Мир на острие кинжала.

Вечерний воздух Стамбула был густо пропитан ароматом цветущего жасмина и терпкой солью Мраморного моря. Хюррем сидела в саду, отрешенно наблюдая, как рабыни суетятся, подготавливая покои для новой фаворитки. Раньше эта картина отозвалась бы в её сердце острым уколом кинжала, вызвав бурю гнева, но сегодня она лишь задумчиво поправила тяжелое кольцо с изумрудом на пальце. ​— Ты выглядишь слишком спокойной для той, чьего льва сегодня укрощает другая, — Махидевран тихо присела на мраморную скамью рядом, и шелк её платья едва слышно зашуршал о камень. ​— Махидевран, не нужно колкостей, — Хюррем перевела на неё мягкий, лишенный прежней искры вражды взгляд. — Посмотри вокруг. Мы подарили Султану прекрасных шехзаде, мы окружены роскошью и ни в чём не нуждаемся. Теперь наше призвание это благотворительность, возведение мечетей и забота о будущем. С этими обычаями давно пора было смириться... и я, кажется, наконец встала на этот путь. ​Хюррем огляделась. Сад дышал весной: тонкие ветви деревьев были усыпаны крошечными, похожими на жемчуг цветами, а в воздухе застыла благословенная тишина. О такой жизни без криков, страха и вечного ожидания удара в спину она когда-то не смела и мечтать. ​Махидевран едва заметно кивнула. Её тоже истощила эта многолетняя война, выжегшая душу дотла. Ей больше не хотелось рыдать в пустых покоях, считая минуты до рассвета. Глядя на Хюррем, она вдруг поймала себя на мысли, которой раньше боялась: она всегда видела в ней врага, но втайне восхищалась её острым умом и тем, как ловко эта женщина сумела подчинить себе саму судьбу. ​— Хюррем, ты права… Мне следовало отдавать все силы воспитанию и обучению Мустафы, а не растрачивать жизнь на бесконечные интриги против тебя, — голос Махидевран дрогнул, но она не отвела взгляда. — Прости меня за всё. За ту отраву в твоём блюде, за каждое проклятие, сорвавшееся с моих губ. Но скажи мне честно… что ты думаешь о престоле? Мы боремся за это. Мустафа должен возглавить империю. ​Хюррем тяжело вздохнула, чувствуя, как внутри ворохнулся старый, въедливый страх. Каждое слово Махидевран отдавалось эхом в её душе. Она слишком долго жила в ужасе за жизнь своих детей, зная, что закон Фатиха не щадит никого. Но глядя в полные усталости глаза бывшей соперницы, она вдруг поняла: вражда это тупик. ​«Если я приму правила этого мира, если вместо стен я построю мосты… возможно, клинок палача никогда не коснется их шей», — пронеслось в её мыслях. ​— Мы обе знаем, Махидевран, что этот вопрос — самое острое лезвие в империи, — тихо ответила Хюррем, глядя на то, как последние лучи солнца тонут в Босфоре. — Но если мы перестанем быть врагами, если наши сыновья станут братьями не только по крови, но и по духу… возможно, мы сможем изменить саму судьбу. Если мы договоримся сейчас, здесь, под этим небом мы спасем их всех. Махидевран прерывисто вздохнула, и по её лицу пронеслась тень, словно облако закрыло луну. В её мире, выстроенном из строгих правил и вековых традиций, никогда не было места сомнению. Мысль о том, что Мустафа может не взойти на престол, казалась ей не просто невозможной, она была святотатством. ​Она крепче сжала пальцы, чувствуя холод мраморной скамьи. Для неё всё было предельно ясно: Мустафа старший, он первый плод любви Султана, его гордость и законный наследник. В её представлении корона уже невидимым венцом сияла над головой сына, и любое иное будущее виделось ей лишь в кровавых тонах. ​— Хюррем... — голос Махидевран стал суше, в нём прорезались прежние властные нотки, — ты говоришь о мире, но забываешь о порядке. Мустафа первенец. Династия держится на старшинстве. Я никогда не позволяла себе даже мысли о том, что на трон взойдет кто-то другой. Ведь если не он... то что ждет его? Шелковый шнурок? ​Она повернулась к Хюррем, и в её глазах застыл немой вопрос: готова ли та признать право Мустафы, чтобы сохранить жизнь своим сыновьям, или её «мир» это лишь искусная ловушка? — Сейчас на престоле мира восседает наш повелитель, Султан Сулейман Хазрет Лери, — голос Хюррем зазвучал ровно и чисто, как звон серебряного колокольчика. — Дарует ему Аллах долгие, благословенные годы жизни и здравия. Пока солнце его величия освещает этот дворец, нам не пристало делить то, что принадлежит лишь ему одному. ​Она подняла глаза к темнеющему небу, где зажглись первые звезды, и на её губах заиграла едва заметная, печальная улыбка. ​— Я верю всем сердцем: когда придет час, и наш Сулейман предстанет перед Всевышним, мы не окажемся по разные стороны баррикад. Если в наших душах воцарится истинный покой, мы сумеем отыскать верный путь для наших детей. Путь, который не будет окроплен кровью братьев. ​Махидевран замолчала, пораженная этой простой и в то же время великой истиной. Хюррем больше не говорила о власти, она говорила о вечности.