично. И передайте вашим приятелям, что при мне вы не станете чужой добычей. Вы, конечно, не трус, а вот другие — более чем. И как истинный Человек Чести вы должны предупредить их об опасности. Если хотите пройтись по городу, то идите с миром — пока позволяет погода. И скажите, если вздумаете проиграться вновь. *** Послевкусие от встречи с Рокэ осталось двояким. Дикон крутил в голове и вечер в игорном доме, и странный разговор в кабинете, пожалуй, ещё с недели полторы. За всё то время они так и не поговорили — Ворона в доме видели мало, кажется, исключительно по ночам. Ричард не имел ни малейшего понятия, чем рыцарь был занят, а все попытки досидеть до его прихода оборачивались тем, что мальчишка просто засыпал всё в более странных местах. Подремать удалось и в библиотеке, и в комнатушке у кухни, и в обеденной зале, и в гостиной, и… Каждая попытка заканчивалась провалом. Очень скоро Дикон потерял терпение. Предоставленный самому себе, он решил, что отпрашиваться у того, кого нет в особняке, по меньшей мере идиотская задача, а потому просто приказал седлать Соро и отправился развеяться в город. К Леворукому дуальность, непонятные птичьи игрища Рокэ, собственную тревожность и косые взгляды прислуги, доведённой, кажется, до седины странным поведением. Город пестрил красками и снова казался Ричарду необъятным, невозможно живым: здесь были и снующий народ в аляповатых нарядах современной моды, и служащие королевской охраны, и женщины с детьми, и торговцы. Везде пестрели вывески, шумел гул разговоров, воздух наполнялся ароматами еды и цветов. Знакомый высокий голос окликнул Дикона, стоило только ему спешится. Прядь светлых волос, незабываемый прищур карих омутов и высокий рост — Арно уже спешил к нему, вылетев из какой-то забегаловки со странным названием. Друг улыбался так широко, как только мог и все тревоги мигом забылись. Ну конечно, ведь не только вредный Придд и заносчивый Колиньяр остались в столице! Савиньяк, с которым Ричард так удивительно легко сблизился за время учёбы в Лаик, тоже был тут! — Ричард Окделл! Какие люди в нашей столице! И даже рука на месте! Чужая широкая ладонь с силой шлёпнулась Дикону на плечо, сразу же сжав. На лице против воли расползалась довольная улыбка, такая же широкая, как у друга. — Не только на месте, но ещё и в целости да сохранности! — Дик протянул руку, откровенно хвастаясь широким шрамом и победно хмыкнул, стоило только услышать удивлённый возглас друга. — Ничего себе! И кто это тебя так подлатал, а? Мне срочно нужно знать, где найти этого волшебного лекаря, такое только маг сотворить мог! — Арно притянул ладонь ближе к себе, рассматривая. Конюх, стоявший поблизости, с поклоном подхватил поводья Соро, уводя коня в загон. — Не поверишь, но Первый Маршал, — Ричард задорно усмехнулся, качая головой и направляясь в небольшое задание, откуда выбежал Арно. — и ты не представляешь, как я рад тебя видеть. Внутри оказалось не так плохо, как можно было ожидать — вполне чисто и приятно. Они опустились за столик, за которым, кажется, до того и сидел Савиньяк. Выбор напитков тоже остался за другом, потому Дикон просто расслабленно откинулся в кресле, вновь и вновь пробегая по чужому лицу взглядом. Он видел Арно таким в первый раз — быть “цветастым” ему удивительно шло. — Мне столько всего нужно тебе рассказать, ты не поверишь просто! Я попал к Дьегаррону, нашёл дуала и… И ты прости, что я тебя не навещал, но ты же получил моё письмо? У меня от всего этого голова кругом просто! — Ричард удивлённо вскинул брови, поддавшись вперёд. Он смог лишь кивнуть на слова о записке — и в самом деле, как-то в комнате оставили конверт, но Дикон так извёлся, закрутился в мыслях о дуальности и Рокэ, что совсем про него забыл. — У меня новостей примерно как у тебя. Ну, про то, кому я служу, ты знаешь, а вот про дуала, — На стол опустились две кружки хмельного. — У меня тоже есть новости. Впрочем, давай сначала ты! С моими рассказами мы рискуем застрять здесь надолго… Арно широко распахнул глаза, делая большой глоток и вытер рот тыльной стороной ладони, а затем наклонился над столом, заговорчески подмигнув. Савиньяк всегда казался Ричарду очень эмоциональным и это в нём нравилось Дикону больше всего. — В общем! Это, вроде как, немного тайна, так что много языком трепать нельзя, но тебе я доверяю больше прочих, так что слушай, — Арно перешёл на шёпот, бегло оглядев полупустой зал. Люди ими совсем не интересовались, потому друг продолжил. — Я вижу цвета. Ну, как бы, я говорил, да, дуала встретил! И ты не поверишь, кто это! — Он выдержал театральную паузу, нагло смотря в глаза. — Мой собственный Эр! Я это ещё на Дне Святого Фабиана понял, там, на галерее! Ты не представляешь, какой он! Ричард смог только открыть рот, но тут же его закрыл. Получается, тот день стал роковым для них обоих?.. Значит, гайифская дуальная связь не была такой уж редкостью, как о том шептались в родных краях? — Если честно, он вообще!.. Ну, понимаешь, потрясающий просто. У него усы смешные, но целуется… Создатель милосердный, я никогда не думал даже, что кто-то умеет так целоваться! Он всё тоже сразу понял и мы… представляешь… — Голос Арно сделался ещё тише, он приблизился, перегибаясь через маленький стол и отчаянно тараторя. — В нише. Прямо во дворце… Кажется, Дикону жгло лицо. И уши. И вообще всё, что могло жечь. Такого смущения и откровенного шока он не испытывал уже очень и очень давно. У него едва вышло легко коснуться чужой щеки губами, а друг уже вытворял непотребства спустя час после встречи с дуалом, который был как минимум в два раза старше него самого! — Он разрешил мне спать в его покоях! И шутит он невозможно смешно. Правда ворчит много, но это мелочи и, возможно, немного от старости… А ещё он тёплый такой, об него греться можно, как об камин какой-нибудь, но он ворчит, что у меня ноги ледяные. Зато у него ладони!.. Ну, ши-ро-ки-е. А цвета! Их так много, так много! Такое всё яркое, такое красивое! Мне и раньше мир нравился очень, но сейчас! — Савиньяк сел обратно, снова отпивая. Дик последовал его примеру, после неверяще уставившись на Арно, когда тот продолжил. — Он даёт мне много поручений, на самом деле. Я себе этот вечер почти что выторговал. Но он… хороший. — Голос друга резко потеплел, а речь замедлилась. — Не знаю, как тебе объяснить, если честно. С ним спокойно так, как мне никогда не было. Вот руки касаюсь и хорошо сразу. Он сам спокойный, как скала, может потому… Но я уверен, что другого дуала себе бы никогда не захотел. Он и к братьям меня отпускает, и берёт везде, где можно. А в постели… — Он снова зашептал. — Я вообще о таком не думал. Ну, то есть совсем. Ты такое не придумаешь сам. А он взял и придумал! Просыпается он, правда, невозможно рано, и я, выходит, вместе с ним. Ужасная мука, если так подумать, мы ложимся иногда… Кхм, очень поздно. Вот! Арно явно ждал реакции. Довольно глядел, очевидно собой гордый, победно скрестил руки на груди и улыбался по-глупому влюблённо. Даже замер почти, удивительно — в его привычки входило то кусать губы, то стучать ногой, то каждую минуту поправлять волосы, то теребить рукава рубахи. Что-то неприятно кольнуло в районе рёбер. Другим хватало смелости и на поцелуи, и на вечера вместе, и на поездки по делам, а Ричард даже поговорить с Рокэ толком не мог. Да что там поговорить — он несколько недель пытался выяснить, кто вообще его дуал! Вот, значит, как бывает у других. Легко, просто, хорошо. Очевидно и естественно… Тем не менее, Ричард улыбнулся. Вышло, откровенно говоря, не очень искренне и потому он чуть потупил взгляд, рассматривая кружку. — Ну, раз мы с тобой обмениваемся тайнами, то моя будет ещё страшнее. Помнишь, мне плохо стало? — Дикон поднял глаза и дождался чуть растерянного кивка, а затем посмотрел куда-то в бок, в сторону окна, откровенно смущаясь. — Не знаю, заметил ли ты за своими “дуальными” делами, но поймал меня Эр Рокэ. Собственно, мой дуал и есть… — Дядя Росио?! Неожиданный вскрик заставил Ричарда едва ли не подлететь на стуле. Кто-кто? Тот самый “дядя Росио”, о котором постоянно рассказывал Арно в Лаик, чьими подвигами восторгались все унары? Тот, кто привёл в южный порт Императрикс, тот, кто подал идею круговых поцелуев в училище, тот, кто пережил пять покушений, три из которых в один год? Друг, кажется, осознав, что о тайне не орут на всю пивную, панически зажал себе рот одной рукой и замахал второй, мол, удивление вырвалось абсолютно случайно. Он выглядел ещё более поражённым, чем до того казался самому себе Ричард. — Прости! Создатель, Ричард, прости пожалуйста!.. Я просто… — Совершенно не ожидал и в абсолютном шоке? — Именно! — Арно нервно поднёс кружку к губам. — Это же… Быть того не может! — Может. И ещё как. Я тебе больше скажу… — Сказать он, естественно, ничего не успел, потому что его перебил чужой шёпот. — Вы уже спали, да? А много? И как тебе?.. Ну, понимаешь, о нём же говорят много! А каково это — целоваться с тем, кто умеет, но он без усов? А вы только дома или… Дикон глухо застонал, отчаянно жмурясь и давя на глаза пальцами, уводя затем руки к вискам. Вот же проклятье светловолосое! Такое и прямо в лоб! — Ты как-то очень сильно в меня веришь. Или в него. Или, не знаю, в счастливый случай. — Ничего не сильно верю! Дуалы, чтоб ты знал, тупень северный, обычно сходятся быстро!.. — Друг осёкся, распахнув глаза. — Стой, ты хочешь сказать, что дядя Росио, который всё время, сколько я себя помню, откровенно убивался по причине отсутствия собственной пары, не только не соизволил разделить с тобой совместное ложе, так ещё и не целовал тебя? Хотя, с другой стороны, ему достался тот, чьего отца… Ой! Прости! Тебе, наверное, самому тяжело! Это же твоего.. Квальдето цера! А ты к этому, ну, вообще как?.. — Как-как… Спросишь, тоже мне! Нет, ну… — Ричард чуть замялся, ковыряя ногтем заусенец на большом пальце. Арно отчаянно хотелось стукнуть. С другой стороны, с Диконом никто и никогда не говорил так прямо и легко, как Савиньяк. Да и вопросы он подбирал отличные, Окделлу бы и самому задуматься стоило, конечно. — Отношусь. Не знаю, как тебе сказать. Я ещё когда маленький был, тогда решил, что приму любого. Мне ведь плохо стало сразу, как я поднялся на галерею, так что я даже не знал, что это он меня коснулся. И всё то время, когда я пытался понять, кто же моя родственная душа, я чуть с ума не сошел! Думал, что уже никогда этого человека не встречу… В такой ситуации каждому было бы так паршиво, что становится легче хотя бы от знания, что я с ума не сошёл и тот-самый-человек вообще существует. Мне, знаешь, вроде и паршиво, а вроде и нет, а вроде… Поди разбери. Но лучше уж Ворон, чем таинственный незнакомец. Или Арамона! Иногда Арно был невыносим. К примеру весь разговор. Отличительная особенность прекрасного оленьего семейства, видимо. Он не только умел тараторить быстрее всех, кого когда-либо доводилось знать Ричарду, попутно повторяя слова и запинаясь, но ещё и нёс всё, что придёт в голову. С таким, наверное, очень тяжело жить… Всем, кто не сам Савиньяк. Слова о том, что Ворон мог страдать из-за того, что все эти годы был один, неожиданно задели. Дикон ни разу не думал о том, что не только он мучился одиночеством. Рокэ был значительно старше, а значит куда больше лет ждал дуала. Раз он так переживал, что заметил даже Арно, значит, должен был Ричарда искать! Ну, не совсем уж самого Ричарда, конечно, а своего наречённого. Какого это — дожить до тридцати с небольшим и ни разу не видеть цветов?.. Сколько раз Алва мог прийти к мысли, что ему вообще не суждено кого-то встретить? Насколько сильным должно быть отчаяние у таких несчастных? Давным-давно Окделл слышал рассказы о странном проклятье, которое лежит на всех соберано Кэналлоа… Вспоминал ли об этом Рокэ? Думал ли Ворон о дуале всякий раз, когда ему было тяжело, как делал сам Дикон?.. Говорил ли с пустотой, надеясь, что где-то там, далеко-далеко, его обязательно услышат? Услышат, поймут, примут. Примут любым, как и клялся себе Ричард. Дик очень глубоко вздохнул и перешёл на раздраженный шёпот, предварительно сделав большой глоток. Так сильно и глубоко зарыться в свои мысли можно и позже, конечно, а сейчас до жути хотелось поделиться именно наболевшим. — Этот твой… дядя больше напоминает мне наказание, чем дуала. Ты не поверишь — он вылечил мне руку, но в упор не признавался, что коснулся меня на Дне Святого Фабиана. Потом соврал, довёл до… Как же это… Точно, панической болезни! Сам потом и успокоил, к слову. А, ещё я, — Дикон замялся, но быстро решил, что раз сгорел сарай, то дом, в целом, уже не жаль, пусть тоже горит. — Ну, немного проиграл лошадь. И кольцо. Немного фамильное. Ворон откуда-то про всё узнал, потащил меня в игорный дом, обставил коменданта Олларии, выиграл мне всё, ни разу толком не отчитав. Только, вот jävla fan, с того дня мы почти не разговаривали! Весь свой поток негодования Дикон рассказывал практически не глядя на друга. Подняв, наконец, глаза, он заметил, насколько поразил своим рассказом Арно. Тот сидел, подперев подбородок ладонью, глядел почти что не моргая и чуть приоткрыв рот. Да, кажется, этому надо было информацию давать не всем скопом, а осторожно, по капельке. Вот, понимаете ли, сломался теперь… Для проверки Ричард осторожно пнул его ногой под столом. Друг отмер, подпрыгнув. — Ух ты! Кваль…Прости, я хотел сказать “вау”. Вот это… жизнь у тебя, конечно! И что, он правда с тобой не говорил? Быть того не может! А ты уверен, что это именно он твой… — Абсолютно точно. Я, понимаешь… Я его чувствую. Знаю, что это он. У него эмоции обычно взрывные такие, их много разом, но они очень быстро проходят. Усталость не проходит почти, иногда её сильно больше, но это всё. На утро, как он кольцо моё выиграл, мы виделись в кабинете. Дело неделю назад было — это, выходит, крайний раз, как мы с ним вообще говорили. Он в особняк всё это время приезжает только ради сна или не приезжает вообще. Как говорить с тем, кого я поймать никак не могу, пока не придумал. Повисла тишина. Арно задумчиво качал головой, медленно постукивая пальцами о столешницу и хмурил брови. Мыслительный процесс, конечно, увлекательный. Ничего не скажешь. — Я не особо знаю, чем тебе помочь, если честно. Он человек занятой, это правда, но никак не могу понять, почему эр Рокэ не может найти время, чтобы с тобой поговорить. Честно? Странно это всё. Погоди-ка, а как ты кольцо-то проиграть умудрился? Ричард хмыкнул, мотнув головой. Основной поток новостей Савиньяк в себя впитал и дело осталось за деталями. Вот, теперь урывками восполняет пробелы. — Легко и просто. Я, как очевидный идиот, пересёкся с Эстебаном. Слово за слово — и вот, пожалуйста, мы за игорным столом. Я, понимаешь, словно разум потерял. Меня отговаривали, останавливали, но я никак в себя прийти не мог. Карта, другая, а потом у меня ни кольца, ни коня… Савиньяк тихо присвистнул, постукивая указательным пальцем по голове. — Это ещё что. Ты не представляешь, как он это всё решил! На следующий день вызвал к себе и мы ночью поехали к Капуль-Гизайлям… Там сидел рыцарь Эстебана и, между прочим, выигрывал сумму в четыре раза больше, чем твой брат когда-то проиграл! Эр Рокэ встаёт, гордый такой, предлагает отыграть этот чужой долг и закладывает Звёзды! Час играет, два, три! Они тонто сменили на вьехаррон, Эр Людвиг заложил бриллиант Килеанов! А Алва, весь благородный, сложил триаду и попросил к полудню моё кольцо на столе собственного кабинета и мою лошадь на его конюшне! Ричард не удержался — рассказ, пусть и короткий, вышел ну очень уж эмоциональным и Дикон несколько раз взмахнул руками, покрутил кистью, успел даже чуть выпятить грудь, насмешливо пародируя “гордую птичью позу”. Ответом ему был звонкий смех, от которого всё былое раздражение и осадки тревоги мигом испарились. Арно был рядом, смешно щурился, качал головой и хлопал по плечу. С ним всегда было как-то легче, даже если Ричарду казалось, что вокруг него мрак полнейший. — А я меньшего, знаешь ли, не ожидал! Он всегда такой. Я пару раз видел, как они играли с Эмилем — это нечто! Самое удивительное, что мухлюют оба, знают об этом тоже оба, но делают это так галантно и осторожно, со стороны вообще незаметно. А насчёт того, что вы никак не можете поговорить… Не думаю, что велика беда. Ты всё знаешь, он, кажется, знает тоже. Значит — дело за малым. Ты обожди немного, дай ему походить, погрустить, побегать по делам и как-нибудь забеги в кабинет, дверь закрой и начни говорить! Я уверен, что в окно он не полезет. Было такое, правда, один раз, но насколько я знаю, там дядя Росио в окно забирался, а не из окна прыгал… Под конец короткой речи Арно снова сделался чуть задумчивым, но это быстро прошло. Может, Савиньяк был прав? Не каждый, кто встречает дуала, действует по системе Хорхе — нашёл, присвоил и взял. Ричард решительно не похож на Арно, а Рокэ, кажется, вообще ни на кого не похож. Значит, сравнивать их будет ужасно глупо. Да и Дьегаррон, кажется, не замешан ни в одном убийстве кого-то из членов семьи Савиньяк… Дышалось легче. Может потому, что все тяжёлые мысли Ричард наконец кому-то рассказал, не храня в себе, а может потому, что с Арно иначе просто не могло быть. Он и раньше напоминал Дикону настоящее солнце, а сейчас, когда Окделл видел цвета, напоминал далёкую звезду ещё больше прежнего. Светился, заражал своим светом всех вокруг и грел каждого, с кем заговорит. Они пропустили ещё по одной, потом отправились на лёгкую прогулку. Шутили, толкались локтями, вспоминали Лаик. День клонился к закату, когда они распрощались у фонтана на площади, обещая друг другу “как-нибудь повторить удачную вылазку” и отправились по домам. День оставил привкус пива на губах, тепло на душе и спокойствие в сердце. Совет Арно казался Ричарду более, чем приемлемым, но тому было мало и он вдобавок сказал, что постарается придумать “самый лучший план на свете”, который поможет Дикону окончательно со всем разобраться. Чужой наивности отчаянно хотелось верить. *** Повторить день лёгкого “кутежа” удалось только через ещё одну неделю. Оказывается, Арно ни капли не соврал, когда сказал, что Дьегаррон загружает его по самое не могу. Друга пришлось почти что вымаливать у чужого эра. Они, как два идиота, стояли в чужом дорогом кабинете, клятвенно обещая вернуться чуть позже заката, много не пить, по дамам не шастать, за игорный стол не садиться, воздержаться от ставок, на дуэли никого не вызывать, в дебоши и драки не влезать… Интересно, а все кэналлийцы такие вредные или повезло только им с Савиньяком? Надо будет отыскать других несчастных и уточнить. Для статистики. После недолгих, но ужасно смущающих торгов, Ричард с Арно наконец вышли из чужого особняка, в этот раз сделав выбор в пользу пешей прогулки. Погода решила их порадовать, награждая за успех — летнее солнце грело во всю. Значит, скоро Савиньяк покроется теми самыми веснушками, значит ещё несколько месяцев можно не таскать утеплённых одежд, значит, будь Данар в столице почище, чем сейчас, то они обязательно взяли бы по бутылке-другой вина и ушли бы к воде… Прошедшая неделя от прошлой отличалась мало чем. Рокэ, уподобляясь родовой птице, летал кошки знает где, посещая особняк на улице Мимоз настолько редко, что Дикону начала жаловаться даже Кончита — понимаете ли, по мнению кухарки, Рокэ, он же “кэналлийская ласточка её”, совершенно не даёт себе отдыха, перестал кушать, отказываясь даже от чуррос, зато очень скоро опустошает запасы вина в подвале! Гневные речи женщины, быстрые, с акцентом и ошибками, в которых нет-нет, да мелькали слова родного языка, почему-то всякий раз заставляли Ричарда улыбаться, давя смешки. Он искренне старался сочувственно кивать, делая вид, что более чем разделяет её недовольство, но искренней обиды и злости на Рокэ из-за того, насколько затянулось их молчание, в нём было больше, чем праведной злости — в Кончите. Надо сказать, что с женщиной он нашёл общий язык довольно быстро. Она всегда ему улыбалась, тянулась потрепать по волосам или по щеке, пихала в руки фрукты и ягоды, загадочно подмигивала, рассказывая свежие сплетни о жизни слуг. Да и с двумя её мальчишками, семи и десяти лет, Ричард тоже сдружился быстро. Они чем-то неуловимым напоминали ему сестёр, только были мальчиками, были старше и сильно смуглее… Зато с ними было забавно играть, им можно было рассказывать северные сказки и учить верно держать меч. До того момента Окделл как-то не задумывался, что раньше он занимался воспитанием исключительно девочек и это должно разительно отличаться от общения с южными парнишками, но всё обошлось — юный возраст, очевидно, не давал возможности будущим эрам и эреа слишком сильно отличаться. Оба брата были уверены, что уже взрослые, оба отказывались от каши, оба любили прятки и думали о принцессах в башне. Ничего нового или сложного, тем более, когда оба их родителя принимали большое участие в воспитании, зато Дикону было приятно вновь ощутить себя нужным и кем-то, кто может чему-то научить. Алехандро и Тьяго были точной копией их отца — старший учился хмурить брови точно так же, как Хуан, а младший то и дело подражал его голосу. Выходило не очень похоже, но многообещающе. Дикон так и видел, как оба они пойдут в рост, обзаведутся роскошными шевелюрами и будут пугать каждого нового слугу ровно так же, как делал Суавес-старший. Несколько раз за всё это время Ричард пытался прислушиваться к чужим эмоциям, стараясь уловить их как тогда, в игорном доме. Но понять, что происходит на душе у Рокэ не выходило совершенно — возможно, виной тому было расстояние, отделявшее их в дневное время. Не то что поговорить, даже оказаться рядом у Дикона уже не получалось — он вглядывался в темнеющее небо, сидя у окна и поджидая, когда Рокэ вернется домой, но каждый раз веки сами собой упрямо смыкались, и он засыпал прежде, чем слышал постукивание копыт по двору и бархатный голос, окликающий Пако. Он не видел Рокэ после того самого утра и похоже Ворон не очень-то жаждал в ближайшее время оказываться в его поле зрения. Неужели тем мимолетным поцелуем Ричард перешёл какую-то невидимую, неведомую ему самому грань, поторопил события и вместо того, чтобы сблизиться с Рокэ, лишь оттолкнул его?.. Рядом с Арно о плохом думать решительно не хотелось. Друг снова влиял как–то до жути волшебно: пихался локтём, привлекая внимание к уличным циркачам, смеялся с шуток, выдуманных им самим, жаловался на все те дела и “отвратительно долгие” утренние тренировки. Копна светлых волос появлялась то тут, то там — Савиньяк крутился, исчезал в толпе и тут же появлялся вновь, тянул Ричарда за собой, цепляя тонкими пальцами рукава колета. Оллария лето любила явно больше осени или зимы — Ричард не мог сдержать улыбки, видя, как преобразилась столица. В прошлую свою прогулку он больше глядел на людей, тогда как сейчас засматривался на цветы, кусты и деревья. По улицам плыл пряный запах цитрусов, каких-то ароматных специй и сладковатых пионов. Особенно хорошо стало после прогулки в большом центральном парке, где каждое растение находилось на “своём” месте и выглядело крайне уместным. Он подолгу всматривался в красоты летней природы, мысленно называя оттенок каждого цветка и всего того, что попадалось на глаза — вот каменный пруд с лимонными утятами и полупрозрачной голубоватой водой, вот деревянные лавочки, вот алые, или нет, малиновые даже розы, вот изумрудная трава под ногами. Дома он любил бегать по ней босиком, и с превеликой радостью скинул бы с себя туфли прямо сейчас, не будь поблизости любопытных глаз обывателей столицы. В небольшой лавке они прихватили вина и вяленого мяса, решив, что пока погода позволяет, есть нужно обязательно на улице. Желательно где-нибудь, где “покрасивше”, как сказал Арно. Дикон мест покрасивше не знал — первое в жизни “цветное” лето вызывало в душе смесь восторга и ликования, и каждый уголок парка ему хотелось рассматривать целую вечность, — но знал Савиньяк, снова утянувший Ричарда за собой к набережной. Они достаточно долго, по мнению Дика, тащились вдоль Данара, пока каменная дорога не свернула левее реки. Там было не так шумно, как на площадях, не так сильно жгло солнце — им удалось отыскать потрясающее деревце у самой кромки воды. Легкий ветер играл с зелёной кроной, приятно холодил крону и Ричард, вытянув уставшие ноги, наконец окончательно выдохнул. Шум воды, долгожданная прохлада после солнцепёка, сладкое вино с потрясающей закуской, Арно с его историями — в целом, здесь и сейчас для счастья было ничего не надо. —... и вот, мне тогда было лет пять, кажется! Не знаю, как меня не убили за вазу, которая старше А… матушки. — Арно, до того долго и красочно рассказывающий, как смог в пруду поместья Сэ утопить кучу старья, резко запнулся и шумно втянул воздух. Он задумчиво свёл брови, посмотрел куда-то на реку, продолжая уже тише и словно осторожнее. Резкие перемены в голосе заставили Дикона чуть напрячься, садясь ровнее. — Ричард, ты помнишь, в Лаик я обещал тебе кое-что рассказать, если мы свидимся после выпуска? — Голос друга казался Дику чересчур напряжённым. — Это… самый большой мой секрет. Но судьба свела нас снова и я не вижу у себя друзей ближе, чем ты. И я очень надеюсь, что даже после того, как ты всё узнаешь, мы останемся близки. В крайнем случае — прошу тебя сохранить этот рассказ в тайне, даже если после этого ты никогда не сможешь смотреть на меня так же, как сейчас. Дикон напрягся. Арно всегда казался ему добрым остряком с неиссякаемой верой в лучшее и светлое. Что такого могло быть в его прошлом, что заставило бы Ричарда вот так легко вычеркнуть Савиньяка из списков друзей, коих и так-то считай только он?.. Перед ответом пришлось очень глубоко вздохнуть, осторожно сжимая руку на чужом плече. Знание лучше пустых загадок, а чужое доверие он не предаст никогда — не так его воспитывали! — Ты, конечно, страху наводишь одним только началом, но я весь внимание. Будь уверен — твоя тайна умрёт вместе со мной. А я, знаешь ли, такими словами не… — Договорить ему не дал топот копыт. Местечко они выбрали самое что ни на есть уединённое у кошки на куличках, просто так мимо не ходят… — Смотрите-ка, — у Эстебана был высокий голос со слегка хрипловатым и бархатистым тембром, поэтому Ричард узнал его сразу, даже не обернувшись, — уж не Окделл ли это? — Закатные твари, он, — а вот его собеседник Дику не был знаком. Din jävla gud, хуже момента для встречи и придумать нельзя! — Две очаровательные подстилки для южан устали от обслуживания своих горячих рыцарей и позорно сбежали, чтобы помиловаться на берегу Данара! Ах, как романтично! — Создатель, Колиньяр что, специально подобрал себе дружков с самыми мерзкими, гнусавенькими голосами и полным отсутствием разума в пустых головах? Ричард резко вскочил, оборачиваясь. Арно последовал его примеру, опасно прищуривая глаза и усмехаясь в лицо, — Создатель помилуй, идиоты всегда передвигаются стайками? — семерым всадникам. — Ох, смотрите, мы отвлекли голубков! Какая жалость! Мальчики, можно к вам присоединиться? Мне, знаете ли, всегда было интересно, каково это — брать герцога Надора и виконта Сэ,— говоривший сделал отвратительную паузу, — да и кто откажется побывать на месте Первого Маршала? — Шпага маршала должна принадлежать королю и королеве, а не каким-то там оруженосцам, вот они и получили шанс дать дёру из особняка, — захохотал Эстебан. — Это смотря о какой шпаге речь, — влез в разговор ещё один, — если та, что носят на боку, тогда да. А что до оружия, которое между ляжек… Они явно хотели ссоры и Ричард был готов дать им это. Эр Хорхе, конечно, просил не ввязываться в драки, но случай требовал иного. Им это простят, обязательно простят как минимум Арно — по отрывочным рассказам складывалось впечатление, что Дьегаррон на долгую злость не способен, — а значит, устроить маленькую потасовку можно. В голове быстро пронеслись воспоминания о том дождливом утре в кабинете Рокэ, когда эр учил его складывать кулак для удара. Большой палец должен быть внизу — так, кажется, объяснял Рокэ, когда осторожной, но настойчивой хваткой сжимал его руку в своей, — да, именно так. Бить в глаз, но если ударить в нос, будет много красного и так получится унизительнее для противника… Их отделяла всего пара шагов. Сущая малость для Ричарда, который преодолел это расстояние настолько молниеносно, как только смог, без лишних слов ударяя. Брызнула кровь — Колиньяр явно не ожидал от него ничего подобного; он как-то нелепо дернулся, отшатнулся от Ричарда в неверии и тут же запрокинул голову, двумя пальцами сжимая переносицу. Лицо врага заливали алые брызги, и Дик мимолетно, равнодушно почти взглянул на свою ладонь — казалось, чёрный камень, который он так и не отдал Рокэ, одобрительно сверкает в ответ на его маленькую проделку. Легкая улыбка тронула губы при мысли, что ему удалось так скоро воспользоваться советом Рокэ — его эр и впрямь знал толк в ударах! Кто-то из друзей Эстебана спешился вслед за Колиньяром, угрожающе надвигаясь на Дикона, и тот, предвосхищая события, отстранённо бросил, пожимая плечами. — Где и когда вам будет угодно, господа. Арно, оказавшийся рядом, очень тяжело вздохнул, но в разговор сразу не встрял и отговаривать не стал. Он выбрал стоять так, как принято было у оруженосцев — за плечом Эра, только вместо рыцаря у Савиньяка был Дикон. — Полагаю, всем все ясно — вас вызывают за оскорбления Первого Маршала Талига и Генерала артиллерии. Я готов драться, как со всеми вместе, так и по очереди в том порядке, который вы установите. — Шесть утра, Ноха, — Голос Эстебана, зажавшего нос чьим-то платком, звучал до смешного гнусаво и Ричард ощутил волну насмешливой радости хотя бы только от этого. Может, эти чувства и недостойны Человека Чести, но выродок из числа навозников достал Дикона порядком — все пережитые обиды, все насмешки и несправедливости, которые приходилось терпеть за последний год, не имея права бросить вызов в стенах Лаик, наконец обрушились на него стремительной волной, воплотились в Колиньяре и его преотвратнейших приятелях, вот только нужды сдерживаться у него больше не осталось — он собирался воспользоваться этой возможностью в полной мере. — Я выступлю в качестве секунданта. Двое на семерых всяко лучше одного. В противном случае наша завтрашняя встреча будет куда больше похожа на убийство. — Ричард резко развернул голову, неверяще уставившись на Арно. Друг выглядел абсолютно спокойным и уверенным, словно рассуждал не о возможной смерти, а о погоде. Лёгкое тепло надежды приятно согрело, но улыбку Окделл себе не позволил. — Думаю, на том разговор будет окончен. Прошу меня простить, я изрядно замарал руку, нам с виконтом очень нужно подыскать подходящее мыло. Приносим свои искренние извинения за то, что вынуждены вас покинуть. Почти всю дорогу до дома они провели в молчании — отойдя от навозников Арно каким-то чудом выторговал разрешение проводить Ричарда до особняка на улице Мимоз, но благоразумно молчал, нервно постукивая пальцами по эфесу шпаги. Тишина была приятной, давала возможность Дикону обдумать свой по меньшей мере идиотский поступок и прокрутить в голове десятка три возможных исхода. К его сожалению — шанса выжить у него не было ни в одном, а в доброй половине он утаскивал с собой в Закат ещё и доброго друга. При мысли о том, что в эту авантюру он ненароком втянул и Арно, в сердце начинала скрестись мерзкая горечь вперемешку с острой виной. Плюс был ровно один, да и тот сомнительный — теперь он хотя бы знал, как нашёл в ситуацию вход. Покидать мир откровенно не хотелось. Он едва нашёл своего дуала, только-только увидел мир в цветах, до жути быстро сблизился с Савиньяком и не дожил даже до своих семнадцати! Неужели теперь ему суждено было все это утратить? Жизнь много лет казалась ему кромешным серым кошмаром, но после выпуска из Лаик удача улыбалась ему — конечно, если сравнивать с тем, как он существовал раньше. Отчаяние и грусть с трудом удалось отложить до момента, когда Ричард останется один. От Арно, конечно, ничего не скроешь, но и не нужно. Они сумбурно попрощались у ворот и когда Савиньяк исчез в полумраке, Дикон глубоко вздохнул, начав медленно считать до ста. Раз — шальная улыбка Рокэ; Два — сыновья Кончиты; Три — братья Савиньяк; Четыре — число смерти, как говорят в Багряных землях; Пять — друзья, просидевшие с ним всю ночь в холоде Старой галереи; Шесть — лет назад он расстался с отцом, а завтра утром встретится с ним снова; Семь — именно столько людей будут причастны к его гибели. Дай Создатель, что секунданты не сойдутся и Арно выберется живым… В горле был ужасный ком. Он не мог, не хотел, ему ещё рано!.. Он так отчаянно мал, столького не видел, не знал, не пробовал! Список из всех желаний на свете, появляющийся в голове, заставил отчаянно всхлипнуть. Неужели на это всё толкнули те самые “Окделльские фанаберии”, на которые сетовал Рокэ? Ворон. С таким бы, наверное, к нему. Любой другой, влипнувший в смертельную передрягу, побежал бы к своему рыцарю. Но, для начала, Ричард не был “любым” и простых отношений со своим эром не водил. Да и ужасная обида, глупая и детская, подала голос — Рокэ столько раз его отталкивал, что создавалось почти реальное ощущение, мол, Алве без него лучше. Ну потеряет тот, кто “убивался”, цвета мира, да и что с того? Ричарда уже не будет на этой земле. Даже если его имя смешают с грязью, он наверняка никогда об этом и не узнает. Писем он решил не оставлять. Если останется жив, то никакие прощальные слова и не потребуются вовсе. А если Рокэ не придёт — что же, в таком случае его ждут бескрайние lugentes campi, и бесплотный дух его тихонько присоединится к другим призракам с разбитыми сердцами, и вечно будет скитаться по мертвому лесу в немыслимой тоске. Они соберутся в кружок, эти несчастные тени, и каждый поведает свою горестную историю другому. Вот произносит первая эрэа: “я наложила на себя руки из-за любви к пасынку после того, как поведала ему о своей сердечной муке”, вот подает голос вторая: “я развела костёр и бросилась в него, пока мой возлюбленный смотрел на мое истлевшее тело с борта своего корабля”. Вот сидит опустив глаза несчастная, пронзенная копьем своего же нареченного. Вот эрэа, вымолившая себе право стать мужчиной, чтобы никто больше не смог над ней надругаться. И среди них он сам, шепчет едва слышно — “я вызвал на обреченный бой семерых, и мой наречённый позволил им растерзать моё тело. На рассвете мои глаза склевали вороны, потому в них сияют кобальтовые пустòты, — но я не держу на них зла, ведь слепцом я был и до того…” Он тихонько перебрался на подоконник, вспоминая, как ещё пару дней назад высматривал, когда вернется домой Рокэ; неужели ему не суждено даже увидеть его вновь, не говоря уж о том, чтобы наконец-то сблизиться, помириться после всего произошедшего? Не будет больше мимолетных касаний, случайных взглядов, брошенных из-под полуопущенных ресниц, не будет чужого тихого смеха и бархатного, чарующего голоса. Не будет лёгких шагов по ступенькам, которые Дикон отчаянно пытался выловить в тишине ночи даже после того, как сон настойчиво утягивал его в свои объятия. Он не успел осознать, в какой миг звезды на небе перестали переливаться своим золотым мерцанием, и робкие предрассветные лучи лениво заскользили по сонным улочкам; он отчаянно пытался насмотреться и запомнить, даже если безвременье заберет его память без остатка. Скоро проснётся столица, а Ричард за всю ночь так и не сомкнул веки. Мысли, одна тяжелее другой, терзали его всё это время. Когда распахнулись ворота, его обдало едва ощутимой утренней прохладой — он плотнее закутался в плащ, глубоко вздохнул. В Олларии наконец-то наступило настоящее лето, а его колотило от внезапного холода. Если тепло здесь, то тепло и в Надоре — в склеп его, убитого столь глупо, не положат, а будут копать, — земля сейчас хорошая. Мягкая. Когда Ричард медленно поднял голову и чуть прищурившись вгляделся в облака, те отчего-то показались ему непроглядно серыми.