Королева и король

      Джейхейра.       Джей-хей-ра.       Как шорох парчи. Как шёпот песка. Что-то тихое, ненавязчивое, что не услышишь, если не прислушаешься, и что всё время звучит где-то совсем близко.       Она сейчас тоже рядом. Стоит напротив него в платье цвета пыльной розы и смотрит перед собой. Её глаза сухие, невидящие, плечи расправлены, а губы искусаны, все в маленьких тёмных от запёкшейся крови ранках. Она не дрожит. Она как положено опускается на колени, и нежно-розовые бусины в её чёрной сеточке для волос поблёскивают.       Маслам и духам не перебить запах крови. Воздух Королевской Гавани пропитан им, а ещё запахом пепла, пота, гниения. Так пахнет смерть. Так пахнет война. Танец закончился, но на выжженных полях не взошла пшеница, к берегам продолжает прибивать то обломки кораблей, то человеческие останки; кое-кто не спешит опустить оружие, продолжая рубить, резать, грабить, насиловать. Люди голодают, проклинают. Люди боятся. Ничего не изменилось.       Когда они жили на Драконьем Камне, он любил вечерами устраиваться подле матери и слушать, как она рассказывает ему истории об их предках. Не всё из её рассказов он мог тогда понять, но куда важнее было то, как мягкая, тёплая, нежная рука, украшенная перстнями с камнями всех цветов, гладит его по волосам; как губы, преображённые ласковой улыбкой и произносящие слова на таком красивом валирийском, целуют его в обе щеки перед сном.       Когда они жили в Красном замке, эти руки покрылись мелкими, вечно кровоточащими порезами. Эйгон продолжал приходить к матери перед сном, однако теперь его не обнимали. Его сжимали и прижимали. Губы лихорадочно шептали, порой беззвучно, порой едва слышно.       «Мальчик мой», — часто повторяла мать. — «Милый мой, дорогой сыночек».       Он понимал, что был слишком взрослым для этого, но был так напуган. Мать тоже была напугана, но твердила, что всё наладится, как только узурпаторы, покусившиеся на её трон, будут мертвы. Эйгон представлял себе это. Последний вздох последнего врага и – облегчение, яркое летнее солнце на ясном небе, покой, ликующий, приветствующий его мать народ. Смерть, горе и голод исчезли бы сразу.       Он надеялся на это при жизни матери. Он надеялся на это при коротком десничестве лорда Старка.       Сейчас он особенно остро хочет вновь прижаться к матери, спрятать лицо в складках чёрной юбки.       — Я, Эйгон Третий Таргариен, король андалов, ройнаров и первых людей, Владыка Семи Королевств, нарекаю тебя, Джейхейру из дома Таргариен, моей королевой-консортом.       Голос дрожит, Эйгон прекрасно это слышит. Руки трясутся, когда он возлагает на её голову корону – золотой обруч, такой же, как у него. Венец королеве великоват – съезжает на лоб, но Джейхейра поправляет его и глазом не моргнув. Точно так же она встаёт с ледяных плит пола. Её детское, с гладкой, бледной кожей и припухлостью лицо, незримо изуродованное войной, обращено к толпе.       Они оба вздрагивают, когда тронный зал взрывается аплодисментами.       Пир унылый, хотя все вокруг стараются делать вид, что это не так. Эйгон не ест: боится, что не удержит еду в желудке. Во время церемонии было холодно, каждый звук был гулким, каждый вдох – тяжёлым. Сейчас всё будто в мареве. Жалкий, выдавленный смех, как и оживлённые беседы, какой-то далёкий, а фигуры лордов и леди – бесформенные. Эйгон знает, что он теперь король, но и его мать была королевой. Золотой обруч сжимает виски. Эйгон чувствует себя мошкой в коконе из паутины. Джейхейра тоже не ест. Он слышит, как фрейлины уговаривают её проглотить «хоть кусочек». Может быть, она слабоумная. Не понимает, где она и что с ней. Может, она и имя своё позабыла.       Джейхейра.       Шорох, шёпот, скрежет, скрип.       Десятки стульев со скрипом отодвигаются от стола. Джейхейра слева от него испуганно вздыхает.       — Ваша Милость, — рука Рейны ложится ему на плечо, а обращение режет ухо. — Пора.       Пора.       Пора идти в покои, чтобы провести ночь со своей женой. С восьмилетней, испуганной и слабоумной дочерью узурпатора и убийцы его матери.       К горлу подкатывает ком. Во рту ощущается вкус желчи.       До спальни он добирается в сопровождении Бейлы и Рейны. Они ведут его, смотрят, чтобы не сбежал по пути. О, сбежать ему хочется ещё как. Вырваться из подталкивающих к проклятому брачному ложу рук, бежать не останавливаясь, пока не упадёт, заползти, забиться в какой-нибудь угол и, наверное, остаться там навсегда, умереть. Лишь бы не дышать этим воздухом, не ходить по этим коридорам, не видеть это лицо.       Она появляется значительно позже, настолько, что Эйгон уж надеется, что она лишилась чувств по пути или с ней случилась истерика. Он предпочёл бы это. Он предпочёл бы заснуть в одиночестве и проснуться в своих покоях на Драконьем Камне, где он снова смог бы поупражняться с отцом, пусть и на деревянных мечах, обнять мать, наперегонки побегать по саду с Визерисом, то поддаваясь, то побеждая. Он предпочёл бы, чтобы все наплевали на проклятый обычай и оставили его в покое. Брак всё равно не будет консуммирован сегодня, так чего ради запирать их вдвоём на ночь, как животных на случку?       Он предпочёл бы, чтобы она умерла.       Джейхейра пробирается в спальню мышью. Немая, с опущенной головой, в бархатном халате, который ей явно велик. Её первые шаги медленные, неуверенные, но, когда за спиной у неё закрывается дверь, Джейхейра срывается с места и вмиг забивается в угол. Она прижимает колени к груди, обнимает их, опускает на них голову. Эйгон видит лишь её серебряные волосы и то, как маленькое тело сотрясает крупная дрожь. Он сидит у камина на самом краю софы. Его пальцы царапают обивку.       Кажется, всё замерло. Ветер за окном перестал завывать, вода в Черноводном заливе застыла. Только сердце в его груди бьётся так, словно вот-вот вырвется. Это он понимает внезапно и, поняв, не может выбросить из головы.       Удар за ударом. Шум крови в ушах. Не просто шум – шёпот. Имя его жены.       — Мы должны лечь, — произносит Эйгон хрипло, пугаясь собственных слов.       Джейхейра не отвечает. Он не может понять, плачет или нет, но трясётся она так, будто сейчас зима и они за Стеной.       А зима ведь и вправду близко. Он слышал это от мейстера, стоявшего перед ним, но говорившего с его регентами. Год или два, говорил Манкан. Что ж, до зимы ещё год или два, а перепуганная Джейхейра уже здесь.       — Я не стану тебя трогать, — пытается Эйгон снова.       Даже если бы мог, то не стал бы. От одной мысли о том, чтобы прикоснуться к ней, его сковывает и мутит. От одной мысли о том, что ему придётся возлечь с ней, иметь от неё детей, ему хочется плакать и выть.       Джейхейра молчит.       — На полу ты замёрзнешь.       Не замёрзнет: на полу толстый ковёр, а огонь в камине горит вовсю.       «Пламя и кровь» – девиз их дома. Пламя и кости. Прах и кровь.       Джейхера не двигается.       — Тебе ведь неудобно. Всё тело будет болеть.       Джейхейра не слышит.       Было бы действительно проще, если бы она умерла. Или он. Если бы он умер, встретился бы с отцом, матерью и братьями, а корону надели бы на кого-нибудь другого. Ему всё равно на кого.       — Ты дура, — говорит он Джейхейре. Беззлобно. Не обвиняя – утверждая.       Положив руку под голову и свернувшись клубком на софе, Эйгон смотрит на неё. Долго. Он давно знает: если долго на что-то смотреть, можно заметить больше. Лунный свет и темнота сплетаются на Джейхейре. В покоях тишина – она не плачет. Она не спит. Руки у неё худые, почти тощие, и исцарапанные. Волосы тонкие, серебра в них больше, чем золота. Эйгон смотрит и представляет, что сейчас она медленно поднимет голову, что взглянет на него красными, голодными глазами с бескровного лица узурпатора, бросится, протянув руки с когтями вместо ногтей, раскрыв огромный рот с острыми, как драконьи клыки, зубами… Эйгон засыпает крепко зажмурившись.       Брачное ложе, застеленное белоснежным покрывалом, остаётся нетронутым.       Стук будит его. Эйгон больше не видит снов, и это хорошо. Лучше так, чем кричащая мать, которую в сотый раз пожирает золотая тварь. Служанка, принесшая завтрак, кланяется, называет его «Ваша Милость», накрывает на стол, а простой, недрагоценный камень в кулоне на её шее весело блестит на солнце. Солнце. Утро после свадьбы ясное. Впервые за несколько недель. Эйгон мечтал, что солнце будет светить всегда, когда война закончится.       Опустив взгляд на пол, Эйгон замечает, что Джейхейра тоже проснулась. Она лежит, всё так же прижимая колени к груди, и смотрит на него. Она затаилась. Для чего? Чтобы напасть? Или думает, что нападёт он?       — Ох, Ваша Милость! Вам нехорошо? Почему вы на полу?       На пороге стоит Рейна – леди Ханна Лейгуд, фрейлина Джейхейры, уже бежит поднимать свою королеву. Рейна не говорит ни слова, только поднимает тонкую бровь.       От этого, от неумолчного бормотания леди Лейгуд, от того, что всё выглядит так, будто всю ночь за их дверью стояли и подслушивали, злость наполняет тело до кончиков пальцев. Эйгон не отвечает Рейне. Он отворачивается, чтобы найти и надеть халат. Он не дожидается жены. Садится за стол, берёт ложку, зачерпывает кашу, кладёт в рот. Вкуса не чувствует. Джейхейру садят напротив.       — Вот так, Ваша Милость, поешьте, поешьте.       Леди Ханна отходит назад. Ни она, ни его сестра уходить не спешат.       Джейхера подносит первую ложку к губам, когда он доедает третью. Она смотрит на него, на стол, на всё вокруг, словно видит впервые. Вспоминает, наверное. Жуёт медленно. За окном кричат чайки, звонит колокол. Эйгон чувствует, как хлеб во рту размокает, становится сладким. Джейхейра вдруг замирает. Издаёт странный звук – то ли сдавленный стон, то ли тихий писк – и вдруг сгибается пополам.       Её рвёт. Эйгон слышит бульканье, кашель, лихорадочные вдохи и всхлипы.       Ханна Лейгуд бросается к ней, Рейна кричит, чтобы привели мейстера. Когда его жену, бледную, рыдающую, напуганную девочку, уносят к Манкану, Эйгон чувствует влагу на своей щеке.       Им обоим стоило умереть.