То, что на душе

Первое, что почувствовал Ши Цинсюань, был запах маминых пирожков с капустой, которые она пекла по воскресеньям. Он открыл глаза. Над ним был знакомый потолок с трещиной в углу, которую отец все собирался заделать. Солнечные лучи пробивались сквозь окна, рисуя на полу золотистые дорожки. — А-Цин, вставай, соня! Голос. Такой знакомый, что сердце защемило от боли и счастья одновременно. Ши Цинсюань сел на постели и увидел в дверях Ши Уду. Молодого и улыбающегося, каким он был в детстве. — Гэ? — голос сорвался, не желая верить. — Что застыл? Иди есть, пока не остыло. Мама напекла твоих любимых пирожков. Ши Цинсюань встал и пошел за ним, как завороженный. За окном светило солнце, в доме пахло едой, брат улыбался. Они сели за стол и мама поставила перед ним тарелку с пирожками и погладила по голове. — Ешь, А-Цин. Ты такой худенький. Пирожки были горячими, вкусными, такими, какими он помнил их из самого счастливого детства. «Как же хорошо, — думал он, жуя. — Как же давно я не был так счастлив». Второй день начался так же. Тот же запах. Те же пирожки. Те же слова брата в дверях. — А-Цин, вставай, соня! Ши Цинсюань сел на постели и посмотрел на Ши Уду. Тот стоял в той же позе, с той же улыбкой, говорил теми же словами. — Гэ, — сказал Ши Цинсюань осторожно. — А помнишь, как мы вчера ходили на речку? — Что застыл? Иди есть, пока не остыло, — ответил Ши Уду, будто не слыша вопроса. — Гэ, ты слышишь меня? — Мама напекла твоих любимых пирожков. Ши Цинсюань замер, а сердце пропустило удар. — Гэ… — А-Цин, вставай, соня! Слова повторились, с той же интонацией. Ши Цинсюань медленно встал и подошел к брату. — Гэ, — прошептал он. — Ты… ты не настоящий? — Что застыл? Иди есть, пока не остыло. Ши Цинсюань отшатнулся и выбежал из дома. За порогом было поле, по которому они бегали в детстве. Ши Цинсюань побежал, сам не зная куда, просто прочь от этого дома. Он долго бежал, а когда остановился и оглянулся, дом стоял в десяти шагах позади. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет… Он побежал снова. Пока не упал без сил. Поднял голову — дом стоял рядом. — А-Цин, — раздался голос за спиной. Ши Цинсюань обернулся. Ши Уду стоял в дверях и улыбался. — Иди есть, пока не остыло. Сколько это продолжалось, Ши Цинсюань не знал. Дни слились в бесконечную череду одинаковых рассветов, одинаковых пирожков, одинаковых улыбок. Иногда он сидел на крыльце и смотрел на небо. Облака двигались по кругу, возвращаясь на те же места. — Гэ, — сказал он однажды, когда брат сел рядом. — Я знаю, что это сон. Ши Уду повернулся к нему. Улыбка медленно сползла с его лица, и впервые Ши Цинсюань увидел в его глазах что-то настоящее. — Это не сон, А-Цин. Это наше с тобой воспоминание. — Ты… Так ты настоящий? — Ши Цинсюань смотрел на него, боясь поверить. — Я это я. Тот, кто любит тебя больше всего на свете, кто никогда не даст тебя в обиду. — Где мы? — Внутри моей памяти. Я спрятал тебя здесь, чтобы он тебя не достал. — Кто? — Хэ Сюань. Имя упало между ними как камень в воду. Ши Цинсюань почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Хэ Сюань. — Он убил тебя… — сказал Ши Цинсюань тихо. — Да. — И теперь ты держишь меня здесь, чтобы? — Чтобы защитить тебя. Чтобы ты был в безопасности. Чтобы он не причинил тебе боль. Ши Цинсюань смотрел на брата, который заботился о нем и защищал его всегда. — Гэ, — сказал он наконец. — Это тюрьма. — Это спасение. — Нет, и ты это понимаешь. Ши Уду молчал. — Я хочу уйти. — Нельзя. — Я хочу домой. — Ты дома. Ши Цинсюань закрыл глаза. А когда открыл их, брата рядом не было. Только пустое крыльцо, бесконечное поле и дом, из которого нет выхода. На третий… или триста третий… день он услышал голос. Ши Цинсюань лежал на своей кровати и смотрел в потолок, когда вдруг услышал голос где-то далеко. Голос был глухим, но узнаваемым. — …никогда не думал, что буду кого-то кормить с ложечки… Ши Цинсюань резко сел, прислушиваясь. — …ты просто лежишь и дышишь, и я схожу с ума от этого дыхания… Хэ Сюань. Это был Хэ Сюань! — Ты здесь? — закричал Ши Цинсюань в пустоту. — Ты меня слышишь?! — … Ты вообще ничего не знаешь. Ты просто лежишь и дышишь… Голос то приближался, то удалялся, словно ветер носил его сквозь стены. Ши Цинсюань заметался по комнате, пытаясь найти источник звука, но голос шел отовсюду и ниоткуда одновременно. — Я здесь! — кричал он. — Я слышу тебя! Я здесь! — …а я схожу с ума, потому что это единственное доказательство того, что ты еще существуешь… — Я здесь! Услышь меня! Голос затих и Ши Цинсюань упал на колени посреди комнаты и разрыдался. Но теперь он знал, что там, снаружи, был тот, кто говорил с ним. Кто ждет его. После этого он научился слушать. Каждый день, сквозь стены пробивался голос Хэ Сюаня. Он говорил о еде, о воде, о рыбе. Иногда он рассказывал о своей семье. Иногда просто молчал, и тогда Ши Цинсюань слышал только его дыхание. — Твой брат забрал у меня все, — говорил Хэ Сюань однажды. — А ты просто оказался рядом. И теперь я не знаю, что с этим делать. — Я не знаю, виноват ли ты. Не знаю, можно ли тебя ненавидеть. Не знаю, можно ли… Он замолкал, и Ши Цинсюань кричал в пустоту: — Можно! Можно все! Только не уходи! Не замолкай! Но Хэ Сюань не слышал его. Иногда Ши Цинсюань видел сны. Короткие вспышки реальности, там он видел себя, лежащего на кровати. Видел Хэ Сюаня, сидящего рядом. Видел, как тот гладит его по голове, как поправляет одеяло, как говорит что-то тихое, чего он не мог разобрать. Ши Уду чувствовал, что брат ускользает. С каждым днем Ши Цинсюань все меньше времени проводил в их общем мире, все больше прислушиваясь к голосу. — А-Цин, — сказал он однажды, садясь рядом. — Ты должен остаться здесь. — Почему? — Потому что там опасно. Там тот, кто убил меня. — Он убил тебя, потому что ты виноват в этом. Ты поменял наши с ним судьбы! — Я сделал это ради тебя. — Я не просил. Ши Уду замер. В его глазах мелькнула то ли боль, то ли гнев. — Ты не понимаешь. Я все делал для тебя. Чтобы ты жил хорошо. Чтобы ты был счастлив! Чтобы у тебя было все! — Я не хотел этого. Я не хотел, чтобы кто-то страдал ради меня. Это — он обвел рукой все вокруг, — не жизнь. Ши Уду встал. Лицо его исказилось и впервые Ши Цинсюань видел брата таким. Не улыбающимся и заботливым, а испуганным и злым. — Ты не уйдешь. Я не отпущу тебя. — Я не твоя вещь. — Ты мой брат и моя семья. Ши Цинсюань смотрел на него и видел перед собой не старшего брата, который защищал его в детстве. Он видел отголосок страха брата, который создал этот мир, чтобы оставить его здесь. — Дагэ, — сказал он тихо. — Я люблю тебя. Ты мой брат, и я всегда буду любить тебя. Но я не могу жить в твоей памяти. Я хочу жить своей жизнью. Ши Уду молчал. По его щеке текла слеза, первая за все время, что они были здесь. — Я не отпущу тебя, — прошептал он. — Ты должен. Ши Цинсюань встал и пошел к дому. На пороге он обернулся. — Я буду помнить тебя, гэ. С этого дня стены воспоминания начали рушиться. Ши Цинсюань чувствовал, что мир вокруг терял четкость, краски блекли, звуки становились приглушенными. Ши Уду пытался удержать воспоминания, но они расползались, как песок под пальцами. — Не уходи, — шептал он, сидя на крыльце. — Не оставляй меня одного. — Ты не будешь один, — отвечал Ши Цинсюань. — Ты всегда будешь в моей памяти и в моем сердце. В последний день Ши Уду подошел к нему: — А-Цин, — сказал он. — Я люблю тебя. Прости меня за все. — Я знаю, дагэ. Ши Цинсюань обнял брата в последний раз. Тело Ши Уду таяло в его руках. — Прощай, гэ. — Прощай, А-Цин. Ши Цинсюань летел сквозь тьму. Сколько же времени прошло с того дня? Он почувствовал чьи-то руки, и открыл глаза. Над ним было измученное лицо, с красными глазами. Лицо, голос которого слышал сквозь стены воспоминания Ши Уду. — Ты… так похудел, — прошептал Ветерок. — Тебя никто не кормит тебя, пока меня нет? Хэ Сюань замер. А потом рухнул на него, сжимая в объятиях, не веря. — Я здесь, — шептал Ши Цинсюань, гладя его по голове. — Я вернулся. Я слышал тебя, каждый день. А в глубине сознания прошелестел тихий голос: «Я всегда буду здесь, в твоей памяти. Ты никогда не будешь принадлежать ему до конца, А-Цин.». Ши Цинсюань зажмурился на секунду, а потом открыл глаза и посмотрел на Хэ Сюаня. Хэ Сюань уткнулся лицом в его плечо и молчал. Ему не нужно было слов, этого было достаточно.