Зов луны

В лазарете стоял тяжелый, спертый воздух, пропитанный запахом крови, успокоительных зелий и общей тоски. За окнами уже светало, но в душах собравшихся царила непроглядная ночь. Мадам Помфри закончила накладывать последний слой заживляющей мази на лицо Билла. Раны от когтей оборотня были глубокими, но, к счастью, не фатальными в прямом смысле этого слова. Жизнь Билла была вне опасности. Но та жизнь, что ждала Гермиону... Помфри отошла от койки Уизли и подошла к кровати, где лежала Гермиона. Девочка была бледна, как простыня, на лбу выступила испарина. Левая рука, предплечье которой было стянуто чистыми бинтами, мелко дрожала. — Мисс Грейнджер, — голос целительницы звучал глухо, профессионально, но в глазах читалась неподдельная жалость. — Укус был серьезным. Очень серьезным. Я сделала все, что в моих силах, но... Она замолчала, подбирая слова. — Но что? — подал голос Гарри. Он сидел на стуле, придвинутом вплотную к Гермиониной кровати, и сжимал ее здоровую руку в своих ладонях. — Что с ней будет? Помфри тяжело вздохнула. — Боюсь, мистер Поттер, что... в следующие полнолуния мисс Грейнджер начнет ощущать перемены. Рана была нанесена оборотнем в его звериной форме. Зараза проникла в кровь. Она станет... такой же, как... Все взгляды в комнате невольно метнулись к мужчине, стоявшему в тени, у стены. Римус Люпин был бледен, его лицо осунулось еще сильнее, чем обычно. Он смотрел на Гермиону с каким-то странным, почти жадным выражением, которое никак не вязалось с обстановкой всеобщего горя. Ноздри его раздувались, грудь вздымалась часто и неровно, словно ему не хватало воздуха. Тонкс, стоявшая рядом, обеспокоенно коснулась его локтя. — Мисс Грейнджер будет оборотнем, — тихо, но отчетливо произнесла Помфри. По лазарету пронесся сдавленный вздох. Молли Уизли всхлипнула и прижала к себе Артура. Фред и Джордж, сидевшие на соседней койке, помрачнели, их обычный юмор угас навсегда. Рон, стоявший в ногах кровати, смотрел на Гермиону широко раскрытыми, испуганными глазами. Он смотрел на нее, на свою лучшую подругу, на девочку, которая знала ответы на все вопросы, которая всегда была такой правильной, сильной, живой, и видел перед собой... нечто пугающее. Он не был жестоким, он просто испугался. Испугался того, что не знает, что теперь делать, как к ней прикасаться, о чем говорить. Мысль о том, чтобы быть с ней *вот такой*, показалась ему ледяной бездной, в которую он боялся заглянуть. Тонкс, чувствуя нарастающее напряжение в теле Люпина, решительно потянула его за собой в дальний угол лазарета, за ширму. — Римус, нам нужно поговорить, — прошептала она. — Дора, не сейчас... — начал он, но голос его сорвался. — Сейчас, — отрезала она, хотя в глазах стояли слезы. — Я люблю тебя. Ты знаешь это. Я хочу быть с тобой. Всегда. Не важно, что случилось с ней... не важно, что мы потеряли Дамблдора... Я хочу быть с тобой. Люпин закрыл глаза, по лицу пробежала судорога. — Я не могу, Дора. Ты видишь? — он кивнул в сторону общей палаты. — Видишь, что я такое? Что я несу? Я только что стоял там и... я чувствовал запах ее крови. Свежей, меняющейся крови. И часть меня... — он сглотнул, — часть меня реагировала на это не как на трагедию. Это неправильно. Я сам — сплошная неправильность. Я не могу просить тебя разделить это. Я не заслуживаю счастья. Пока за ширмой шел тяжелый разговор, у кровати Гермионы царило свое горе. — Всё будет хорошо, — твердо сказал Гарри, сжимая ее пальцы. — Слышишь, Гермиона? Мы что-нибудь придумаем. Всегда есть решение. Ты не одна. Его слова были островком тепла в ледяном океане отчаяния, в котором тонула Гермиона. Она смотрела в его решительные зеленые глаза и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Гарри был рядом. Гарри не боялся. Гарри, как всегда, был готов идти до конца. Она перевела взгляд на Рона. Он стоял, вжав голову в плечи, и смотрел на нее с таким ужасом, будто она уже обратилась. Их взгляды встретились на секунду, и в его глазах она прочитала приговор. Он не сможет. Ему страшно. И эта правда, хоть и ожидаемая, резанула по сердцу острее, чем когти Фенрира Сивого. «Вот и всё, — подумала Гермиона, чувствуя, как рушатся последние опоры. — Мечты о нормальной жизни, о семье, о будущем. Для таких, как я, больше нет места в приличном обществе». Она закрыла глаза, и перед мысленным взором встала картина, случившаяся всего несколько недель назад. Конец апреля. Теплый вечер в доме ее родителей. Она пришла к ним, якобы попрощаться перед ответственным заданием, перед тем, как скрыться. Но настоящая причина была страшнее. *— Мам, пап, мне нужно кое-что сделать. Чтобы защитить вас. Чтобы Волдеморт не нашел вас через меня.* Мать смотрела на нее с любовью и тревогой. Отец положил руку на плечо. *— Мы гордимся тобой, дочка. Что бы ни случилось...* *«Обливиэйт».* Два легких взмаха палочкой. Два щелчка в сознании самых близких людей. Два пустых, вежливых взгляда, которыми они провожали незнакомую девицу, вышедшую из их дома. Тогда она думала, что жертвует собой и своей семьей ради великой цели. Тогда она еще не знала, что всего через несколько недель сама станет чудовищем. Теперь она не просто предательница памяти собственных родителей. Теперь она монстр, которому предстоит прятаться в лесу раз в месяц. Родители стерты из ее жизни, и она никогда не сможет вернуться к ним, даже если захочет. Возвращаться не к кому. — Гарри, — прошептала она, не открывая глаз. — Мы должны продолжать. То, что начал Дамблдор. Мы должны закончить это. Я помогу тебе. Я обещаю. Она открыла глаза и посмотрела на него. В ее взгляде, сквозь пелену боли и ужаса, загорелся привычный, стальной огонек решимости. Жизнь, какой она ее знала, кончилась в ту секунду, когда клыки Сивого впились ей в руку. Но долг перед павшим директором и перед другом оставался. И она будет держаться за это, как за единственную ниточку, удерживающую ее в мире людей.

***

Люпин сидел в кресле у камина в своей пустой гостиной. За окном сгущались сумерки, но он не зажигал свет. Пламя лениво лизало поленья, отбрасывая танцующие тени на стены, и в этом мерцании ему то и дело мерещился ее силуэт. Он закрыл глаза и тут же пожалел об этом. Запах. Этот проклятый, сводящий с ума запах преследовал его повсюду, въелся в память, в ноздри, в самую суть его естества. Он чувствовал его еще в лазарете — свежий, терпкий, меняющийся. Кровь новой оборотнихи. Его часть, его вид, его... стая. — Мерзость, — прошептал он в пустоту, и голос прозвучал хрипло и надломленно. Он чувствовал ее. Не магически, не по-человечески — по-волчьи. Где-то там, в Норе, она лежит сейчас, бледная и испуганная, и в ней зреет та же тьма, что живет в нем. Его тянуло к ней. Не так, как тянуло к Доре — чисто, с надеждой на тихое человеческое счастье. Нет. Это было древнее, инстинктивное, животное притяжение. Зов крови. Зов стаи. Ее зверь искал его зверя, и это было отвратительно. Он посмотрел на свои руки — старые, в шрамах, помнящие слишком много смертей. Руки, которые убивали. Руки, которые обращались в когтистые лапы раз в месяц. А ей было всего семнадцать. Совсем девочка. Его ученица. Ребенок. — Какое ты имеешь право? — спросил он у собственного отражения в темном стекле. — Старый, больной, опасный урод. Ты должен держаться от нее подальше. Он вспомнил Дору. Она была добра к нему, слишком добра. Молодая, живая, полная света. Она смотрела на него с любовью, а он чувствовал только вину и неловкость. С ней он не чувствовал этого проклятого зова. С ней он был просто человеком, который не верит, что достоин счастья. Но с Гермионой... с Гермионой все было сложнее. Грязнее. И от этого хотелось выть. Резкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Римус! Открой, я знаю, что ты там. Макгонагалл. Он узнал бы этот властный, чуть приглушенный шотландский акцент где угодно. Он тяжело поднялся, прошел к двери и впустил ее. Минерва стояла на пороге в строгой мантии, но глаза ее, обычно сухие и сдержанные, сегодня блестели тревогой. — Проходи, — коротко бросил он, отступая в сторону. Она вошла, окинула взглядом неубранную комнату, пустую чашку на столе и его самого — осунувшегося, с темными кругами под глазами. — Ты выглядишь ужасно, — без обиняков сказала она. — Спасибо за комплимент, Минерва. — он усмехнулся без веселья. — Чай? — Не надо. Я по делу. Она села в кресло напротив, выпрямив спину, и посмотрела на него в упор. — Это о Гермионе. Люпин дернулся, словно от удара. — Я не тот, с кем нужно говорить о Гермионе. — Ты единственный, с кем нужно говорить о Гермионе, — отрезала Макгонагалл. — Римус, она моя ученица. Моя лучшая ученица за многие годы. Я знаю ее с одиннадцати лет. Она умна, талантлива, добра... — голос профессора дрогнул, но она справилась с собой. — Она как дочь мне. И теперь это. Она сжала руки на коленях. — Ей нужна помощь. Не только медицинская. Ей нужен кто-то, кто понимает. Кто прошел через это. Кто скажет ей, что жизнь не кончена, что можно... можно жить дальше. — Я не могу, Минерва, — Люпин отвернулся к камину, пряча лицо. — Ты не понимаешь. — Тогда объясни. Он молчал долго, очень долго. Потом заговорил, глухо, словно выдавливая из себя слова: — Я чувствую ее. Здесь. — он коснулся груди. — Не по-человечески. По-звериному. Как часть себя. Как... как самку. Ты понимаешь, что это значит? Она ребенок. Моя бывшая ученица. А я сижу здесь и борюсь с желанием пойти туда, просто чтобы быть рядом. Чтобы защищать. Чтобы... — он сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Это омерзительно. Я омерзителен. Макгонагалл смотрела на него долгим, испытующим взглядом. Потом тихо сказала: — Ты не выбирал это, Римус. Ни свою природу, ни эти чувства. Но ты выбираешь, что с ними делать. И ты сидишь здесь, в темноте, и гниешь заживо вместо того, чтобы пойти и помочь девочке, которая сейчас, возможно, думает, что ее жизнь кончена. Она стерла память родителям, Римус. Ради безопасности. Ради войны. Она пожертвовала всем, а теперь потеряла еще и себя. Ей нужен ты. Не зверь — учитель. Наставник. Друг. — Я не смогу быть просто другом, — прошептал он. — Сможешь, — твердо сказала Макгонагалл. — Потому что ты порядочный человек. Потому что ты Римус Люпин, а не Фенрир Сивый. И потому что кроме тебя у нее никого нет, кто бы понял. Она встала, поправила мантию. — Скоро операция. Семь Поттеров. Ты знаешь. Гарри, Рон и Гермиона не вернутся в школу. Они пойдут с ним, куда бы он ни направлялся. И ей придется столкнуться с превращением в полевых условиях, без зелья, без подготовки, в страхе и опасности. Ты хочешь, чтобы ее первый раз прошел в одиночестве? Чтобы она очнулась и не знала, что натворила? Люпин молчал. — Я прошу тебя, Римус. Не как профессор Макгонагалл. Как женщина, которая слишком многих потеряла и не хочет потерять еще одну девочку, которую любит. Поговори с ней. Просто поговори. Она направилась к двери, но у порога обернулась: — И с Тонкс тоже поговори. Она хорошая девушка и любит тебя. Не смей отталкивать ее из ложной скромности. Ты заслуживаешь счастья не меньше других. А она заслуживает шанса. Дверь закрылась. Люпин остался один в темноте, слушая вой ветра за окном и собственное рваное дыхание. И запах. Проклятый запах молодой волчицы, который звал его, манил, мучил. Он просидел так до рассвета, так и не найдя в себе сил встать и пойти.