Королева и король

      Джейхейру любит народ.       Эйгон услышал это от Тиланда Ланнистера, своего десницы, сидя в зале Малого Совета и стараясь поймать нить разговора своих регентов, давно им потерянную. Это единственное, за что он ухватился.       Тиланд Ланнистер, конечно, не назвал её по имени. Их обоих теперь по имени редко кто называл. Его – Рейна и Бейла; её – фрейлины, чтобы привлечь внимание: на «моя королева» она откликаться ещё не привыкла.       — Юную королеву любит народ. Нужно чаще выводить её туда, где её можно заметить. Разумеется, она при этом должна выглядеть подобающе.       Это, наверное, было правдой. Эйгон помнил, как смотрели на него и как – на неё, пока они возвращались со свадьбы в открытой карете. Джейхейру взглядом искали – на него натыкались и либо отворачивались, либо глазели так, что ему становилось не по себе. По улицам бежал шёпот: «Принцесса! Принцесса!», «Ни слезинки, такая храбрая!», «Бедняжка, совсем одна!». О себе он шёпота не услышал и думал, что это к лучшему.       — Мы собрались здесь обсуждать, во что одеть девчонку и как её поставить?       Резкий, недовольный голос принадлежал такому же резкому человеку – Торрхену Мандерли. Эйгон его побаивался. Северяне славились суровостью, он сам убедился в этом, за время десничества Кригана Старка. Хранитель Севера не был мягок с ним, но он и не был так суров и угрюм, как Торрхен. А ведь дом Мандерли даже не всегда был северным. И поклоняются в Белой Гавани не Старым Богам в чардревах, а Семерым. И рыцари у дома Мандерли есть, как у любого южного дома. Эйгон помнил это из уроков мейстера – длинных и нудных. Да и сам Торрхен сир, хотя ни капли не похож на рыцаря даже в дублете с богатой вышивкой, напоминавшей сплетающиеся в трезубцы водоросли. Мандерли богатый дом, этого у них не отнять. Вторые на Севере после Старков. И хотя Мандерли и Старки сражались за его мать, Эйгон предпочитал шелкам, бархату и жемчугам Белой Гавани шрамы сира Тиланда Ланнистера.       — Эта, как вы выразились, девчонка наша королева. Если мы неправильно её оденем или не так её поставим, зазвучат шепотки, поползут слухи и мир, который мы выстроили, пошатнётся.       — Мир выстроил не ты, — гаркнул сир Торрхен. — Ты прятал деньги и скакал от должности в совете до темницы и обратно.       — Милорды, мы собрались здесь, чтобы решать дела государства. Давайте заниматься этим? — мейстер Манкан наклонился вперёд, позвякивая новой цепью на жилистой шее.       — Давайте! Давайте решать дела государства, например то, как оно будет жить зимой, которая уже настала, а не обсуждать девичьи чулки, кружева да гребни.       Манкан заёрзал на стуле, и Эйгон понял, что сир Торрхен уколол в нужное место: мейстер ошибся, сказав о приближающейся зиме. Вся цитадель ошиблась, хотя, если верить слухам, всему виной заговор, а не просчёт. Как бы там ни было, зима не приближалась. Она была близка как никогда. Она уже наступила. Дни стали короче, ночи – длиннее, что Эйгон особенно чувствовал, лёжа в душных огромных покоях, то засыпая, то просыпаясь.       — Милорды, если вы позволите, королю стоит покинуть совет. Он устал.       Морской Змей смотрел не на Торрхена Мандерли, не на Манкана, не на Тиланда Ланнистера – на Эйгона, тут же беспокойно сжавшего вспотевшей рукой край стула. Чем он выдал, что устал? Взглядом? Вздохом? Может, стоило что-то говорить? Но его ведь никто ни о чём не спрашивал.       Эйгон встал медленно, беспомощно оглянулся на регентов, ища того, кто сказал бы ему остаться. Сведенные к переносице брови Манфрида Мутона могли бы что-то значить, если бы не его молчание. А что могли безмолвные сведённые брови против Морского Змея?       — Милорды, — Эйгон кивнул, — я оставлю вас.       — Ваша Милость, если вы хотите, я могу принести вам настой из мяты. Он успокаивает нервы.       Эйгон почти поморщился, но сумел сдержаться. Ему не нравилось, с какой частотой ему предлагали всякие успокаивающие отвары и то, как после них всё тело ослабевало, а ухватить нить разговоров становилось труднее. Он и так понимал мало и из того немногого, что при нём обсуждали.       — Нет, мейстер, — он тут же спохватился, – благодарю. Я хочу, чтобы в королевские покои подали еду и привели ко мне Геймона.       — Того шута?       Вопрос хлыстом ударил в спину, хотя задан был даже не ему – из чистого изумления.       — Он не шут, — повернув голову, Эйгон взглянул на лорда Мандерли исподлобья. — Я запрещаю его так называть. Он больше не шут, он… он мой друг.       Кое-кто из регентов опустил глаза, кто-то закашлялся. Торрхен Мандерли не сделал ни того, ни другого.       — Конечно, Ваша Милость. Однако друзья короля должны быть кем-то кроме друзей короля. Вы так не считаете?       Щёки обожгло жаром.       — Он будет! Я прикажу сделать его виночерпием, если нужно.       Это первое, что пришло в голову, но, кажется, подействовало на лорда Мандерли: он кивнул, примирительно сложив руки домиком на столе.       — Мудрое решение, мой король. Простите мне мою резкость.       Эйгон не ответил, потому что не простил.       Путь к покоям всегда омрачал ров. Железные шипы на солнце издевательски весело блестели, как кулон с фальшивым камнем на шее служанки, что накрывала на стол утром после свадьбы. В непогоду они превращались в чёрное озеро, и одного взгляда было достаточно, чтобы представить, как остриё вонзается в глаз. Ров был мёртвым островом между двумя живыми. Многие болтали, что, если хорошенько присмотреться, в яркий день или лунную ночь на пиках можно разглядеть засохшую кровь королевы Хелейны.       Эйгон не любил на них смотреть. Он их боялся, так что всегда старался проходить по мосту быстро, устремив взор лишь на белую броню королевского гвардейца. Твердыня Мейгора должна была стать его домом, но не стала. Всё здесь было чужое, даже несмотря на то что он жил здесь с матерью во время её правления. Мать рассказывала ему про Мейгора. Визерис боялся этих рассказов, а Эйгон делил страх с восторгом. Ему нравилось чувство, охватывавшее его при историях о подземельях и ведьме Тианне и после, когда он, задув свечи у кровати, спешил спрятать ноги под одеяло и сомкнуть глаза поплотнее. Война изменила всё. Теперь, вспоминая Мейгора Жестокого, Эйгон больше не чувствовал былой мальчишеской жажды испуга. Он и так был напуган достаточно. В сотый раз он подумал, что отсутствие снов – чудо, о котором он и не мечтал. Иначе ему снились бы разрубленные пополам мужчины, женщины с синяками и окровавленными юбками и безглазые, крылатые дети.       Геймон уже ждал его у входа в покои. Он прыгал по полу с одной плиты на другую, но замер, когда заметил, что к нему приближаются.       — Ваша Милость, — мальчик согнулся в поклоне.       — Здравствуй. Проходи.       Геймон улыбнулся. Недавно он хвастался, что у него выпал зуб и он скоро вырастет большим и сильным. Хотел бы Эйгон в это верить.       Покои тоже не стали ему родными. Ему не нравилось, что в спальне было два очага. Ему не нравилась вечная духота. Ему не нравилось, каким маленьким он чувствовал себя в этих исполинских комнатах. Однако Геймон был вдвое меньше него и обожал проводить здесь время. Эйгон дал ему волю, а Геймон взял её просто, как яблоко. Он мог перебегать из комнаты в комнату, сидеть, рассматривая мозаику в ванной, или кататься по ковру. Эйгон с радостью разделил бы с ним эти покои, как когда-то делил их с Визерисом.       Еду уже принесли. От наваристого бульона шёл ароматный пар, как и от подрумянившегося пирога с мясом. Эйгон не был очень голоден. Он приговорил свою порцию бульона без особого рвения, а к пирогу даже не притронулся. В последнее время ему вообще мало хотелось есть. Зато Геймон ел за двоих, да ещё как! Он причмокивал, глотал не жуя, зачерпывал быстро, будто кто-то вот-вот должен отобрать у него тарелку.       — Не торопись, — назидательно произнёс Эйгон, — попёрхнёшься.       Геймон замедлился, послушно и преданно глядя на Эйгона своими большими голубыми глазами, на которые уже начинала падать отрастающая чёлка. Его хватило на минуту, и он снова взялся за старое. Когда дошло до пирога, Геймон стал похож на волчонка: жадно вгрызался в куски, уплетал мясо за обе щеки, чавкая, облизывал пальцы. Что-то едва уловимо кололо сердце Эйгона при взгляде на этого мальчика.       — Я сегодня был на Совете.       Геймон весь обратился в слух, хотя жевать не прекратил. Он любил послушать Эйгона так же, как любил поесть.       — Они всё время говорят. Чтобы сказать что-то, нужно поймать удобный момент, который нужно ещё и угадать. Они все это умеют. А ещё говорят они… странно. Будто о простых вещах, но ты знаешь, что имеют в виду они что-то другое и либо недоговаривают, либо сами ещё не знают, но не показывают, потому что показать, что чего-то не знаешь, ни в коем случае нельзя. Я чувствую, что нельзя.       — Но вы-то всё знать будете, Ваша Милость, и уметь угадывать и ловить, — в глазах Геймона, как в море, плескалась вся детская уверенность пятилетнего мальчика.       Эйгон вспомнил Визериса, хотя у него глаза были другими.       — Лорд Мандерли сегодня назвал тебя шутом. Я указал ему на его ошибку.       — Зря, Ваша Милость.       — Это ещё почему?       — Я же был шутом. И мне нравилось носить на себе колокольчики. И Грибок мне нравился.       Эйгон поджал губы.       — Как бы там ни было, ты больше не шут. Я сказал, что сделаю тебя виночерпием.       — Виночерпием?       — Будешь следить за моим кубком и наливать мне вино.       Геймон подумал немного, а затем кивнул.       — Мне подходит. Я буду вашим лучшим виночерпием, Ваша Милость.       — Верю.       После того, как Геймон смыл с подбородка и пальцев жир, Эйгон предложил почитать. Они завели этот обычай не так давно по желанию Эйгона – он хотел научить Геймона – и теперь старались как можно чаще практиковаться. Геймон правда старался, хотя нельзя было сказать точно, сколько там от старания, а сколько от природной смекалки. Мальчик, сын шлюхи, самозванец поневоле, бывший шут и будущий виночерпий, схватывал науку чтения налету. Он быстро запоминал буквы и слова и страшно гордился собой, одолев очередное предложение. Поначалу они не брали книги. Слишком сложно, думал Эйгон, начинать с записей мейстеров или придворных. Он сам писал что-нибудь простое на пергаменте, а после давал Геймону прочитать вслух. Это действовало какое-то время, пока Геймон не заметил ему:       — Ваша Милость, я все эти слова уже знаю.       Эйгон вгляделся в свои записи, сравнил их с предыдущими и теми, что были до: «мать», «отец», «братья», «Визерис», «Драконий Камень», «дом», «море», «пламя», «кровь», «рёв», «крик». Слова встречались в разных предложениях, но никогда не менялись. Тогда было решено наконец перейти к чужим трудам.       Геймону понравилась «История великих и малых домов». Он читал, и отвлекался, чтобы поспрашивать Эйгона, хотя тот не всегда мог ответить. Почему вымер дом Флинтов из Каменного Холма? Отчего дом Талли никогда не был королевским? Правда ли у Гарта была зелёная рука?       Сегодня он решил читать про себя, «как вы, Ваша Милость». Эйгон наблюдал. Геймон время от времени беззвучно шевелил губами, но сразу же спохватывался, продолжая уже крепко их сомкнув. Его глаза медленно переходили со строки на строку, возвращались обратно и проделывали тот же путь. В покоях было прохладно, тихо, и, Эйгон признал, хорошо. Сейчас Геймон закончит страницу, перескажет, что прочитал, переспросит, что не понял или чему не поверил, и продолжит.       В двери постучали. Эйгон и Геймон одновременно вздрогнули.       — Леди Бейла и Рейна, Ваша Милость, — объявил гвардеец.       Они вошли улыбаясь. Даром что близнецы, улыбались они по-разному: Бейла – широко, с зубами, вызывающе, Рейна – без зубов, нежно, с ямочками на щеках.       — Мы зашли пожелать вам доброго дня, Ваша Милость, — Рейна присела в поклоне, — перед нашим выходом в город.       Разумеется, как это он мог забыть? Бейлу и Рейну тоже любили в Королевской Гавани. Неудивительно. Они красивы. Одна из них плюющая на приличия, лихая и бесстрашная, другая грациозная, мягкая и благовоспитанная.       — Если, конечно, Вы не хотите присоединиться к нам, — Бейла качнула головой в сторону дверей.       — Нет, — ответил Эйгон мгновенно.       Он не хотел выходить в город. Он слышал, что творилось на улицах, когда люди подняли бунт и его мать была вынуждена бежать. Он видел толпу из окна Красного Замка. Он представлял, что случилось с теми, кто оказался среди разгневанных горожан, просыпаясь по ночам на чужом судне со слезами на глазах.       Бейла пожала плечами.       — Как вам будет угодно, — она бросила оценивающий взгляд на Геймона. — Зачем ему книга?       Геймон нерешительно отступил от увесистого тома «Истории».       — Он учится читать.       — Его Милость меня учит, — пискнул мальчик.       Рейна, до этого молчавшая, наклонила голову набок, и на её румяных щеках вновь появились ямочки.       — Это так чудесно! Вы воистину добры, Ваша Милость.       Бейла фыркнула.       — Зачем ему читать?       — Потому что я хочу, чтобы он умел.       На мгновение в покоях вновь воцарилась тишина. Бейла обернулась к сестре, Рейна едва заметно приподняла бровь – Эйгон выучил этот её жест. Одно мгновение – и Рейна снова была прекрасной, улыбающейся леди.       — Простите Бейлу, Ваша Милость. Прямота всегда была ей присуща, но не всегда её красила. Надеемся, ваш…       — Виночерпий, — подсказал Геймон.       — … виночерпий будет примером для всех.       Эйгон кивнул.       Ни одна из них не шевельнулась, чтобы уйти.       — Вы были сегодня на Совете? — спросила Бейла.       — Да.       — И что же говорят ваши регенты? Что-то интересное?       Эйгон её не понял.       — Интересное?       — Что-нибудь занятное. О нас с сестрой, например?       Он заметил, как Рейна, кротко разглядывавшая гобелен на стене, замерла.       — Нет, я… — Эйгон мысленно распутывал узел, в который завязалась нить сегодняшней встречи. Ни слова о них, ни намёка, — я ничего подобного не припоминаю.       Бейла – она, в отличие от сестры, так и не села – усмехнулась.       — Жаль. Может быть, вам стоит приглашать на заседания нас с Рейной, чтобы мы знали, что происходит вокруг? Мы могли бы всё запоминать, всё замечать, помогать вам, когда вы затрудняетесь.       Эйгон смотрел на неё, ожидая, что она скажет что-то ещё или пошутит, но Бейла смотрела в ответ и молчала.       Если долго на что-то смотреть, можно заметить больше.       Он смотрел достаточно долго, чтобы заметить, как в глазах Бейлы за завесой озорства и беззастенчивости что-то прячется, но не успел разглядеть, что именно.       — Нам пора, Ваша Милость, — Рейна, поднявшись, разгладила ткань пурпурного платья.       — Да, нам пора, Ваша Милость, — Бейла поклонилась. Глубоко, по всем правилам этикета.       — Отдыхайте, у вас был трудный день, — Рейна поцеловала его в лоб перед уходом, и всё, о чём он мог думать, был слабый запах дракона, въевшийся в пурпурный бархат.       Ложка заскребла о посуду. Эйгон обернулся: Геймон, успевший подобраться к столу, тщетно выискивал в блюде остатки супа. Он всегда был голодным, сколько ни корми.       — Сходим на кухню?       Круглое лицо Геймона засияло радостью.       Обычно кухня была самой шумной частью замка, где, помимо супов и молока, всегда кипела жизнь, однако сегодня почти пустовала. Дородная седая кухарка резала картофель, изредка поглядывая на жарившихся на вертеле куропаток. В углу рядом с бочкой дремал рыжий поварёнок, а вместе с ним и чёрная кошка. Геймон, наверняка знавший их имена, бежал впереди, и первым оказался в этой сокровищнице лука, мяса, чеснока, сыра и колбас. Эйгон вошёл следом и остановился как вкопанный. За простым деревянным столом спиной к нему сидела девушка, невысокая, в платье цвета спелого апельсина с чёрным кружевом, с образцовой осанкой. Когда она повернулась, Эйгон узнал в ней леди Лейгуд, а за ней…       Джейхейра. Даже мысленно он не мог назвать её своей королевой или женой. Джейхейра сидела рядом со своей фрейлиной, теперь не скрывавшей её.       Геймон, ничуть не смущаясь её присутствия, подбежал к столу и уселся напротив. Эйгон остался стоять, пропустив мимо ушей приветствие кухарки. Леди Ханна, однако, кухаркой не была, и отделаться от неё было не так просто.       — Ваша Милость! — она всплеснула руками. — Как приятно видеть вас здесь!       Он смотрел на Джейхейру. Джейхейра тоже смотрела, пристально, не моргая, будто сквозь. Эйгон почувствовал, как по спине пробежал холодок, и опустил взгляд. В руках у неё была медовая коврижка.       — Да… и мне вас, леди Лейгуд.       Он заставил себя подойти, остановился, поравнявшись с Геймоном, который сидя был с ним одного роста.       — Что вы делаете здесь?       — Её Милость проголодалась. Она так мало ест обычной еды, бедняжка, ещё не отошла от того завтрака, но сладости ей нравятся.       — Мне тоже! — Геймон улыбнулся.       Бледные ресницы Джейхейры дрогнули. Она встрепенулась. Эйгон отметил, что пряди её волос – по одной у каждого виска – вьются. Они, кажется, не вились так тогда, в день их свадьбы. Они были прямыми. Или нет? Может, он не рассмотрел?       Медленно, не говоря ни слова, Джейхейра отломила от своей коврижки кусок и протянула Геймону. Царапины на её руках уже не были так видны. Наверняка помогли мази Манкана.       Геймон удивлённо хлопал глазами.       — Мне? — Спросил он нерешительно, вдруг оробев.       Джейхейра кивнула.       Геймон несмело поднёс коврижку ко рту, наблюдая за ней. Джейхейра откусила немного от собственной. Он тоже откусил – далеко не немного.       — Спасибо! — с набитым ртом он едва мог говорить.       — Спасибо, моя королева, — подсказала Ханна Лейгуд. — Это королева Джейхейра. Ваша Милость, не хотите и супругу предложить сладость?       Эйгон больно скрутил указательный палец у себя за спиной. Не нужно ему никаких сладостей. Она сама не хочет ему ничего предлагать. Неужели настолько трудно понять? Она даже смотрит не на него – на Геймона.       Смотрит по-другому. Геймона Джейхейра видит. Не просто видит – разглядывает. Эйгон следил за движением её глаз, которые были такими же бледными, как волосы. Они прошли от макушки до подбородка, и в их уголках появились крошечные морщинки. Она думала или вспоминала. А губы у неё как были искусанными, так и остались.       — Как вам погода, Ваша Милость? — Леди Лейгуд, обращаясь к нему, видимо решила, что должна спасти их всех от молчания.       — Хорошая.       Джейхейра сидела смирно, не болтая ногами.       — Мне кажется, чересчур прохладно.       — Мне нравится прохлада.       На ней не было короны.       — А я привыкла к теплу.       Джейхейра не предложила ему медовую коврижку. Она не отводила взгляд от Геймона, болтающего ногами.       Чёрная кошка успела проснуться. Горделиво, по-хозяйски пошла вдоль кухни, привлечённая запахом жареного мяса. Джейхейра вдруг постучала пальцем по столу, и кошка обернулась. Недолго думая, подбежала, запрыгнула на скамью, уткнулась лбом ей в грудь.       — О, это Ночь. Королева очень её любит.       Ночь, очевидно, тоже любила королеву, потому что довольно замурчала под ласковой рукой Джейхейры, гладящей блестящую шерсть.       — Хочу к себе.       Она сказала это так тихо, что леди Ханна не расслышала.       — Что, простите?       — Хочу в мои покои, — чуть громче повторила Джейхейра.       Кошку она взяла на руки, и Ночь удобно устроилась, положив голову ей на плечо.       — Попрощайтесь с королём, Ваша Милость.       Эйгон снова больно выкрутил палец.       Джейхейра удостоила его коротким взглядом и таким же коротким реверансом, который вышел у неё безукоризненным.       — Хотите? — Геймон протянул ему коврижку.       — Не хочу, ешь.       Тем же вечером к нему заглянул Тиланд Ланнистер. Они выпили воды – сир Тиланд сказал, что вина за свою прежнюю жизнь он успел напиться, и теперь пил только воду. Десница не носил капюшон здесь, в королевских покоях, по просьбе короля. Эйгон знал, как выглядит его лицо, и не пугался. Старался не пугаться. Он заставлял себя учиться смотреть и не отворачиваться, не вздрагивать, не морщиться. Страшнее смерти матери он всё равно ничего не увидит.       — Известно ли вам, Ваша Милость, что многие из ваших регентов считают вас неразумным ребёнком? — спросил Тиланд, грея руки над огнём, который всё же зажгли, но, к счастью, только в одном очаге.       Эйгон нахмурился.       — И кто же?       — Почти все, если быть честным. Вам одиннадцать.       — Я не хотел быть королём.       — Однако вы король, — стул скрипнул, когда Ланнистер без золотых кудрей и зелёных глаз повернулся к нему. — А я волей богов ваш десница. Так позвольте дать вам один совет: научитесь ставить под сомнение всё, что вам говорят при дворе. Ищите правды сами.       — И даже вашу верность я должен ставить под сомнение? — Эйгон думал, что застанет сира Тиланда врасплох, но тот лишь улыбнулся.       — Простите за дерзость, Ваша Милость, но по моему приказу вдовствующая королева Алисента сейчас заключена под стражу и по моему приказу были отменены налоги, доставлявшие всем большие неудобства. Я убедил вас в своей верности один раз, когда присягал. Пусть теперь за меня говорят мои поступки.       Эйгон опустил глаза, чувствуя, как к лицу прилила краска. Стоило бы почаще следить за языком, подумал он с досадой.       — Извините меня, сир. Я не хотел вас обидеть.       Десница махнул рукой.       — О, вы нисколько меня не обидели, Ваша Милость. Двор до сих пор шепчется обо мне, что, я уверен, долго не прекратится. Я потерял глаза, уши, ногти и то, что ниже пояса. Думаю, немного резких фраз выдержать я способен.       Эйгон, не зная, как на это ответить, кивнул.       Когда Тиланд Ланнистер засобирался уходить, он достал из глубокого кармана плаща свёрток.       — Возьмите это. Подарите королеве. Я слышал, она любит кукол.       Эйгон вытаращился. Кукла была красивой: голова из воска, лицо искусно расписанное, волосы из, кажется, шерсти, а на теле простое лазурное платье, кроем похожее на те, что носили сейчас при дворе дамы.       — Не возьму, — слова выскочили из него прежде, чем он смог себя остановить и придумать более вежливый отказ.       Десница вздохнул.       — Вы боитесь королеву, Ваша Милость?       — Не боюсь! Просто не возьму. Я не хочу ей ничего дарить! Она глупая! И никогда не вырастет!       Он сам не знал, почему вдруг так разгневался. Злость смешалась с испугом. Эйгон отвернулся, переводя дыхание, сжимая и разжимая кулаки, хотя сир Тиланд не мог его видеть.       — Когда вдовствующая королева сказала Джейхейре перерезать вам горло, девочка разрыдалась, помните? Её не могли успокоить несколько часов, понадобились даже маковое молоко и холодный компресс. А ведь многие при дворе называли её семенем узурпатора. Гнилым семенем. Сейчас её называют дурочкой. Люди говорят и будут говорить, Ваша Милость, но вы помните мой совет, — десница положил свёрток с куклой на стол у очага. — Оставьте у себя. Может, вы всё-таки передумаете.