Мир на острие кинжала.

Гюль-ага, первым делом заглянув на кухню к Шекеру-аге, передал строжайшие поручения Валиде: стол в саду должен был ломиться от лучших яств, а любимые блюда каждой из трех султанш — стоять во главе трапезы. Убедившись, что повара уже суетятся над котлами, ага поспешил к своей любимой Хасеки. ​Со стуком он вошел в роскошные покои Хюррем. Комнаты были наполнены мягким светом и окутаны густыми восточными ароматами дамасской розы и терпкого мускуса. Гюль-ага склонился в глубоком поклоне. ​— Наилюбимейшая госпожа, я исполнил волю Валиде по вашей грядущей трапезе в саду, — начал он, и его глаза хитро блеснули. — Но у меня есть для вас еще одна весть, слаще любого меда. Гюльшах отдают замуж в далекий Трабзон! Её наконец-то убирают из дворца. Однако расскажите мне, сердце мое не на месте… Неужели это правда? Вы действительно разделите хлеб с Махидевран? Я так переживаю за вас, не задумали ли они дурного. ​Хюррем медленно обернулась. На её губах играла спокойная, мудрая улыбка — не та хищная усмешка, к которой привык гарем, а светлая и умиротворенная. ​— Знаешь, Гюль-ага, я всё обдумала, — начала она, поправляя складки своего шелкового платья. — Я в лучшем положении, чем кто-либо. Меня любит Султан, правитель мира. Я подарила ему прекрасных Шехзаде и дочь. Мне не на что жаловаться. Я не впаду в немилость, если покорно склоню голову. Напротив — Сулейман увидит во мне смирение и воспылает новым чувством. А даже если и нет… я не проиграю битву, в которой просто не собираюсь участвовать. ​Гюль-ага замер, пораженный глубиной этих слов. Он привык, что его госпожа — это пламя, сжигающее врагов. Но теперь перед ним стояла женщина, обретшая истинную силу в покое. ​— Наимудрейшая госпожа… — прошептал он, и его душа наполнилась восторгом. — Я так рад это слышать! Если во дворец придет мир вашими молитвами, всё вокруг зацветет. Неужели и Махидевран-султан приняла ваши слова? ​— Махидевран точно так же, как и я, устала от теней и яда, — ответила Хюррем, глядя в сторону залитого солнцем окна. — Она тоже хочет лишь мира, спокойствия и безопасности для своего сына. ​Гюль-ага просиял. Давно в Топкапы не было такого чувства легкости. Он тут же развернулся и снова направился на кухню, теперь ему не терпелось рассказать всем, что времена раздоров окончены и во дворце наступает благодать. «Тихий рай», — крутилось у него в голове, пока он шел по коридорам. ​К Гюль-аге, чье лицо все еще сияло от недавнего разговора с Хюррем, быстрыми шагами подошел настороженный Сюмбюль. Его брови были сдвинуты к переносице, а в руках он нервно теребил края своих широких рукавов. ​— Сюмбююююль! — нараспев протянул Гюль-ага, едва не пустившись в пляс прямо в коридоре. ​— Тихо ты, безумный! — грозно осадил его евнух, оглядываясь по сторонам. — Тебе бы всё шутки шутить, а у меня голова кругом от этих новых рабынь. Почти все уже смирились со своей долей, поняли, какое счастье им выпало — служить самому Падишаху. Но есть одна... русская девчонка. Она словно одержима шайтаном! К лекарям не подпускает, дерзит калфам, кричит на весь гарем. Мне страшно выпускать её из темницы, мы заперли её там, пока не решили, что делать. Она же весь замок разнесет, если ей дать волю! ​Гюль-ага глубоко вздохнул и поправил свой кафтан. Он знал подход к таким строптивицам. За годы службы он видел сотни разбитых сердец и сумел усмирить немало бунтующих душ. Многие из тех, кто когда-то кричал о свободе, теперь смиренно служили во дворце или стали примерными женами высокопоставленных чинов, вспоминая наставления аги с благодарностью. ​Он слегка улыбнулся, и в его глазах блеснула уверенность опытного наставника. ​— Оставь это мне, Сюмбюль, — мягко произнес он. — Я найду слова, которые откроют это запертое сердце. ​И Гюль-ага, насвистывая нехитрый мотив, направился в сторону сырых подвалов — туда, куда в Топкапы отправляли тех, чей дух был слишком горд для золотой клетки. ​ Гюль-ага медленно прошел вглубь сырой камеры, шурша дорогим кафтаном. Он остановился в паре шагов от девушки, сложив руки на животе, и принялся изучать её холодным, оценивающим взглядом. Она была действительно хороша: высокая, статная, с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, в которых застыло небо её далекой родины. Даже в лохмотьях и гневе она выглядела как породистая кобылица. ​— Убей меня! — сорвалась она на крик, вжимаясь спиной в холодную стену. — Я не подчинюсь! Слышишь? Никогда! ​— Не кричи, строптивая! — отрезал Гюль-ага, и его голос, обычно вкрадчивый, прозвучал твердо, как сталь. — Ты думаешь, твои крики здесь кого-то пугают? В этих стенах кричали сотни таких, как ты. И где они теперь? Кто-то кормит рыб в Босфоре, а кто-то... кто-то правит этим миром. ​Он подошел чуть ближе и понизил голос до доверительного шепота: ​— Ты кричишь «убей», потому что боишься. Но посмотри на себя. С такой красотой и гордостью ты хочешь просто сгнить в этой яме? Здесь, в Топкапы, у женщины есть два пути: стать пеплом под ногами господ или самой стать огнем. Ты ведь из тех земель, где зимы долгие, а люди крепкие, верно? Там, откуда ты пришла, одна девушка тоже кричала. Тоже кусала руки агам и проклинала этот дворец. Знаешь, как её зовут теперь? Хюррем Султан. ​Гюль-ага заметил, как девушка на мгновение замерла, а её яростный взгляд наполнился тенью сомнения. ​— Она — Хасеки. Жена Повелителя мира. Каждое её слово — закон. Она не просто выжила, она победила. И сегодня она, вместе с Махидевран-султан, будет обедать в саду, решая судьбы таких, как ты. Если ты умрешь сейчас — о тебе забудут через час. Если ты замолчишь и научишься слушать — завтра ты сможешь носить шелка, от которых слепит глаза, и приказывать тем, перед кем сейчас дрожишь. Разве твоя мать растила тебя для того, чтобы ты закончила жизнь в темнице, так и не показав миру свою силу? ​Он выдержал паузу, видя, как бунтарка судорожно выдохнула, а её плечи чуть опустились. ​— Подумай, красавица. Смирение здесь — это не слабость. Это кинжал, который ты прячешь в складках платья, пока не придет время нанести удар. Ну так что? Будешь и дальше пугать крыс своим визгом, или выйдешь на свет и попробуешь стать госпожой? Гюль-ага вышел из сырого подземелья, поправляя кафтан с таким видом, будто только что заключил мирный договор с целой империей. У входа, прислонившись к холодной стене и нервно грызя край своего длинного рукава, его ждал Сюмбюль-ага. Завидев соперника, Сюмбюль тут же выпрямился, сузив глаза от недоверия. ​— Ну что? — прошипел Сюмбюль, заглядывая Гюль-аге за спину. — Живой? Или она всё-таки откусила тебе ухо, как обещала? ​Гюль-ага самодовольно расправил плечи и одарил Сюмбюля лучезарной улыбкой. — Готовь хамам, Сюмбюль-ага! И масел не жалей, самых пахучих. Наша строптивая красавица решила, что шелка ей пойдут больше, чем эти мокрые камни. Она готова принять судьбу. ​Сюмбюль замер, его лицо вытянулось от изумления. Он всплеснул руками, едва не задев Гюль-агу широким рукавом. — Как?! Как тебе это удается, о шайтан в расшитом кафтане?! — Сюмбюль возмущенно зацокал языком. — Я перед ней и так, и эдак, калфы ей розги сулили, а ты зашел — и она уже в хамам просится? Ты точно её заколдовал, Гюль-ага. Признавайся, какое зелье подлил? ​Гюль-ага лишь хитро прищурился. Он знал, что его сила не в магии, а в добром слове и умении слушать. Он искренне любил этих бедных девушек, попавших в золотую клетку. Кого-то он баловал сказками на ночь, кого-то смешил остротами, а кому-то, как Татьяне, давал горькое, но действенное лекарство — правду. И наложницы отвечали ему взаимностью: кто лишним акче, кто засахаренным миндалем, а кто и преданным взглядом. ​— Сила слова, Сюмбюльчик, сила слова! — Гюль-ага похлопал раздосадованного агу по плечу. — Пока ты кричал, я пел. Пока ты грозил темницей, я обещал дворец. Иди уже, распорядись насчет мыла и чистых простыней. У нас теперь дел невпроворот — нужно из этого дикого терновника сделать розу, достойную взгляда Повелителя. ​Сюмбюль что-то проворчал себе под нос про «несносных выскочек», но спорить не стал — результат был налицо. Гюль-ага же, довольный собой, направился к выходу на свет, благодаря Всевышнего за свою долю. Он обожал своё место в гареме, обожал интриги, но больше всего — свою госпожу Хюррем, ради которой был готов усмирить хоть тысячу таких Татьян.