То, что на душе

Первая ночь после возвращения стала самой длинной в жизни Хэ Сюаня. Ши Цинсюань уснул почти сразу, вымотанный до предела. Этот день отнял все силы, что копились в его теле долгие месяцы заточения в воспоминании. Хэ Сюань сидел рядом, не в силах лечь или закрыть глаза, боясь, что если отвернется хоть на секунду, то снова увидит перед собой пустую оболочку. Где-то за полночь Ши Цинсюань забеспокоился во сне. Его лицо исказилось, руки сжались в кулаки, дыхание стало частым и поверхностным. — Хэ-сюн… — прошептал он. — Пожалуйста… Дагэ… Хэ Сюань наклонился ближе, коснулся его плеча. — Тише, я здесь. Ши Цинсюань не просыпался. Его голос стал громче, в нем зазвучали слезы: — Гэ, отпусти меня! Я не могу больше… — Ши Цинсюань! — Хэ Сюань схватил его за плечи, встряхнул. — Проснись, это сон! Ветерок распахнул глаза с криком, который застрял в горле и вышел только хриплым всхлипом. Он смотрел на Хэ Сюаня, не узнавая, мечась в пространстве между сном и явью, и в его расширенных зрачках все еще плескался тот ужас кошмара, из которого он только что вырвался. — Тише, тише, — Хэ Сюань прижал его к себе, чувствуя, как колотится сердце под кожей. — Я здесь. Ши Цинсюань дрожал крупной дрожью, вцепившись в его одежду, пряча лицо в плечо, и каждый вздох давался ему с трудом. — Мне снился ты… с мечом в руке, — прошептал он глухо, и голос его срывался. — А потом воспоминание, крутящееся по кругу. Я боялся, что сейчас открою глаза и снова увижу мой дом. Хэ Сюань гладил его по спине, чувствуя, как постепенно утихает дрожь. — Не отпускай меня, Хэ-сюн, — Ши Цинсюань поднял лицо, мокрое от слез, и посмотрел на него с такой мольбой, что у Хэ Сюаня сердце разрывалось на части. — Пожалуйста, я боюсь, что я снова провалюсь в кошмар. — Хорошо, я не отпущу, — Хэ Сюань поцеловал его в лоб. — Даже если ты сам захочешь уйти, я тебя не отпущу. Ты понял? Ши Цинсюань кивнул, все еще всхлипывая, и снова уткнулся лицом в его плечо. Утром Ши Цинсюань заговорил о том, что было в воспоминании. Они сидели на берегу, глядя на светящиеся водоросли. Цинсюань закутался в меха, хотя было не холодно, просто ему нужно было чувствовать защиту. — Там было красиво, — сказал он тихо. — Дом, моя мама, ее пирожки. Дагэ улыбался, все было как в детстве. Хэ Сюань молчал, слушая. — А потом я заметил, что дни повторяются. Брат стоит в дверях каждое утро и говорит одно и то же. Он замолчал, глядя на свои руки. — Потом я услышал тебя, Хэ-сюн. Ши Цинсюань повернулся к нему. В зеленых глазах блестели слезы. — Ты говорил… про рыбу. Про свою семью. И я осознал, что есть, тот кому я нужен. Хэ Сюань сглотнул ком в горле. — Я думал, ты не слышишь. — Слышал. Ты был моей надеждой в том сладком воспоминании. Он помолчал, и в тишине повисло невысказанное. — Но я помню и другое, — сказал Ши Цинсюань тихо. — Я помню, как ты поднял меч. Как голова моего брата отделилась от тела. Хэ Сюань замер, чувствуя, как внутри все сжимается. — Я всегда буду помнить. Это воспоминание тоже не стереть. Самое страшное, если я вдруг провалюсь в это воспоминание. — Я ненавижу его, — сказал Хэ Сюань глухо. — Твоего брата. За то, что украл мою судьбу. За то, что запер тебя. Я ненавижу его и буду ненавидеть. — Я знаю. — сказал Ши Цинсюань без злости, в его голосе звучала только усталость. Он поднял на Хэ Сюаня глаза, полные такой боли, что у того сердце разрывалось. — Но сердцу плевать на мысли. Сердце помнит, как он учил меня плавать. Как защищал от обидчиков. Как заботился. Хэ Сюань молчал. — Я ничего не прошу. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь любить брата. Можешь просто быть. Я приму все. — сказал он наконец. Ши Цинсюань смотрел на него, и в этом взгляде смешивалось столько всего: боль утраты, благодарность за спасение, вина перед братом, тяга к этому человеку, который убил его брата. — Я не знаю, как к тебе относиться, — прошептал он. — И я не могу выбрать. Не могу решить, какое из этих чувств правильное. - Ши Цинсюань горько усмехнулся. — Может это самое страшное. Ши Цинсюань взял его руку в свои ладони. Холодные пальцы переплелись с теплыми. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что не требуешь выбора. За то, что принимаешь меня запутанным. Хэ Сюань притянул его к себе и обнял. Через несколько дней Ши Цинсюань впервые вышел к большой воде. Они дошли до самого края берега, туда, где заканчивалась земля и начиналась толща воды, отделяющая владения Черновода от остального мира. — Хочу посмотреть на себя — попросил Ветерок. — Я год не видел своего лица. Хэ Сюань кивнул и подвел его к спокойной глади у скал, где вода была, как зеркало. Ши Цинсюань наклонился и замер. Из воды на него смотрел похудевший и бледный он сам, с темными кругами под глазами. А за его спиной, в отражении, стоял Ши Уду. Ветерок застыл, не в силах отвести взгляд. Брат смотрел на него из-за плеча. — Ты видишь это? — прошептал Ши Цинсюань, боясь обернуться. — Вижу что? — спросил Хэ Сюань всмотриваясь в отражение. — За мной? Никого? — Цинсюань, там никого, отражаются только скалы и я. Ши Цинсюань смотрел в воду. Ши Уду стоял на месте, не исчезая. — Я вижу брата, — сказал он тихо. Хэ Сюань шагнул ближе. Встал прямо за спиной Ши Цинсюаня, обнял его со спины, положил подбородок на плечо. — Не забывай своего брата, — сказал он тихо. — Я не буду просить тебя выбирать. Тень Ши Уду дрогнула, поблекла, но не исчезла. — Он сказал, что я никогда не буду принадлежать тебе до конца, — прошептал Ши Цинсюань. — Пусть говорит, что хочет, — ответил Хэ Сюань. — Мне не нужно, чтобы ты принадлежал мне. Мне нужно, чтобы ты жил в любом месте, с любыми людьми. Ши Цинсюань закрыл глаза и откинулся на его грудь. Месяц спустя жизнь вошла в колею. Ши Цинсюань даже начал помогать по хозяйству, готовить еду, следить за порядком в жилище. Хэ Сюань смотрел на него и не мог наглядеться на то, как тот улыбается, как хмурится, как заправляет прядь волос за ухо, как возится с тканями, пытаясь сделать их дом еще уютнее. Иногда Ши Цинсюань застывал посреди дела, глядя в пустоту. По ночам они спали рядом. Ши Цинсюань все еще видел кошмары, просыпался с криком, и тогда Хэ Сюань обнимал его и шептал что-то тихое, пока дрожь не проходила. Иногда после кошмаров Ветерок долго смотрел на него, будто пытаясь понять, кто перед ним: спаситель или убийца.