Мир на острие кинжала.

Махидевран вошла в свои покои, и тяжёлые двери, обитые бархатом, отсекли её от остального мира. Она медленно подошла к окну, за которым Стамбул уже погружался в густые синие сумерки. В голове набатом отдавался голос Хюррем. ​«Неужели это правда? — Махидевран коснулась ладонью прохладного камня подоконника. — Неужели эта бесконечная, изнуряющая война, выпившая все мои слезы, действительно окончена?» ​Она закрыла глаза, пытаясь представить утро, в котором ей не нужно будет ждать удара в спину или плести новые сети интриг. Мысль о мире казалась ей чем-то запретным, почти невозможным. Ей так отчаянно хотелось просто вдохнуть полной грудью, не чувствуя привычного сжатия в груди от страха за Мустафу. ​Но главный вопрос, словно яд, терзал её сердце: кем она станет теперь? Неужели её ждет судьба Гюльфем, тихой тени, живущей воспоминаниями о былом величии? Или же… Махидевран затаила дыхание. Если Сулейман увидит, что в её глазах больше нет ненависти к его любимой Хюррем, если он перестанет видеть в ней угрозу для своего счастья, сможет ли он снова посмотреть на неё с той нежностью, что была в Манисе? Возможно ли, что, обретя покой, она вернет себе и мужчину, которого когда-то называла своим миром? ​Она взглянула на свое отражение. Насколько искренна Хюррем? И насколько сама Махидевран готова открыть сердце той, кого ещё вчера хотела стереть с лица земли? В покои вихрем влетела Гюльшах, её лицо пылало от негодования. ​— Госпожа! Сквозь решетку окна я видела немыслимое... Вы сидели на одной скамье и говорили с этой подлой змеёй! О чём она шептала вам? Снова сыпала угрозами? Снова оскорбляла ваше величие? ​Махидевран на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как этот визгливый голос режет слух. Раньше слова Гюльшах казались ей преданностью, но теперь она видела правду: её служанка лишь подливала масла в тлеющий огонь вражды, не давая ему угаснуть. Столько лет тихой, спокойной жизни были принесены в жертву этой пустой ненависти. ​— Гюльшах, замолчи! — голос Махидевран прозвучал не громко, но так властно, что служанка осеклась на полуслове. — Я устала. Устала от яда, который ты вливаешь в мои уши каждый день. Завтра же я поговорю с Валиде султан. Тебе подыщут достойного мужа, и ты навсегда покинешь этот дворец. Так будет лучше для всех. ​Гюльшах в ужасе рухнула на колени, хватая госпожу за подол платья. ​— Госпожа, пощадите! Моя жизнь — это служение вам! Чем я прогневала вас? Что я сказала не так? Не прогоняйте, умоляю! ​Махидевран мягко, но решительно высвободила ткань из её дрожащих рук и посмотрела на служанку сверху вниз. В её взгляде не было злости, а только бесконечная усталость. ​— Нет, Гюльшах. Решение принято. Тебе пора смириться со своей судьбой... точно так же, как смирилась я. ​— Госпожа... — в голосе служанки еще дрожала призрачная, жалкая надежда, но она разбилась о ледяное спокойствие султанши. ​— Уходи, — тихо, но бесповоротно отрезала Махидевран. ​Гюльшах подняла голову и в последний раз взглянула на ту, кому преданно и слепо служила долгие годы. В этом взгляде была и немая мольба, и глубокое недоумение. Она поняла: шанса больше нет. Стены этого дворца, ставшие ей домом, скоро навсегда закроются за её спиной. «Что же такого прошептала ей эта славянка? — лихорадочно соображала Гюльшах. — Каким ядом Хюррем опоила разум моей госпожи, что та решила отречься от своей тени?» ​Она попятилась к выходу, пятная ковер горькими слезами, и покинула покои, в которые ей не суждено было вернуться. Гюльшах шла по бесконечным золоченым коридорам Топкапы, не разбирая дороги и не замечая лиц тех, кто попадался ей навстречу. Весь её мир, выстроенный на интригах и чужой ненависти, рассыпался в прах. Она не знала, что ждет её за воротами дворца, и эта неизвестность пугала её больше, чем сама смерть. Махидевран осталась одна. В покоях воцарилась непривычная, почти оглушительная тишина, которую больше не нарушал ядовитый шепот Гюльшах. Мустафа остался во дворце Хатидже султан, и эта ночь обещала быть одинокой, но на удивление спокойной. ​Она присела на край тахты, медленно расплетая тяжелые косы. Махидевран ловила себя на забытом, трепетном чувстве, которое последний раз навещало её бесконечно давно в Манисе. Там, где воздух был чище, а любовь Сулеймана казалась вечной. Там не нужно было ежесекундно плести интриги и с содроганием ждать, какую беду принесет завтрашний рассвет. ​«Неужели я совершила ошибку? — пронеслось в мыслях. — А вдруг это лишь новая, еще более изощренная ловушка Хюррем?» ​Махидевран замерла, вглядываясь в колышущееся пламя свечи. Но перед глазами стояло лицо Хасеки, не искаженное злобой, а непривычно мягкое. Хюррем говорила спокойно, без тени торжества, и в её голосе звенела убедительность, которую невозможно сыграть. И Махидевран… она поверила. Впервые за долгие годы ненависть отступила, оставив после себя лишь усталость и робкую надежду.