Взаимная клетка.

Билли застыл в тени дверного проема, исподлобья наблюдая за тем, как Джек неспешно поправляет воротник, готовясь к встрече с Элли. В комнате неподвижно висел запах пыли и старого, рассохшегося дерева, но от Джека уже веяло чем-то чужим. Свежестью и предвкушением. Билли чувствовал, как внутри него закипает темная, неконтролируемая ярость. Ему до боли хотелось содрать с него эту вызывающе чистую рубашку, запереть входную дверь на все засовы и заставить его слушать, как в этой гробовой тишине бьется сердце самого дома — или его собственное, такое же загнанное, злое и израненное. Сегодня Джек выглядел иначе. Он был безупречно чист, словно в нем не осталось и следа от той вечной грязи и копоти, в которой они варились изо дня в день. Там, за порогом, его ждала она: олицетворение всего, чего Билли был лишён. Билли проводил его тяжелым, свинцовым взглядом. В углу Джейн крепко держала маленького Сэма за руку, словно пытаясь удержать их общую реальность от распада. Перед уходом Джек бросил короткий, не терпящий возражений приказ: не покидать двор. Это было главное, незыблемое правило их поместья, ведь именно эти границы охраняли их тайны, но для Билли они в этот миг стали стенами клетки. — Не держи на него зла, — Джейн первой нарушила тягучую тишину, не сводя глаз с младшего брата. Билли медленно перевел на нее взгляд, подмечая, как она характерно надула губы и как сильно ее тонкие, бледные пальцы сжимают ладошку Сэма. В ее голосе слышалось то вечное смирение, которое Билли ненавидел больше всего на свете. — Ему ведь тоже тяжело, — тихо добавила она, словно оправдывая право Джека на глоток чистого воздуха. — А нам, думаешь, легко? — огрызнулся Билли, резко отводя взгляд. Он никогда не понимал, почему Джейн росла такой уступчивой, слепо принимая любые правила как должное. Для него ее спокойствие казалось медленной смертью. Она лишь тяжело вздохнула, не став спорить, и вышла на задний двор. Билли, ведомый неприкаянной злостью, последовал за ней. Высоко в небе застыло беспощадное июльское солнце; стоял самый разгар летнего дня, когда воздух вибрирует от зноя. Билли наблюдал, как сестра потянулась за плетёной корзиной, готовая заняться привычным делом, заключавшимся в сборе спелых ягод. Сэм крутился рядом, отвлекая её внимание на себя. В этот миг Билли словно очнулся от резкой, колючей мысли, внезапно прошившей его сознание: Джек ушел, он достаточно далеко, а Джейн слишком занята ягодами и ребенком, чтобы заметить что-то вокруг. Эта мимолетная чужая невнимательность открывала перед ним манящую пустоту. И в этой пустоте внутри него неодолимо поднялась волна странного, пугающего любопытства. Ему захотелось повторить путь брата: увидеть огромный, пахнущий свободой мир за пределами их пыльных границ и прикоснуться к тому, что всегда находилось под строжайшим запретом. Билли решительно вышел на задний двор, щурясь от полуденного солнца. Он направился к сараю, стараясь придать своим движениям привычную будничность, и взял топор, тяжесть которого приятно отрезвляла. — Я в лес, — бросил он через плечо, не глядя на сестру. — Деревьев навалю, дров нарубить надо. Он старался, чтобы голос звучал твердо, но внутри всё дрожало от предвкушения и страха. Джейн не была глупой. Билли всегда знал, что за её молчанием и надутыми губами скрывается острый, проницательный ум. Просто она, в отличие от него, никогда не выставляла правду напоказ, боясь, что их хрупкий, выстроенный на лжи мир окончательно рухнет под её тяжестью. Она даже не подняла головы от куста малины, лишь её пальцы на мгновение замерли среди зеленой листвы. — Билли, будь осторожен, — тихо произнесла она, и в этом тоне было слишком много понимания. — Возвращайся скорее. Если Джек придет и не застанет тебя... он будет очень рассержен. Билли замер, пораженный её проницательностью. Она знала. Знала, что топор лишь повод, а настоящий его путь лежит далеко за пределы их двора. Он лишь сжал губы в тонкую, побелевшую линию, чувствуя, как в груди колючим пламенем вспыхивает стыд. Ему стало совестно за эту неуклюжую попытку обмануть сестру, которая видела его насквозь. — Спасибо, Джейн, — глухо отозвался он. Голос подвёл его, сорвавшись на шепот. Это было больше, чем благодарность за предупреждение. Это было признание их общей тайны. Билли покрепче перехватил топорище и, не оборачиваясь, зашагал в сторону лесной тени, чувствуя, как с каждым шагом за спиной остается всё то, что он привык называть домом. Билли прошел вглубь зарослей и, едва скрывшись из виду, с резким звуком бросил топор прямо в густую, высокую траву. Острое лезвие исчезло в зелени, и в ту же секунду ему почудилось, будто за спиной раздался невозможный, хриплый голос самого дома. Старое дерево скрипело, шептало проклятия, умоляло вернуться. Поместье не хотело его отпускать, оно цеплялось за его щиколотки колючим кустарником, дышало в затылок затхлой сыростью подвалов. Его охватил суеверный ужас. Он боялся, что если сейчас обернется, то увидит, как вытянулся и исказился силуэт этого проклятого места, как дом, подобно огромному пауку, тянет к нему свои тени-лапы. Превозмогая оцепенение в ногах, он упрямо бежал, пока деревья наконец не расступились. Мост вырос перед ним внезапно. Длинный, бесконечно далекий, он застыл над рекой, словно тонкая нить, связывающая их проклятый дом с остальным миром. Билли знал: за этим мостом лежал путь к дому Элли. А еще дальше — манящие огни города, гул магистралей, незнакомые люди и тот далекий, сияющий мир, о котором он прежде только мечтал, разглядывая глянцевые страницы старых журналов. Он замер у самого края настила, всматриваясь в старые доски моста, которые сейчас казались ему зыбкой границей между жизнью и смертью. Всего один шаг отделял его от того, чтобы навсегда перестать быть послушным Билли, которого Джек запирал на замок в четырех стенах. В виски до боли забился голос Джека, зазвучавший так отчетливо, словно тот стоял прямо за спиной. В памяти всплывали его вечные, выжженные в самом сознании предупреждения о том, что внешний мир смертельно опасен, жесток и фальшив, а люди за рекой только и ждут момента, чтобы разрушить их семью. Джек годами клеймил всё, что находилось за их порогом, самыми мерзкими словами, упрямо рисуя в их головах картину грязной выгребной ямы, доверху наполненной хищниками. Но Билли уже видел человека из этого опасного мира, он знал Элли. И она не была ни злой, ни пугающей, а казалась просто другой. Живой, пахнущей ветром и чем-то совершенно иным, чего в их пыльном поместье никогда не водилось. И если сам Джек так отчаянно тянулся к ней, напрочь забывая о собственных запретах, значит, мир вокруг не так уж плох. Билли оставалось только отчаянно надеяться на это ради самого себя и ради того невозможного будущего, которое он так мечтал увидеть своими глазами. Преодолев дрожь в коленях, он сорвался на бег, оставляя позади скрипучие доски моста. Дом Элли возник перед ним внезапно, окруженный кольцом низких деревьев, и от его вида веяло подозрительной, пугающей пустотой. Окна смотрели на Билли слепыми пятнами. Значит, они всё-таки ушли. Сбежали куда-то вдвоем, туда, где их никто не побеспокоит. В его памяти мгновенно всплыла та сцена на пляже с жарким солнцем, шумом прибоя и Джеком, склонившимся над обнаженной шеей Элли. Тогда Билли замер, не в силах отвести взгляд от этой чужой близости, а теперь горькая догадка обожгла его изнутри. Неужели прямо сейчас, пока он рискует абсолютно всем, Джек делает с ней то же самое? Он судорожно тряхнул головой, пытаясь физически выбить из мыслей тошнотворную картинку того, чем они могли заниматься в эту самую минуту в глубине пустых комнат или в тени высокой травы. Он резко развернулся и почти бегом бросился прочь, прочь к городу. Чем ближе он подходил к первым городским постройкам, тем плотнее и тяжелее становился воздух, буквально вибрируя от гула далеких голосов и звонкого смеха. Эти чужие, незнакомые звуки обрушились на него со всех сторон, окончательно вытесняя из головы удушливое, затхлое молчание их поместья. Мир за чертой леса оказался настолько огромным и ослепительным, что у Билли мгновенно закружилась голова. Отовсюду доносился ритмичный грохот незнакомой музыки, рев автомобильных моторов и резкий запах бензина, перемешанный с ароматами сладкой выпечки и дешевых духов. Все вокруг двигалось с сумасшедшей скоростью. Билли во все глаза смотрел на юношей и детей, которые с дикими криками носились прямо по мостовой, размахивая яркими атласными лентами и пригоршнями бросая в толпу пестрые конфеты в шуршащих обертках. Повсюду мелькали красивые, неприлично открытые лица. Молодые девушки в легких коротких платьях громко смеялись и держали парней за руки, не скрываясь ни от кого. Когда одна из них, белокурая красавица с сияющим, дерзким взглядом, открыто улыбнулась ему прямо в лицо, Билли непроизвольно отпрянул назад и мгновенно отвел глаза. Эта пугающая, незнакомая ему прямота обжигала сильнее солнца, заставляя его чувствовать себя дикарем, случайно вырвавшимся из клетки. Но толпа не дала ему спрятаться. Смеющиеся девчонки мгновенно подхватили его за локти, завлекая в безумный вихрь уличного танца, и потащили за собой в самый центр праздничного хаоса. Мимо них, кутаясь в длинные темные плащи, старались поскорее проскользнуть хмурые старики, чьи сухие, серые лица казались Билли уродливыми осколками его прошлой жизни. Здесь же всё дышало свободой, безудержным летом и юностью. Девушки, переговариваясь, плели венки из свежих полевых цветов, и один из них, густо пахнущий медом и пыльцой, лихо нахлобучили прямо ему на голову. И впервые в жизни Билли смеялся. Он хохотал до боли в груди, веселился и танцевал так неистово, что из головы разом выветрилось всё то, что мучило его годами. Исчез проклятый дом с его вечно скрипучими половицами, забылся Джек со своей тяжелой, удушающей опекой, отступил образ вечно печальной Джейн и даже чертова Элли больше не терзала его мысли. Напрочь исчезли все обязанности, безвозвратно испарились былые запреты. В руки ему сунули яблоко в карамели, вызывающе яркое, липкое и сладкое. Билли жадно ел его, слизывая глазурь и чувствуя на языке вкус настоящего, не отравленного домашней пылью лета. Так, в счастливом полузабытьи, пронеслось почти всё время праздника. Когда вечерние тени начали удлиняться, он, воровато оглядываясь и стараясь не привлекать к себе внимания, прихватил чей-то оставленный у обочины велосипед. Тот был явно маловат, да и Билли совсем не умел на нем ездить, но панический страх перед неизбежным возвращением гнал его вперед. Он постоянно падал на разбитой грунтовой дороге, сдирая колени в кровь, но упрямо поднимался и снова крутил педали, пока наконец не добрался до моста. Там он без сожаления бросил бесполезную железку в придорожные кусты. Перед тем как сделать шаг на деревянный настил, Билли в последний раз оглянулся на дом Элли, в окне которого уже горел одинокий, тусклый свет лампы. Плохо это было или хорошо, встретился там Джек с ней или нет, у него уже попросту не оставалось сил на лишние раздумья. Он снова сорвался на бег. Сердце колотилось где-то в самом горле, когда он на ходу подхватил брошенный в траве топор. Солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь узкую кровавую полосу заката, а в окнах их дома горел свет, который сейчас казался Билли зловещим. Он аккуратно опустил топор у косяка и, стараясь даже не дышать, бесшумно проскользнул внутрь. Джейн встретила его прямо в прихожей. Она выглядела бледной, измученной, а в её широко раскрытых глазах плескался такой сильный испуг, что Билли похолодел. Не говоря ни слова, сестра метнулась к нему, отчаянным движением сорвала с его головы праздничный цветочный венок и поспешно спрятала его за спину. — Он уже… — начала она срывающимся шепотом, но так и не успела закончить. Из глубины темного коридора раздался низкий, вибрирующий от скрытой угрозы голос Джека: — Он уже что, Джейн? Брат с сестрой мгновенно застыли, не в силах даже пошевелиться от парализующего страха. Джек не двигался, он просто стоял в густой тени, медленно и тщательно изучая лицо Билли, словно читал на нем подробную карту сегодняшнего побега. Его тяжелый, пронзительный взгляд скользнул по растрепанным волосам парня, задержался на сбитом, прерывистом дыхании и наконец остановился на липком следе карамели у самого уголка губ. — Джейн, — негромко произнес он, по-прежнему не отрывая тяжелого взгляда от Билли. — Забирай Сэма и иди наверх. Ложитесь спать. Джейн вздрогнула, её пальцы еще крепче сжали сорванный венок, но она не посмела возразить. Она лишь бросила на Билли короткий, полный отчаяния взгляд и, подхватив сонного ребенка, поспешно скрылась на лестнице. Когда скрип половиц над головой окончательно стих, тишина в прихожей стала почти осязаемой. Теперь друг против друга стояли неподвижный Джек, веками олицетворявший незыблемый закон этого дома, и Билли, всё еще пахнущий дорожной пылью, карамелью и чужим, запретным праздником. Джек не кричал. Он больше всего на свете боялся стать похожим на их отца, поэтому ярость в нем всегда переплавлялась в ледяное, удушливое спокойствие. На его губах появилась та самая мягкая, изматывающая улыбка, от которой Билли всегда становилось не по себе. — Послушай, Билли... Я знаю, ты взрослеешь. Тебе хочется быть как все, гулять, видеть мир, но... — Но что? — резко перебил Билли, не давая брату закончить привычную лекцию. Разбитые при падении с велосипеда колени нестерпимо ныли, содранный локтями асфальт горел огнем, но накопленная за годы обида сейчас была куда сильнее любой телесной боли. Джек прикрыл глаза и тяжело вздохнул, словно на его плечи в этот миг давил весь этот старый дом со всеми его прогнившими стропилами и страшными тайнами. — Подожди всего полгода, — тихо, почти умоляюще произнес он. — Мне исполнится двадцать один. Я стану полноправным опекуном, и мы уедем отсюда. Навсегда. Мы станем жить как нормальная семья и... Его взгляд мучительно медленно опустился на губы брата, на застывший липкий след карамели. — ...и будем есть яблоки в глазури, и плести венки, и, конечно, танцевать с другими людьми. Столько, сколько захочешь. Билли сделал резкий шаг вперед, придвинувшись к брату почти вплотную. Ему не нужны были обещания призрачного светлого будущего, ему требовалась правда здесь и сейчас, в этой душной, пропахшей сыростью и плесенью прихожей. — Тогда почему ты сам не ждешь? — его голос задрожал от сдерживаемой ярости и горькой обиды. — Ты ведь уходишь туда, во внешний мир, каждый божий день. Ты не боишься, что тебя поймают или о нас узнают. И ты там, за мостом, занимаешься совсем другими вещами. Наверняка ты там не только яблоки ешь и танцуешь. Джек замер. Мягкая улыбка не исчезла с его лица, но внезапно стала какой-то застывшей, восковой, словно маска на покойнике. Он мгновенно понял, на что именно намекает Билли. В памяти обоих одновременно вспыхнул тот душный день на пляже с соленым ветром, криками чаек и глубокими тенями за скалами, где Джек склонялся к Элли, будучи абсолютно уверенным, что за ними никто не наблюдает. Джек сделал полшага вперед и мягко, но непреклонно нажал на плечи брата, заставляя его отступить вглубь комнаты и осесть на старый продавленный диван. — Чего тебе не хватает, Билли? — голос Джека по-прежнему оставался тихим, но в нем отчетливо прорезались стальные, опасные нотки. — Ты понятия не имеешь, через какой ад я прошел, чтобы у нас вообще была эта крыша над головой. Но из всего, что я делаю ради нашей семьи, ты замечаешь только то, что я провожу время с Элли. Напускное, святошное спокойствие брата ударило Билли сильнее пощечины. — Мы прошли через всё вместе, Джек. Не ты один, — выплюнул он, чувствуя, как уродливые стены дома начинают физически давить на его грудную клетку. Этот дом действительно был их общим проклятием. Из-за него когда-то умерла мать, из-за него маленькому Сэму каждую ночь снились кошмары, и из-за него же Джек нашел себе эту девчонку, отыскав в ней единственный способ хоть ненадолго сбежать из их плена. Не давая Билли опомниться, Джек опустился на колени прямо перед диваном, намертво блокируя брата и запирая его в тесном пространстве между старой спинкой и собственным телом. — Хочешь быть на моем месте? — с вызовом спросил Джек, заглядывая ему прямо в глаза. — Держать Элли за руку? Гулять с ней по городу? Джек совершал роковую ошибку, судя по себе. Он искренне верил, что Билли рвется наружу ради этой девушки и той яркой жизни, которую она олицетворяла. Старший брат даже близко не понимал, что Билли на самом деле был нужен сам Джек. Весь. Без остатка. — Ты выходишь туда и приносишь на одежде запах моря и её духов, — севшим от ярости голосом проговорил Билли. — Ты смываешь с себя этот дом, Джек. А мы остаёмся здесь. Мы доедаем объедки твоей жизни, пока ты ждешь своего чёртового двадцатиоднолетия. Ладони Джека на коленях Билли заметно напряглись. Подростковые шорты Билли при сидении задрались, полностью обнажая свежие глубокие ссадины после падения с велосипеда. Джек, заметив эти раны, принялся медленно, почти машинально массировать кожу вокруг них, пытаясь то ли унять чужую боль, то ли усмирить свой собственный нарастающий гнев. В его глазах внезапно вспыхнуло что-то дикое, загнанное, то самое темное наследство их отца, которое они оба так отчаянно и старательно прятали от мира. Билли упорно молчал, но каждое прикосновение Джека отзывалось в нем далеко не просто физической болью от содранной кожи. Это было совершенно иное, пугающее чувство. Невыносимое, запретное тепло жгло его изнутри, пробираясь глубоко под кожу, в самую кровь. Когда пальцы брата, вопреки всякой логике и здравому смыслу, инстинктивно скользнули чуть выше по бедрам, Билли судорожно и резко свел колени вместе. Джек чувствовал, что стремительно падает в ловушку. Он отчетливо видел страх в глазах младшего брата, слышал его прерывистое дыхание и прекрасно понимал, что прямо сейчас переступает черту, за которой начинается настоящая бездна. Но неподъемная тяжесть этого дома, их вечная изоляция и эта болезненная, выматывающая ревность Билли непреодолимо толкали его вперед. Джек упрямо подался навстречу. Его ладонь не остановилась, он властно и жестко развел согнутые колени брата в стороны, не позволяя ему отгородиться. Его пальцы скользнули еще выше, уверенно перехватывая контроль. Джек принялся медленно, почти гипнотически поглаживать внутреннюю сторону бедра Билли, выбирая места, где бледная кожа была особенно тонкой и горячей от подступившей лихорадки. Для Билли каждый угол гостиной в это мгновение превратился в огромный, влажный, немигающий глаз. Стены обступили его со всех сторон, медленно сжимая кольцо и напоминая о том, что этот дом всё видит. Он видел серую кожу умирающей матери, он видел, как Джек дрожащими руками сжигал окровавленную одежду в печи, он видел, как сам Билли по ночам до крови кусал край одеяла, подавляя всхлипы от невыносимого одиночества. Дом всегда оставался единственным немым зрителем его жизни, и именно поэтому Билли с детства привык быть невидимкой даже для самого себя. Он всегда мылся в ледяной воде за считанные секунды, отчаянно боясь лишний раз коснуться собственного тела, в страхе, что ладони запомнят изгиб бедер, а чуткие стены тут же нашепчут об этом Джейн. Но сейчас, под тяжелыми, собственническими ладонями брата, его тело совершило акт самого жестокого и непоправимого предательства. Джек медленно, почти механически опустил взгляд. Его ладонь всё еще тяжело покоилась на бедре Билли, глубоко вминая грубую серую ткань шорт в кожу, но теперь под этими пальцами отчетливо проступило то, что Билли годами пытался задавить глубоко внутри себя. Ткань натянулась, бесстыдно выдавая его живую, пульсирующую реакцию. Это внезапное возбуждение, возникшее так некстати, прямо во время их ожесточенной ссоры, вспыхнуло между братьями словно оскверняющий тишину крик. Билли почувствовал, как к лицу прилила краска, густая, болезненная, обжигающая уши и шею. Ему хотелось, чтобы прогнившие половицы прямо сейчас разверзлись под ним, поглощая его целиком, лишь бы не чувствовать, как Джек изучает это неоспоримое доказательство его неправильности. Всё его напускное бунтарство, вся злость на Элли в одно мгновение рассыпались в прах. Перед Джеком теперь сидел не колючий подросток, а оголенный нерв, чья самая постыдная тайна была выставлена на свет одинокой лампы. Джек не отстранился. Его брови едва заметно дрогнули, а в глубине зрачков промелькнуло что-то темное и узнаваемое. Это был тот самый голод, который проклятый дом годами взращивал в них обоих. Его хватка не ослабла, напротив, он словно пробовал на вкус это новое измерение их связи. — Вот оно как, Билли? — голос Джека стал еще тише, превратившись в едва различимый шелест на фоне вечного, утробного гула дома. — Ты говоришь, что хочешь во внешний мир, к тем людям на площади. Но твое тело знает правду. Твое тело не умеет лгать так, как ты. Джек не убрал руку. Вместо этого его большой палец, медленно и властно, очертил контур этого внезапного, твердого выступа под тонкой тканью. Билли крупно вздрогнул, прерывисто, со свистом втянул сквозь зубы воздух и снова попытался судорожно свести колени вместе. Но Джек намертво держал его бедра, заставляя парня оставаться полностью открытым для этих прикосновений. — Тебе не нужны они, Билли, — еще ближе склонился к нему Джек, обжигая шею своим дыханием. — Тебе нужно то, что есть только здесь. Внутри этого дома. Только то, что могу дать тебе я. Билли всхлипнул беззвучно, одними губами. Дом вокруг них в это мгновение казался живым, он начал пульсировать в унисон с его бешеным, колотящимся пульсом. Стены подались вперед, а тени в углах стали гуще, тяжелыми каплями сползая с потолка, словно эта зловещая тьма одобряла происходящее безумство. Авторитет брата в этот миг стал абсолютным, божественным и пугающим. Он был одновременно и палачом, выставившим позор Билли на свет одинокой лампы, и единственным спасителем, который не отвернулся от этой грязи, а принял её как должное. Джек чуть сильнее надавил ладонью, заставляя брата беспомощно выгнуться навстречу этой сладкой пытке. Взгляд его чистых голубых глаз, беспощадный и ледяной, окончательно пригвоздил Билли к месту. — Видишь? — прошептал Джек, и его пальцы совершили еще одно короткое, уверенное движение через ткань. — Дом видит тебя. Я вижу тебя. И нам обоим нравится то, что мы видим. Билли чувствовал, как горячая, едкая влага медленно скапливается под веками, полностью застилая взор. Тот яркий, огромный мир за окном с его безумными танцами, сладкой сахарной ватой и призрачной свободой теперь окончательно померк. В его сознании он безвозвратно обратился в далекое, недоступное воспоминание о чужой жизни, которой у него самого никогда не будет. Он накрыл ладонь Джека своей, и его пальцы, загрубевшие от тяжелой рукояти топора, мертвой хваткой впились в бледную кожу брата. В этом судорожном жесте крылась вся его внутренняя агония. Билли отчаянно хотел оттолкнуть этот пугающий соблазн, вышвырнуть Джека прочь, защитить последние хрупкие остатки своей тайны, но вместо этого лишь крепче, до боли, вжал чужую ладонь в собственное бедро. Это было его безмолвное, окончательное признание поражения. Он сам намертво приковал себя к этому прикосновению, не давая Джеку ни отстраниться, ни продолжить движение, и замер в самом эпицентре невыносимого, обжигающего чужого тепла. — Джек... — выдохнул Билли сбивчиво, почти умоляюще. — Хватит... я больше не могу... Джек лишь тихо улыбнулся, и в этом коротком, едва слышном звуке, прозвучавшем в мертвой тишине, не было издевки. В нем угадывалось только спокойное, пугающее принятие их надломленной природы, ведь для старшего брата всё происходящее не являлось грехом. Это было единственным доступным способом согреться в холодном, прожорливом чреве их дома. Его вторая рука, что до этого неподвижно покоилась на разбитом колене парня, начала свое неотвратимое движение вверх. Медленно, дюйм за дюймом, она скользила по внутренней стороне бедра, пока пальцы не достигли самого паха. Билли судорожно выгнулся в пояснице, его рот беспомощно приоткрылся, а из пересохшего горла вырвался глухой, надломленный хрип, в котором потонул так и неродившийся полноценный стон. Этот звук, полный жгучего, невыносимого стыда, эхом ударился о пустые стены гостиной. Билли отчаянно рванулся всем телом, его пальцы поверх чужой ладони напряглись до белизны в суставах. Дрожащим, сорвавшимся движением он попытался сместить руку Джека вниз, утянуть её обратно к колену, прочь от того самого места, которое сейчас выдавало его с потрохами. Он был сильным, по-настоящему, физически. Его плечи раздались от ежедневного изнурительного труда, а ладони покрылись грубыми мозолями от топорища и черенка лопаты. Он привык быть хребтом этого дома, опорой для Джейн и живым щитом для Сэма, безропотно деля с Джеком всё неподъемное бремя их затворнической жизни, словно они были супругами, связанными общим нерушимым долгом. Но здесь, на этом проклятом диване, вся его мужская сила таяла, как воск в пламени печи. Она оказалась абсолютно бесполезна против того невидимого авторитета, который Джек выстраивал годами. Джек не стал бороться с ним силой мышц. Он просто замер, позволяя Билли самому ощутить унизительную разницу между их хватками и понять всю тщетность своего сопротивления. А затем он подался вперед, сокращая расстояние до невозможного минимума, так что Билли почувствовал его горячее дыхание на своих губах, горький запах кофе и едва уловимый, жалящий аромат духов Элли. — Уильям, — шепот Джека прозвучал как смертный приговор, окончательно лишая его воли. — Убери руки. Это был ледяной приказ хозяина дома своему самому верному, но провинившемуся псу. Использование полного имени мгновенно выбило у Билли последнюю почву из-под ног. В этом сухом «Уильям» было зашифровано абсолютно всё. Напоминание о сыновнем долге, предсмертный хрип матери и жестокая истина о том, что без Джека сам Билли — никто. Лишь испуганный, потерянный в глухих лесах мальчишка, который не сможет выжить и дня без железной воли старшего брата. Его мужская гордость и сила, выкованная в лесу, беспрекословно подчинились этой тихой, вкрадчивой воле. Он позволил Джеку. Он всегда позволял ему, потому что в этом проклятом месте старший брат оставался единственным законом, а закон не оспаривают. Ему поклоняются, даже если он требует в жертву твою душу. Руки Билли медленно сползли вниз, бессильно упав на колючую обивку дивана раскрытыми ладонями вверх. Он остался полностью открытым, пугающе беззащитным перед братом. В его широко раскрытых, влажных глазах, застиранных подступающими слезами, плескалось такое отчаянное, детское смущение, что Билли до боли прикусил изнутри губу, лишь бы не разрыдаться от этого тотального позора. Его ресницы мелко дрожали, а взгляд, умоляющий и одновременно преданный, был неотрывно прикован к лицу Джека. Джек не спешил раздевать брата, ведь он прекрасно знал, что томительное ожидание и жгучий стыд ранят глубже любого физического действия. Его ладони, до этого казавшиеся почти нежными, внезапно превратились в стальные тиски. С резким, властным усилием Джек развел его бедра еще дальше в стороны, заставляя Билли хрипло вскрикнуть от неожиданного болезненного давления и собственной сокрушительной беспомощности. Билли попытался вновь свести колени и спрятаться, но Джек уже жестко вклинился между ними. Навалившись всем своим тяжелым телом, он намертво зафиксировал брата в этом постыдном, полностью открытом положении. — И много ты видел, Уильям? — голос Джека прозвучал вкрадчиво, с опасным, леденящим кровь холодком. Мысли путались, а перед глазами всё еще стоял недавний яркий праздник с его огнями и смехом. Но здесь, в душном полумраке гостиной, все те чужие образы казались страшным преступлением, за которое Джек прямо сейчас требовал от него полного отчета. Билли чувствовал, как грудная клетка брата тяжело вдавливается в его собственную, лишая возможности сделать нормальный вдох. — Я... я не понимаю... — выдохнул он, отчаянно пытаясь хоть немного отстраниться, но Джек лишь сильнее навалился на него, окончательно блокируя любой путь к отступлению. — Не прикидывайся дураком. Там, у дома Элли. Или на пляже. Ты ведь не просто мимо проходил, ты наблюдал. Билли судорожно сглотнул, чувствуя, как сердце колотится о ребра словно пойманная в силки птица. — Нет, лишь как вы обнимались и всё... — его голос окончательно сорвался, бесстыдно выдавая ту самую горькую ревность, которую он так тщетно пытался скрыть от брата. Джек коротко усмехнулся, будучи абсолютно уверенным в том, что брат лукавит, пряча за этим жалким смущением куда более глубокое, порочное любопытство. Его рука резко, без малейшего предупреждения переместилась к самому паху. Накрыв его тяжелой ладонью, Джек с силой вдавил серую ткань шорт в пульсирующую плоть. Билли судорожно выгнулся, с его губ сорвался задушенный, прерывистый стон. — Обманывать нехорошо, Уильям, — прошептал Джек прямо в его губы, обжигая их своим горячим дыханием с привкусом кофе. — Сначала ты нарушил главное правило дома, покинув двор, а теперь ты врешь мне в лицо. Ты ведь уже большой мальчик, верно? Билли всхлипнул, когда пальцы Джека начали грубо сжимать его через плотную ткань шорт. Это не было лаской, это было методичное, целенаправленное и властное наказание. Джек словно капля за каплей выжигал из его памяти вкус карамельного яблока, заменяя его этим болезненным, давящим ритмом. — Больших мальчиков наказывают по-другому, — продолжал он, жестко наращивая темп движений тяжелой ладони. — Их не ставят в угол. Им наглядно показывают, кому они принадлежат на самом деле. Билли беспомощно закинул голову назад, его пальцы до белизны в суставах впились в колючую обивку дивана. Проклятый дом зловеще скрипел над ними, словно подначивал Джека быть еще жестче, еще беспощаднее в этом извращенном наказании. — Я не вру! — выкрикнул он, и его голос, непривычно громкий для этих стен, отразился от высокого потолка. — Я видел только, как ты обнимал её... как прижимался к её шее на пляже! Я не мог больше смотреть! Я сбежал, потому что мне казалось, что я задыхаюсь... Вместо ожидаемой жалости в глазах Джека полыхнуло что-то дикое, жестокое. Он резко подался вперед и с силой впился зубами в основание чужой шеи, оставляя клеймящий, глубокий укус, собственнический и болезненный. От неожиданной вспышки боли Билли громко вскрикнул и беспомощно выгнулся дугой. Его руки, до этого бессильно лежавшие на обивке дивана, в едином порыве взметнулись вверх и в панике забарабанили по широкой спине Джека, тщетно пытаясь оттолкнуть его прочь. — Джек, остановись... умоляю... — простонал он, отчаянно пытаясь оттолкнуть тяжелую голову брата в сторону. — У стен есть уши... Джейн... она ведь может услышать... Сэм проснется... Билли охватил новый, удушающий виток панического ужаса. Для него этот дом оставался живым свидетелем и беспощадным судьей, который уже завтра утром посмотрит на него глазами сестры. Но Джек лишь глухо, утробно рыкнул прямо в его влажную от пота кожу. Вместо того чтобы замолчать и спрятаться, он начал двигать своей тяжелой ладонью еще резче, целенаправленно ломая чужое сопротивление и заставляя Билли издавать рваные, неприлично громкие звуки, которые гулким эхом разносились по всему первому этажу. Каждое новое движение брата выбивало из легких Билли воздух, превращая его мольбы в сплошной, плавящийся от стыда стон. — Пусть слушают, — выдохнул Джек, оторвавшись от его искусанной шеи лишь на короткое мгновение, чтобы тут же оставить на коже новый багровый след. — Пусть весь этот проклятый дом знает. Мне плевать на Джейн. Мне плевать на эти стены. Джек словно вколачивал в Билли осознание того, что в этом поместье нет и никогда не будет другой власти, кроме его собственной. Если дом пугал Билли до судорожной дрожи, если Джейн покорно пряталась от его вековых теней, то сам Джек являлся душой этого мрачного места. Он заправлял всем кошмаром, он единолично диктовал правила, и сейчас он капля за каплей выжигал в сознании Билли простую, страшную истину о том, что никакого спасения не существует. Билли крепко зажмурился, чувствуя, как его хваленая воля окончательно ломается под этим сокрушительным напором. Он перестал бороться со звуками собственного тела, позволяя сорвавшемуся голосу свободно лететь вверх по лестнице, в запертые комнаты и в саму глухую тьму Мэрроубон, безраздельно признавая над собой господство старшего брата. — Джек, больно... пожалуйста, медленнее... — сорванный всхлип Билли разрезал душный, застоявшийся воздух гостиной. Это была уже не ревность и не подростковый протест, а чистая, оголенная мольба ребенка, который заблудился в своей собственной темноте. Этот голос подействовал на Джека как ледяная вода. Он мгновенно замер. Его пальцы, только что безжалостно сминавшие плоть Билли, разом разжались, отпуская его. Тень дикого, наследного безумия в глубине его зрачков погасла, уступая место тяжелому, горькому осознанию. Джек судорожно выдохнул, бессильно прижимаясь лбом к плечу младшего брата, и его широкие плечи мелко, едва заметно задрожали. Весь его облик мгновенно смягчился, возвращаясь к привычной роли того самого заботливого старшего брата, который когда-то у постели умирающей матери обещал беречь их всех до конца. — Тише, Билли... Прости меня, — испуганно зашептал он, и теперь его ладони едва касались кожи брата, почти невесомо поглаживая места, где теперь наверняка останутся синяки. — Я не хотел, видит Бог. Я просто... я так сильно боялся, что ты уйдешь. Билли, вместо того чтобы оттолкнуть его, всем телом рванулся навстречу. Он крепко обхватил Джека руками, пальцами вцепляясь в грубую ткань его рубашки, и с силой прижал его голову к своей груди. Ему сейчас было абсолютно плевать на пульсирующую боль в искусанной шее и на гудящие, измученные мышцы бедер. В этом судорожном жесте крылась вся его окончательно сломленная воля. Он отчаянно прятал Джека от самого себя, от этого проклятого дома, от далекой Элли и от того самого чудовища, которое только что терзало его на этом диване. Они сидели в душном полумраке, сплетенные в один тугой, неразрывный узел. Билли отчетливо чувствовал, как бешено и тяжело колотится сердце Джека под его ладонью, и это на долю секунды давало ему хрупкую иллюзию власти, единственной, на которую он вообще был способен в этих стенах. Но вся иллюзия мнимого контроля окончательно рассыпалась в прах, едва только Билли почувствовал совершенно другое. Джек по-прежнему стоял на коленях между его разведенных бедер, продолжая тяжело наваливаться на него. И теперь, в этой тесной, почти болезненной близости, Билли с нарастающим ужасом ощутил через тонкую ткань шорт горячее, твердое и требовательное давление плоти брата. Джек не успокоился. Его тело вопреки всем словам продолжало заявлять свои полные права на Билли с той же первозданной яростью, что и минуту назад. Осмелев от собственного отчаяния, он едва заметно, почти неощутимо качнул бедрами, намеренно ведя внутренней стороной ноги по тому самому напряженному бугорку под плотной тканью строгих брюк брата. Этот мимолетный, грешный контакт мгновенно отозвался в телах обоих сокрушительной вспышкой тока. Джек судорожно, со свистом втянул сквозь зубы воздух, а его пальцы, до этого момента неподвижно лежавшие на талии Билли, с силой впились в его кожу. Ловушка окончательно захлопнулась. Теперь никакого пути назад не существовало, ведь Джек отчетливо почувствовал, что Билли не просто трусливо сдается под его напором. Младший брат сам осознанно идет ему навстречу. — Не уходи больше... — прошептал Билли прямо в рыжую макушку брата, и его сорвавшийся голос окончательно перешел на хрип. — Никогда больше не уходи к ней. Лучше бей меня, лучше запирай на все замки, только не оставляй меня здесь одного. Делай со мной всё, что хочешь, Джек. Слышишь? Всё, что хочешь. Джек на мгновение замер, и это затишье было подобно замаху перед сокрушительным ударом. Его ладони, до этого лежавшие на талии, внезапно соскользнули ниже, под самые бедра. Одним резким, мощным движением он приподнял брата на диване, заставляя его вплотную, без единого лишнего дюйма, впечататься пахом в свой собственный. Билли всхлипнул от этой невыносимой близости. Теперь между ними не осталось даже воздуха, только обжигающий пульс и жесткая ткань одежды. Джек с силой сжал его бедра, жадно тиская их, словно проверяя податливое тело на прочность. — Ты понимаешь, что ты мне позволяешь, Билли? — голос Джека, приглушенный и вибрирующий прямо у груди брата, прозвучал как рокот надвигающейся бури. — Понимаешь, что после этих слов я тебя из этого дома даже на шаг не выпущу? Ты сам подписываешь себе приговор. Он поднял голову, и в его небесных глазах, сильно потемневших от бушующего шторма внутри, Билли увидел то самое торжество, от которого кровь мгновенно застывала в жилах. Джек не ждал ответа, он отчетливо видел его в расширенных зрачках брата и в том, как тот непроизвольно еще крепче прижал его к себе, отчаянно ища опору в этом сокрушительном столкновении. Джек почувствовал, как по ногам Билли снова прошла едва заметная мелкая дрожь. Он сразу вспомнил, как в далеком детстве брат точно так же выдавал себя, ведь любая сильная эмоция, будь то парализующий страх или дикий восторг, мгновенно отзывалась в его теле. Мысль о том, что Уильям остался все таким же открытым, промелькнула в голове Джека, едва он услышал прерывистый, почти рваный выдох брата, который тот просто не сумел сдержать. Эта мгновенная, честная реакция организма всегда оставалась главной слабостью Билли, которую Джек за долгие годы изоляции научился читать гораздо лучше, чем любые слова. Джек ощутил острый укол растерянности. Как он мог вообще не замечать этого раньше, этих отчаянных взглядов, этой удушающей жажды. Ответ кольнул откуда-то из самой глубины. Он был слишком сильно занят тем, что лихорадочно возводил стены вокруг себя. Долгие годы ушли исключительно на то, чтобы жестоко подавлять собственное влечение к брату, душить его в самом зародыше, лишь бы никогда и ничем не подать виду. Он так старательно и глубоко прятал своего собственного зверя, что попросту ослеп к чужому. И теперь, несмотря на все незыблемые запреты и долгое, мучительное отрицание, они оба стояли здесь, окончательно и безвозвратно обнаженные друг перед другом. Джек по-прежнему оставался в кольце рук Билли, крепко прижимаясь к его вздымающейся груди, но его пальцы уже безошибочно нашли первую пуговицу на рубашке младшего брата. Он действовал нарочито медленно, почти благоговейно, лишая Билли одежды с той самой тихой нежностью, которая сейчас пугала парня гораздо сильнее недавней ярости. Пальцы Билли, всё еще мелко подрагивая от пережитого, глубоко зарылись в рыжую макушку Джека, осторожно оглаживая его крепкую, напряженную шею. — Ты тоже... не уходи, — прошептал Джек, и его голос, приглушенный тканью рубашки, вибрировал прямо у сердца Билли. — Здесь тебе будет намного лучше. Поверь мне, Билли. Джек знал это абсолютно наверняка. Он слишком хорошо видел огромный мир за мостом, жестокий, осуждающий и полный чужих правил, в которые его младший брат никогда не сумеет вписаться. Люди на тех сияющих площадях неизбежно презирают таких, как он, диких, надломленных, насквозь пахнущих старым деревом и семейным грехом. Там Билли навсегда остался бы несчастным изгоем, тогда как здесь, в их уединенном поместье, сам Джек являлся для него не просто старшим братом. Он был его единственным миром и его вечной защитой. Джек был готов пойти ради него на всё, готов был сделать так, чтобы Уильяму было хорошо, лишь бы тот больше никогда не переступал их порог. Ведь в конце концов они оставались одной кровью. Семьей. Его ладони мягко скользнули вверх по узкой талии Билли, медленно и чутко очерчивая каждое ребро, пока губы начали свой неторопливый путь в сторону, к левой стороне груди. Джек искал его сердце. Он хотел физически ощущать, как оно бьется под его губами, быстрое, загнанное, полностью и безраздельно принадлежащее только ему одному. Джек продолжал это медленное, почти сакральное восхождение по телу младшего брата. Его губы, влажные и горячие, оставили пылающий, влажный след на бледной коже, заставляя Билли всем телом чувствовать тяжелое, вибрирующее тепло чужого дыхания прямо над своей грудной клеткой. Сердце под этим напором колотилось так бешено и оглушительно, что этот стук, казалось, отзывался в самых зубах. Его внимание переключилось на затвердевший от прохлады прихожей и сильного возбуждения ареол. Джек накрыл ее губами, сначала лишь дразняще касаясь кончиком языка, а затем глубоко втягивая чувствительную плоть, пробуя ее на вкус. Билли заскулил тонко, надрывно, до предела выгибая спину навстречу этой невыносимой ласке. Его пальцы судорожно сжались на затылке брата, до боли вжимая его лицо в свою грудь. Джек неторопливо перешел ко второму соску, слегка зажимая его зубами и мягко потягивая, заставляя Билли буквально плавиться на этом продавленном диване. Этот оглушительный контраст между недавней грубостью и нынешней, почти болезненной нежностью окончательно выбивал из Билли последние остатки воли. Он отчетливо чувствовал, как каждое движение влажных губ брата мгновенно отзывается тянущим, тяжелым жаром где-то в самом низу живота. — Джек... — простонал он, окончательно теряя всякую связь с реальностью. Дом вокруг них замер, тяжелые тени застыли в углах, словно даже старые стены Мэрроубон прислушивались к этим рваным, влажным звукам. Джек оторвался от его груди и заглянул Билли прямо в карие, подернутые влагой глаза. — Видишь? — прошептал он, обжигая лицо брата своим дыханием. — Твое тело знает, кому оно принадлежит на самом деле. Тебе не нужно никуда бежать. Джек ни на секунду не прерывал своей мучительной пытки нежностью, но его ладонь медленно скользнула с талии ниже, нащупывая край серых шорт и плавно спускаясь к самому колену. Там, среди душного жара их сплетенных тел, свежая ссадина казалась чем-то абсолютно инородным. Запекшаяся кровь и въевшаяся дорожная пыль сухим, болезненным напоминанием кричали о совершенном проступке. Джек замер, полностью накрыв ушиб тяжелой ладонью. Его пальцы осторожно, почти невесомо обвели контур раны. Билли крупно вздрогнул и прерывисто выдохнул, когда острая боль от прикосновения к разбитой коже уродливо смешалась с остаточным, томительным трепетом в его груди. — Беглец... — прошептал Джек прямо в изгиб его шеи, и Билли почувствовал, как по всему телу новой волной прошла мелкая, неуправляемая дрожь. Джек медленно опустил лицо к его разбитому колену. Он бережно коснулся губами здоровой кожи рядом с ушибом, а затем, полностью игнорируя дорожную грязь и кровь, прижался языком к самой ссадине. Билли резко, со свистом зашипел сквозь зубы и рефлекторно дернул ногой от вспышки невыносимого, острого жжения, но хватка Джека на его голени оставалась по-настоящему железной, он не позволил младшему брату отстраниться ни на единый дюйм. Однако спустя несколько секунд острая боль сменилась чем-то совершенно иным. Шершавый, горячий язык Джека начал размеренно и мягко двигаться по коже, щекоча чувствительные, воспаленные края раны. Билли замер, его дыхание окончательно сбилось, а затем из груди вырвался звук, которого старые стены этого дома не слышали долгими годами. Билли рассмеялся. Это был искренний, чистый и звонкий смех, полностью лишенный привычного яда, страха или накопленной горечи. Он без сил откинул голову на подушки дивана, и этот живой звук на мгновение будто разогнал вековые тени в самых темных углах гостиной. Джек замер, оторвавшись от его колена, и на секунду совершенно отвлекся от своего пугающего замысла. Он завороженно смотрел на глубокие ямочки, появившиеся на щеках брата, которые были точной, зеркальной копией его собственных. Это кровное сходство, проступившее сквозь полумрак, делало Билли похожим на того маленького, беззаботного мальчика, которым он когда-то был. Билли взглянул на него сверху вниз, его глаза мягко блестели от выступивших слез недавнего смеха, а пальцы почти невесомо перебирали рыжие волосы на затылке Джека. — Болван... — тихо выдохнул он, всё еще тепло улыбаясь. — Там же столько грязи. А если заболеешь? Ты хоть знаешь, сколько на этой дороге микробов? Его голос теперь был совершенно спокойным, полностью лишенным прежней злости. В этом простом, бесхитростном вопросе сквозило столько заботы, что Джек почувствовал странное, обволакивающее тепло где-то глубоко в груди. Это было то самое чувство, которое он так долго и тщетно пытался отыскать в объятиях Элли. С ней он всегда оставался начеку, каждую секунду контролируя себя и упрямо отыгрывая роль образцового, сильного мужчины, как того требовали законы внешнего мира. А здесь, под этим насмешливым и понимающим взглядом Билли, ему впервые за долгие годы не нужно было притворяться. Эта грязная ссадина на колене, этот чистый смех в полумраке заброшенной гостиной и родные пальцы в волосах сейчас казались Джеку куда более реальными, чем вся огромная жизнь, шумящая там, за их мостом. Джек медленно поднял голову, и на его лице появилась редкая, открытая улыбка. Полумрак гостиной тут же выхватил глубокие впадины на его щеках, зеркально повторившие те самые отметины, что минуту назад украшали лицо Билли. — Ты безупречный, Уильям, — негромко произнес Джек, и его тихий голос, лишенный малейшего следа прежней властности, заставил Билли внутренне вздрогнуть. От этих слов к щекам парня мгновенно прилила новая, густая волна смущения, которая была гораздо горячее предыдущей. Слышать подобное от старшего брата было странно, пугающе и совершенно непривычно. В их изолированном доме никто и никогда не произносил ничего даже отдаленно похожего. Измученная, вечно испуганная мать при жизни ни разу не говорила детям слов любви, а отец и вовсе знал лишь один-единственный язык, состоявший из тяжелых побоев, криков и жестоких наказаний. Билли попросту не умел справляться с чужой нежностью. Джек неторопливо поднялся на колени, перемещаясь выше по дивану, и наклонился к брату, нависая над ним всем телом. Одной рукой он надежно уперся в мягкую спинку рядом с головой Билли, зажимая его в ласковые тиски, а вторая его рука без малейшего промедления скользнула к поясу шорт. Грубая серая ткань, насквозь пропитавшаяся дорожной пылью и соленым потом, теперь казалась им обоим лишней, грязной кожей, от которой требовалось избавиться как можно скорее. Пальцы Джека удивительно ловко расправились с тугой застежкой, и он принялся медленно, дюйм за дюймом стягивать шорты вниз по бедрам брата. Билли послушно помогал ему, чуть приподнимая таз и полностью доверяясь этим горячим ладоням. Его дыхание стало совсем частым, прерывистым, оно лихорадочно обжигало щеку Джека, выдавая его волнение. В Мэрроубон воцарилась совершенно иная тишина, густая, живая, пахнущая ночным лесом и старым нагретым деревом. Тени в углах гостиной окончательно сжались, превращая продавленный диван в единственный уцелевший островок реальности. Билли закинул голову назад, чувствуя, как легкий прохладный воздух прихожей касается его обнаженной кожи там, где только что находилась грязная одежда, но тяжелый жар от тела Джека над ним был куда ощутимее этой прохлады. Билли крепко обхватил его шею руками, отчаянно притягивая лицо брата к своему для их первого настоящего поцелуя. Он хотел навсегда стереть чужой вкус Элли, вкус далекого города и вкус собственной невыносимой боли, полностью заменяя их этим единственным, запретным теплом. Джек накрыл его губы своими, властно, глубоко, окончательно запечатывая их страшный договор с этим домом. Поцелуй стал глубоким, отчаянным, окончательно стирающим последние границы. Билли, задыхаясь от удушающей близости и собственного нетерпения, лихорадочно вцепился в мелкие пуговицы на чистой рубашке Джека. Его пальцы, привыкшие к тяжелому топору, а не к тонкому хлопку, путались в петлях и беспомощно соскальзывали. Он отчетливо чувствовал под тканью жаркое тело брата, и эта нелепая преграда буквально сводила его с ума. Рубашка, над безупречным видом которой Джек так долго старался перед своим уходом к Элли, теперь была безбожно смята и испачкана пыльными, влажными ладонями Билли. — Джек... помоги... — прерывисто выдохнул Билли прямо в его губы, дергая воротник на себя. Голова кружилась, а тени в углах гостиной, казалось, окончательно сомкнулись вокруг их дивана, навсегда отрезая братьев от всего остального мира. Джек на мгновение отстранился, тяжело дыша и глядя сверху вниз в расширенные, темные зрачки брата. В его собственном взгляде промелькнуло что-то дикое, пугающе одержимое, свидетельствующее о полной потере его хваленого ледяного контроля. — Не думай об этом, — хрипло отозвался он. Одним резким, сокрушительным движением Джек рванул края своей рубашки в разные стороны. Треск разрываемой ткани и звонкий стук разлетающихся по деревянному полу пуговиц прорезали мертвую тишину Мэрроубон словно громкий выстрел. Билли испуганно вздрогнул, но тут же прижался к обнаженной груди брата, чувствуя разгоряченной кожей его бешеное, колотящееся сердцебиение. — Потом попрошу Джейн зашить их обратно, — тихо шепнул Джек, и в его голосе теперь прозвучала пугающая, непреклонная уверенность хозяина этого дома. Он больше не являлся тем аккуратным, правильным парнем, который так тщательно собирался на свидание к Элли. Он был здесь, в этой душной прихожей, в этой вековой пыли, полностью принадлежащий Билли. Джек накрыл губы младшего брата новым, еще более жадным и глубоким поцелуем, окончательно и безвозвратно закрепляя их общую, страшную тайну. Джек не стал медлить. Он жестко перехватил Билли за талию, властно и неоспоримо заставляя его развернуться лицом к дивану. Билли послушно подался вперед, упираясь разбитыми коленями в мягкие подушки и до белизны в костяшках пальцев цепляясь за высокую деревянную спинку. В этой позе Билли чувствовал себя еще более беззащитным, почти выставленным напоказ перед невидимыми зрителями в темных углах гостиной. За своей спиной он услышал резкий шорох плотной ткани. Это Джек торопливо избавлялся от своих брюк, отбрасывая их в сторону, к разорванной рубашке. Этот короткий звук, такой будничный и одновременно окончательный, заставил Билли зажмуриться до багровых пятен перед глазами от невыносимого, удушающего стыда. Он подсознательно ждал боли, ждал грубой резкости, но Джек по-прежнему не спешил. Он всегда оставался пугающе осторожным со своими вещами, а Билли сейчас являлся для него самой ценной, долгожданной собственностью. Джек вплотную прижался к его спине, и Билли мгновенно опалило жаром обнаженного тела. Большие, мозолистые ладони старшего брата легли на лопатки Билли, медленно и с тяжелым, властным нажимом спускаясь вниз по всему позвоночнику. Этот жест мог бы показаться почти успокаивающим, если бы не лихорадочный, сбитый ритм их общего прерывистого дыхания. Руки Джека замерли на ягодицах, медленно разводя их, чутко исследуя и подготавливая Билли к тому, что неизбежно должно было случиться в следующий момент. Эта подготовка была томительной и неотвратимой. Когда Джек аккуратно ввел первый палец, Билли лишь судорожно втянул воздух сквозь крепко сжатые зубы. На втором пальце его костяшки на деревянной спинке дивана побелели до предела, а из пересохшего горла вырвался приглушенный, ломаный хрип. Но когда Джек добавил третий, расширяя его и приучая к своему настоящему объему с поистине беспощадной настойчивостью, Билли больше не нашел в себе сил сдерживаться. Его стоны, густые, гортанные, полные протестующего и постыдного наслаждения, заполнили всё пространство между ними, гулким эхом отражаясь от холодных стен гостиной. Он беспомощно тянулся навстречу этой сладкой пытке, отчетливо чувствуя, как внутри всё натягивается, превращаясь в одну сплошную, пульсирующую и горячую рану. — Джек... — сорвалось с его губ прерывистым, горячим выдохом, и это стало началом окончательного крушения его воли. Джек медленно, почти неохотно извлек пальцы, и Билли на мгновение ощутил внутри себя звенящую, сиротливую пустоту, которая тут же отозвалась ознобом по всей коже. Но одиночество длилось недолго. Джек подался вперед, наваливаясь на него еще плотнее, и Билли почувствовал, как к его бедрам прижалось совершенно иное, огромное и запредельно горячее давление Джек аккуратно приставился, замирая у самого входа и давая брату время привыкнуть. Его ладони поднялись выше, нежно поглаживая Билли по ребрам и лопаткам, а влажные губы прижались к напряженному плечу, бережно выцеловывая и баюкая его страх. Этот мягкий, убаюкивающий переход окончательно лишил Билли возможности защищаться. Когда Джек, глубоко выдохнув, начал свое первое, медленное и плавное продвижение внутрь, Билли громко, надрывно вскрикнул. Звук этого сорванного голоса, лишенный всякого контроля, лавиной полетел вверх по старой деревянной лестнице, прямо к закрытым дверям комнат Джейн и Сэма. Билли никогда в жизни не умел и не хотел молчать. Вся его накопленная за долгие годы ярость, вся горькая, удушающая ревность к Элли и недавний безумный смех на праздничной площади теперь переплавились в одну неистовую, оглушительную страсть, которая безраздельно заполнила собой всё обитаемое пространство Мэрроубон. — Джек, нет! Пожалуйста, остановись... я не могу... — сорвался на крик Билли, и его голос эхом разнесся по пустой прихожей. Он весь сжался, пытаясь закрыться от невыносимого, распирающего изнутри давления. Тело отчаянно бунтовало против чужого, пугающего объема, и пальцы Билли до хруста в суставах впились в деревянную спинку дивана. Из его приоткрытого рта вырывался сплошной, задыхающийся хрип, а по бледной коже спины крупной волной катился ледяной пот. Билли было по-настоящему страшно, этот барьер казался ему непреодолимым. Джек послушно замер на месте, плотно прижимаясь к его спине и давая брату время свыкнуться. Он действовал удивительно бережно, его большие ладони поднялись выше, нежно поглаживая Билли по ребрам, а влажные губы прижались к искусанной шее, выцеловывая и убаюкивая его панику. Он тихо шептал ему прямо в кожу успокаивающие, бессмысленные слова, пока прерывистое дыхание младшего брата наконец не выровнялось, а его зажатые мышцы не начали медленно, податливо расслабляться. Когда Билли полностью обмяк, Джек начал свое медленное, размеренное продвижение внутрь. Дюйм за дюймом, он властно забирал себе каждый участок чужого тела, и эта неторопливая, сакральная пытка нежностью окончательно лишила Билли возможности защищаться. Темп Джека неумолимо рос, его толчки становились всё более тяжелыми, ритмичными и глубокими, полностью подчиняя брата себе. И в этот момент Билли понял, что больше не хочет и не может молчать. — Еще... Джек, еще... пожалуйста! — его сорванный голос ломался, безвозвратно переходя в выматывающий хрип, но он упрямо продолжал кричать в пустоту комнат, пока в легких не кончился весь воздух. Билли вдруг пронзило озарение. Он отчетливо понял, что весь его сегодняшний побег, танцы на площади и сладкое яблоко в карамели являлись лишь долгой прелюдией к этому моменту. Его бунтарский путь через мост закономерно закончился здесь, в самом надежном плену во всем мире. В руках человека, который навсегда останется его личным Богом, в руках собственного старшего брата. Билли казалось, что если Джек прямо сейчас не заполнит его целиком, если не выжжет дотла это удушающее чувство вины, то вековые тени из углов гостиной поглотят его заживо. Он по-настоящему бредил, путая парализующий страх перед детскими кошмарами с этим новым, грешным восторгом, от которого плавилась кровь. В его лихорадочном сознании старший брат стал единственным уцелевшим убежищем от того монстра, в которого на глазах превращался сам дом. Джек резко перехватил его запястья, властно вжимая их в колючую обивку дивана прямо над головой брата, и с силой прикусил его плечо, заставляя Билли беспомощно выгнуться дугой от новой вспышки боли. — Кто просит, Билли? Скажи мне, кто? — прохрипел Джек, жестко наращивая темп до неистового, ломающего кости ритма. Билли зажмурился так сильно, что в темноте перед глазами полыхнуло багровым. Его гордость, его импульсивность и его вечное, дикое желание всегда ударить первым сейчас окончательно сгорели без остатка. Внутри осталась только эта унизительная, сокрушительная потребность в полном подчинении. Он судорожно вжал голову в плечи и попытался закрыть лицо локтями в тех жестких тисках, где Джек удерживал его запястья, словно отчаянно пытался отгородиться от пронзительного взгляда брата, от самого себя и от этого постыдного, выжигающего всё живое удовольствия. — Уильям... — простонал он, и его сорванный голос окончательно перешел на сиплый, едва слышный хрип. — Уильям просит тебя... пожалуйста... добей... Джек, не прерывая этого сокрушительного ритма, медленно протянул руку. Его ладонь, огрубевшая и влажная от пота, грубо, но надежно накрыла лицо Билли, заставляя его убрать локти и открыться до самого конца. — Сломай... всё, что смотрит на мост, — Билли захлебывался словами, пока Джек широким, почти по-хозяйски небрежным жестом оттирал большим пальцем слюну с его подбородка, размазывая её по щеке. — Только ты... оставь мне себя! Джек прижался к нему еще плотнее, до самого невозможного предела, полностью выбивая из легких последние крохи воздуха. Его грудь, влажная от пота, тяжело давила на лопатки Билли, а сильные бедра намертво вжимали его в диван, не оставляя между ними ни единого лишнего дюйма пустоты. В этом тесном, удушающем и горячем мареве Билли окончательно потерял всякую связь с реальностью. С каждым тяжелым толчком его голос срывался на новые интонации, меняясь от хриплого, почти животного рычания до высокого, надрывного всхлипа. Он выкрикивал имя брата в настоящем бреду, захлебываясь им и превращая его в одну сплошную, нескончаемую мольбу. Нервная система Билли, перегруженная этой невыносимой смесью боли, стыда и запретного удовольствия, сдалась первой. Он сорвался в оргазм внезапно, мир перед его глазами окончательно взорвался ослепительным белым шумом, заставляя парня беспомощно выгнуться в последней, мучительной судорге. В момент этой бурной разрядки все внутренние мышцы Билли инстинктивно, судорожно сжались, превращаясь для Джека в невероятно тесный, удушающий капкан. Старший брат хрипло, дико вскрикнул от этого внезапного, плотного давления и сделал еще несколько мощных, глубоких толчков, упрямо вбиваясь в это узкое, пульсирующее тепло, пока его собственное тело не содрогнулось от мощного, освобождающего извержения. Когда оглушительная тишина Мэрроубон наконец обрушилась на них, Билли, полностью лишенный сил, едва не рухнул с дивана. Его измученное тело превратилось в бесполезную, мелко дрожащую массу, ноги подкосились, но Джек, измотанный и тяжело дышащий, успел крепко подхватить его под мышки, бережно удерживая на диване и не позволяя упасть на холодный деревянный пол. Они оба с трудом оторвались от продавленных подушек дивана, едва удерживая равновесие. Джек тяжело, прерывисто дышал, чувствуя, как его собственное сердце глухими, мощными ударами колотится в грудную клетку. Он молча поднял с деревянного пола свою разорванную, измятую рубашку и бережно набросил её на мелко вздрагивающие плечи Билли, надежно скрывая багровые следы на его бледной коже. — Нам надо наверх, — хрипло выдохнул Джек, крепко подхватывая брата под руку и почти волоча его за собой вглубь коридора. Билли едва переставлял ватные ноги, полностью полагаясь на жесткую хватку старшего брата и безвольно повиснув на его плече. Уже у самой лестницы, когда тяжелые вековые тени дома плотным кольцом сгустились над ними, Джек властно заставил его замереть на месте. Он медленно наклонился к самому лицу Билли, и тот инстинктивно, покорно приоткрыл губы, ожидая нового глубокого поцелуя. Но Джек лишь осторожно, с пугающей, собственнической тщательностью слизал застывший липкий след карамели с уголка его рта. — Весь вечер он меня раздражал, — тихо прошептал Джек, и в глубокой синеве его глаз на мгновение блеснуло холодное, опасное напоминание. — Больше никогда не смей приносить это в наш дом. Билли лишь слабо, покорно кивнул, окончательно принимая этот плен как единственную истину своего существования. Джек собственнически обхватил его за талию и почти полностью на себе потащил вверх по деревянным ступеням, уводя в густую, плотную темноту коридора. Ноги Билли заплетались, он едва переставлял босые ступни по холодным половицам и отчетливо чувствовал, как чужая рубашка медленно сползает с его обнаженных плеч. Когда они наконец толкнули тяжелую дверь спальни и оказались в удушливом, застоявшемся сумраке комнаты, Билли даже не попытался пойти к своей собственной кровати. Он замер прямо у порога, намертво вцепившись пальцами в крепкое предплечье Джека и удерживая его рядом с собой. Его дыхание всё еще оставалось рваным, прерывистым, а взгляд был совершенно затуманенным, лихорадочным и полностью лишенным последних остатков былой гордости. — Джек... — его голос, сорванный ночными криками, теперь превратился в едва слышный, надломленный шелест. Билли отчаянно подался вперед, почти касаясь лбом подбородка брата. — Я хочу... хочу повторить. Прямо сейчас. Джек замер. В душной, тяжелой тишине спальни время словно окончательно остановилось. Он медленно повернул голову к Билли, и на его лице расцвела совершенно иная улыбка, которую младший брат не видел у него никогда прежде. Он слегка прищурился, и его небесно-голубые глаза в полумраке комнаты словно вспыхнули зловещим внутренним светом, проникая Билли прямо в душу и безжалостно выжигая там всё лишнее. В этом глубоком взгляде застыло пугающее, абсолютное торжество и негласное обещание того, что теперь так будет всегда. — Обязательно, Уильям, — выдохнул Джек, и его пальцы до боли впились в ребра брата. — Мы будем повторять это до тех пор, пока ты не забудешь, как дышать без меня. Он рывком толкнул Билли на постель, и дом Мэрроубон за их спинами удовлетворенно скрипнул всеми своими старыми перекрытиями, окончательно замыкая челюсти на их общей судьбе. Падая спиной на матрас, Билли отрешенно подумал о том, что это был самый лучший, самый яркий день во всей его жизни. Он сам не до конца понимал, почему именно. Оттого ли, что сегодня он впервые перешел мост и ощутил пьянящий вкус свободы на праздничной площади, или потому, что этой ночью он наконец получил того, кого тайно вожделел всё это мучительное время. В любом случае, зажмуриваясь в темноте под тяжелым телом брата, Билли отчетливо чувствовал, что отныне он обречен.

***

Утро в поместье Мэрроубон выдалось серым и душным, словно сам дом всё еще пытался переварить события прошедшей ночи. На кухне отчетливо пахло остывшей золой и крепким чаем. Билли сидел за столом, низко вжав голову в плечи, и воротник его старой рубашки, застегнутый сейчас до самой верхней пуговицы, казался ему раскаленной удавкой. Под плотной тканью кожа нестерпимо ныла. Багровые отметины на шее и ключицах горели огнем, ежесекундно напоминая о каждом жестоком укусе и каждом властном движении Джека в темноте гостиной. Джек вел себя пугающе обыденно. Он двигался по кухне с мягкой, почти кошачьей грацией, ставя перед Билли тарелку с овсяной кашей и пододвигая кружку так, словно младший брат был тяжело болен. Его забота была демонстративной и тяжелой, как свинец. — Ешь, Билли, тебе нужно восстановить силы, — негромко произнес Джек, и его ладонь на несколько секунд собственнически задержалась на затылке брата. Билли крупно вздрогнул, чувствуя, как по всему позвоночнику пробежал ледяной холод. Металлическая ложка в его руке мелко, отчетливо дрожала, со стуком задевая края глиняной тарелки. — Джек, — подал голос маленький Сэм, скучающе возивший ложкой по своей порции. Его чистые, абсолютно невинные глаза были полны искреннего детского недоумения. — А Билли правда болеет? Он весь красный. Билли окончательно замер, чувствуя, как пунцовая, удушливая краска мгновенно заливает лицо, обжигая уши и шею. Он физически не смел поднять глаз от остывающей каши, боясь выдать себя. — Он так сильно кричал ночью, — никак не унимался ребенок, переводя взгляд с одного брата на другого. — Он постоянно звал тебя, Джек. Ему ведь страшные кошмары снились, да? Он так просил... так просил спрятать его. От того монстра за нашими окнами? Джек лишь безмятежно улыбнулся, ласково погладив Сэма по голове. — Да, Сэмми. У Билли был очень плохой сон. Но я ведь был рядом, ты же сам всё слышал. Я помог ему справиться. Теперь всё хорошо. Теперь ему абсолютно ничего не угрожает, пока он слушается и сидит дома. Верно, Билли? Билли тяжело, судорожно вздохнул, чувствуя, как жесткий воротник рубашки безжалостно впивается в саднящую от ночного укуса кожу. Он так и не нашел в себе сил поднять взгляд ни на Джека, ни на притихшего Сэма, ни на Джейн, которая неподвижно застыла у плиты. Её молчание сейчас давило на него сильнее любого крика. Билли лишь едва заметно кивнул, окончательно соглашаясь со своей участью. В голове набатом стучала одна-единственная, оскверняющая это утро мысль о том, неужели ему и вправду требовалось, чтобы Джек так грязно и безжалостно выпотрошил из него всю эту дурь о внешнем мире. Это страшное слово жгло изнутри, как вчерашний постыдный жар. Всё произошло именно так, грязно, абсолютно по-хозяйски, выжигая дотла любые помыслы о яблоках в карамели, о звонком смехе незнакомых девчонок и о мосте, ведущем прочь из их тупика. Джек не просто наказал его за дерзость, он силой вытравил из него саму возможность дышать без своего личного разрешения. Билли сжал металлическую ложку так сильно, что костяшки пальцев побелели до судороги. Он отчетливо чувствовал на себе торжествующий взгляд брата и прекрасно понимал, что тот добился своей главной цели. Теперь весь огромный мир Билли безвозвратно сузился до размеров этой душной кухни и этих тяжелых рук, которые сначала безжалостно ломали его на продавленном диване, а теперь заботливо пододвигали тарелку с завтраком. — Вот и молодец, — тихо добавил Джек, и от этого ласкового, интимного тона, прозвучавшего при детях, Билли едва не задохнулся. Джейн медленно отставила свою чашку на стол. Она отчетливо слышала этот судорожный вздох брата, видела его бессильно опущенные плечи и прекрасно понимала, что с этой минуты в их проклятом доме стало на одного безвольного пленника больше. Когда тяжелые шаги Джека и звонкий, беззаботный смех Сэма наконец затихли далеко за порогом, на опустевшей кухне воцарилась совсем иная тишина, тонкая, прозрачная, до краев наполненная невысказаным, горьким пониманием. Билли неподвижно стоял у раковины, опустив голову так низко, что видел перед собой только сероватую мутную воду. Его загрубевшие руки мелко и непрерывно дрожали, когда он молча принимал от подошедшей Джейн очередную грязную тарелку. Ему было невыносимо стыдно перед сестрой, стыдно за свой ночной позор, за свои громкие крики, которые разбудили маленького Сэма, и за эту постыдную связь, которую он больше не мог скрывать. Они убирали посуду в унисон, без лишних звуков, как делали это сотни раз. Но сегодня каждое движение Джейн казалось Билли слишком осторожным. — Всё в порядке? — негромко спросила она. Её голос был полностью лишен праздного любопытства, в нем угадывалась только тихая, глубокая сестринская тревога. Билли лишь коротко кивнул, по-прежнему совершенно не доверяя собственному сорванному голосу. — У меня в комнате есть мазь, — мягко продолжала Джейн, и её тонкие пальцы на мгновение неподвижно замерли на краю влажного полотенца. — От сильных ушибов и... ссадин. Я оставлю её на комоде немного позже. Билли почувствовал, как горло перехватило от новой судороги удушающего стыда. Джейн не смотрела на его застегнутый воротник, но эта долгая, тяжелая пауза была красноречивее любых обвинений и показывала, что сестра видит его насквозь. Джейн подошла ближе, и её голос стал совсем тихим, почти растворяясь в шелесте листвы. Она умоляюще заглянула ему в глаза, едва слышно произнеся: — Билли... просто скажи мне, если он... если он заставил тебя, хорошо? В этом вопросе не было осуждения, ведь в нем жила сама память, и Билли прекрасно знал, о чем именно она говорит. Он до сих пор отчетливо помнил тяжелые шаги отца по ночам, помнил тихие, удушливые всхлипы за дверью Джейн и то, как после этого она неделями не могла смотреть им в глаза. Отец оставил в ней этот страшный след навсегда, безжалостно превратив её в бледную тень самой себя. — Я ведь твоя сестра, — произнесла она, и её губы едва заметно дрогнули от подступающих слез. — Я помогу тебе, если он... Она так и не смогла закончить фразу, поскольку страшное слово застряло у неё в горле. Долгое время Джек казался им спасением и единственным защитником от ужасов, которые творил отец. Но он запер Билли в поместье, внушил ему, что внешнего мира не существует, и полностью подчинил себе. Джейн слишком хорошо знала эту семейную черту, ведь в их доме любая защита со временем превращалась в такую же удушающую тиранию. Билли не выдержал. Он резко развернулся и, не заботясь о мокрых руках, сгреб её в свои объятия. Он вжался лицом в её хрупкое плечо, накрепко, до хруста костей прижимая к себе единственного человека, способного до конца понять этот кошмар. Джейн оставалась его кровью, его болью и последней связью с человечностью в их проклятом доме. — Все отлично. Спасибо, Джейн... — глухо выдохнул он ей в волосы. Джейн лишь слабо обняла его в ответ, мягко поглаживая ладонями вверх и вниз по спине. Она всё поняла. Она поняла, что Билли выбрал этот кошмар добровольно, и от этого знания её сердце разбилось еще раз, окончательно и бесповоротно в безмолвии проклятого дома. Но вопрос, который жег Билли изнутри все утро, сорвался с губ прежде, чем он успел сдержать себя. — Джейн... а он тебя... тоже? Так же, как меня? В глубине души Билли отчаянно надеялся услышать отрицательный ответ, ведь он хотел оставаться для брата единственным, особенным и самым верным выбором. Джейн мгновенно отпрянула, и её глаза расширились от ужаса, став огромными на бледном, осунувшемся лице. Она судорожно затрясла головой, отступая назад, пока не уперлась спиной в самый край стола. — Нет! — выдохнула она, и в этом коротком звуке послышался искренний, неподдельный шок. — Джек не такой! Он никогда... Она замолчала на секунду, жадно хватая ртом тяжелый воздух кухни, а затем посмотрела на Билли с какой-то новой, пугающей проницательностью. В этой тишине она словно впервые увидела истинную природу той страшной связи, которая сковала её братьев, и от этого взгляда Билли стало по-настоящему жутко. — Просто это ты, Билли... — она запнулась, мучительно подбирая слова. — Ты как-то по-особому влияешь на него. Вызываешь в нем странные чувства. Ты будишь в нем то, что он должен был похоронить вместе с отцом. Билли застыл, чувствуя, как внутри всё холодеет от этого откровения. Значит, это не Джек был монстром по своей природе. Это сам Билли своей вечной ревностью, своей дикостью и отчаянной нуждой вытащил всё это наружу. — Понимаешь? — прошептала Джейн, испуганно прижимая ладонь к груди. — С нами он просто старший брат. А с тобой... с тобой он просто Джек. Со всей той тьмой, что живет в нашей крови. В первую секунду его захлестнула удушающая, лишающая воздуха вина. Он смотрел на свои огрубевшие ладони и видел в них единственную причину крушения их маленького рая. Джек, их святой Джек, их нерушимая опора и верный щит, осквернился исключительно из-за него. Билли почувствовал себя смертоносным ядом, который просочился в чистую кровь брата, заражая его тем самым безумием, от которого они так отчаянно бежали из Англии. Он испортил его. Он собственноручно сломал их единственного защитника, превратив его в точное подобие того, чье имя они до сих пор боялись произносить вслух. Но стоило ему на мгновение прикрыть глаза, как это наваждение резко рассеялось. Перед его внутренним взором вспыхнули отнюдь не святые иконы, а жаркие, требовательные ладони Джека. Он слишком хорошо помнил, как эти руки вовсе не пытались его успокоить, а властно забирались под шорты. В памяти ожил низкий, вибрирующий голос, в котором не было даже намека на раскаяние, ведь в тот момент им руководил исключительно голод. «Твое тело знает, кому оно принадлежит», — звучали в его голове эти слова. Билли отчетливо помнил, как Джек в каком-то безумном порыве сам разорвал свою чистую рубашку, поскольку был не в силах ждать ни одной лишней секунды. — Но ты всего лишь ребенок, Билли, — тихо подала голос Джейн, вырывая его из плена этих удушающих мыслей. — Твое влияние на него неосознанное, ты ни в чем не виноват. Джек взрослый, он сам сделал свой выбор и сам решил совершить этот грех. Конечно, Джек вовсе не был святым. Он оставался точно таким же Мэрроубоном, как и все они, просто умел скрывать свою истинную натуру гораздо лучше других. Святость Джека была лишь тонким слоем извести на глубокой, темной яме. Джек хотел этого не меньше, чем сам Билли. Он жаждал этого обладания, этой власти над плотью брата, этого окончательного способа запереть их обоих в одной клетке навсегда. Билли отвернулся обратно к раковине, чувствуя, как внутри него окончательно затихает последний отголосок детского страха. И Джек, его заботливый старший брат, наслаждается этим порочным пленом ничуть не меньше, чем он сам. Грязь на тарелках медленно смывалась горячей водой, унося с собой последние остатки мирного утреннего завтрака. Билли на мгновение замер, отчетливо вспомнив разбросанные по полу пуговицы, смятый диван и тот лихорадочный хаос, который они оставили в гостиной в порыве своего безумия. Он медленно обернулся к сестре, поймав её спокойный, сосредоточенный взгляд, и впервые за этот день ощутил себя с ней на равных. Раньше он смотрел на сестру свысока, презирая ее покорность. Но теперь, когда Билли сам прошел через тот же путь, что и она, он встал на одну ступень с ней. — Это ты... — он запнулся, мучительно подбирая слова, чтобы случайно не выдать слишком многого. — Это ты убрала тот беспорядок, что мы устроили в гостиной? Джейн на мгновение перестала вытирать стол. Она подняла на него глаза, и в их глубине Билли увидел ту самую бесконечную, жертвенную преданность, на которой держался весь их дом. Она призрачно улыбнулась, ведь именно так улыбаются те, кто добровольно принимает на себя чужую тяжелую ношу. — А кроме меня есть кому? — тихо отозвалась она, и в её голосе прозвучала печальная гордость хранительницы их общих тайн. — Сэмми не должен был этого видеть. Никто не должен. — Спасибо, Джейн... прости, — выдохнул он, возвращаясь к прерванной посуде. — Я думал, Джек уберет. Джейн лишь едва заметно пожала плечами, продолжая свою монотонную, привычную работу.