Зов луны

Операция "Семь Поттеров" прошла. Гарри был жив, хоть и потерял своего совиного воспитателя. Гермиона, превращенная в рыжеволосую копию Рона на время перелета, чувствовала, как в ней нарастает что-то новое — близость полнолуния отзывалась дрожью в костях, но она держалась. Рядом с ней летел Люпин, превращенный в толстого мужчину средних лет, и только его запах — терпкий, лесной, родной — она чувствовала сквозь любые чары. Он не заговаривал с ней. Не смотрел. Но Гермиона знала — он рядом. *** **Июль. Нора. Свадьба Билла и Флер** Нора утопала в цветах и золотых гирляндах. Шатры на лужайке, шампанское рекой, смех гостей — все это существовало в каком-то параллельном мире. Гермиона стояла у входа в большой шатер, сжимая в руках бокал с тыквенным соком, и смотрела на танцующих. Платье, которое одолжила ей Флер, было небесно-голубым, легким, словно сотканным из утреннего тумана. Оно открывало плечи и лодыжки, и Гермиона впервые за долгие недели чувствовала себя почти красивой. Почти нормальной. Если бы не зуд под кожей и не это проклятое обостренное обоняние, которое ловило каждый запах за милю. — Гермиона! Она обернулась и увидела его. Виктор Крам — широкоплечий, массивный, с тяжелой челюстью и глазами, которые при виде нее загорелись теплым светом. Он подошел, взял ее руку и галантно поцеловал. — Я так рад тебя видеть, — сказал он с акцентом. — Ты прекрасно выглядишь. Еще лучше, чем на Турнире. — Виктор, — она улыбнулась, искренне тронутая. — Я не знала, что ты приглашен. — Флер пригласила мою семью, — он пожал плечами. — Мы с ней старые друзья. Но я пришел не ради нее. Я надеялся увидеть тебя. Он говорил просто, открыто, и в его взгляде читалось то, чего Гермиона не видела уже давно — чистое, незамутненное восхищение. Без страха. Без брезгливости. Без жалости. Она вдруг остро почувствовала, как ей этого не хватало. — Как ты? — спросил Крам. — Я слышал о Дамблдоре. Мне очень жаль. — Спасибо, — тихо ответила она. — Я держусь. — Ты всегда держишься, — улыбнулся он. — Ты самая сильная девушка, которую я знаю. Может быть, потанцуем? Гермиона колебалась лишь секунду. Почему бы и нет? Виктор был милым, безопасным, далеким от всего этого кошмара. Она кивнула. Они вышли в круг танцующих. Крам вел уверенно, но бережно, и Гермиона позволила себе расслабиться. Говорили они мало — о квиддиче, о Болгарии, о пустяках. Но в какой-то момент Крам наклонился к ее уху и прошептал: — Ты всегда можешь приехать ко мне. Если захочешь спрятаться. Если станет слишком тяжело. Мой дом — твой дом. Гермиона подняла на него глаза, тронутая до глубины души. — Виктор, я... Она не договорила. Потому что в этот момент она почувствовала его. Запах. Терпкий, лесной, опасный — такой знакомый, что у нее подкосились колени. Она резко обернулась и встретилась взглядом с Люпином. Он стоял у входа в шатер, и лицо его было страшно. Обычно бледное, сейчас оно пошло красными пятнами. Глаза — эти добрые, усталые глаза — горели желтым. Настоящим волчьим золотом. Он смотрел не на нее — на руку Крама, лежащую на ее талии, на его губы, так близко к ее уху. И в этом взгляде было что-то первобытное, собственническое, хищное. Гермиона замерла. — Кто это? — спросил Крам, чувствуя неладное. — Почему он так смотрит? — Мне нужно идти, — выдохнула Гермиона, высвобождаясь. — Прости, Виктор. Правда. Мы поговорим позже. Она почти бегом направилась к выходу, но Люпин перехватил ее на полпути. Схватил за локоть — не больно, но властно, не терпящим возражения жестом. — Профессор... — Не называй меня так, — его голос был низким, хриплым, чужим. — Не сейчас. Он втянул воздух, шумно, как зверь, и зажмурился на секунду. Когда открыл глаза, золото в них плескалось еще ярче. — Кто это? — спросил он, кивая в сторону Крама. — Твой... друг? — Виктор? Мы знакомы еще с Турнира Трех Волшебников. Он просто пригласил меня на танец. — Просто на танец, — повторил Люпин, и в голосе его прозвучало такое облегчение пополам с ревностью, что Гермиона опешила. — Он касался тебя. Слишком близко. Дышал тебе в шею. Я видел. — Римус, что с вами? — прошептала она, глядя в его горящие глаза. Он не ответил. Вместо ответа он дернул ее за руку, увлекая за собой прочь из шатра, в ночную темноту сада. Туда, где не было гостей, где только луна лила серебро на яблони и кусты роз. — Римус! — она попыталась вырваться, но он прижал ее к стволу старой яблони, навис сверху, и она вдруг поняла, что боится. Но не его — себя. Потому что от его близости, от его запаха, от этого золота в глазах у нее подгибались колени. — Ты чувствуешь? — выдохнул он ей в губы. — Скажи, что ты чувствуешь. — Я... — голос ее сорвался. — Я схожу с ума, — сказал Люпин, и в голосе его звучала мука. — Каждую ночь я лежу и думаю о тебе. Нюхаю воздух, пытаясь понять, где ты, с кем, в безопасности ли. Когда я увидел его... этого болгарина... я хотел разорвать его голыми руками. Просто за то, что он посмел к тебе прикоснуться. Он провел рукой по ее волосам — жадно, дрожа, словно не мог насытиться. — Ты пахнешь... боги, как же ты пахнешь. Молоком и медом, и этой проклятой луной. Ты моя, — вырвалось у него. — Часть меня знает: ты моя. По праву крови. По праву зверя. Я старый, больной, никчемный — но зверь внутри меня рычит и требует тебя. Требует заявить права. Чтобы все знали: ты моя стая. Моя волчица. Моя. Гермиона смотрела на него, широко раскрыв глаза. Она должна была испугаться. Должна была оттолкнуть. Но вместо этого ее собственное тело откликалось, тянулось к нему, и где-то в глубине, там, где жила новая, дикая сущность, что-то довольно зарычало в ответ. — Римус, — выдохнула она. — Что мы делаем? Он замер. Отстранился на миллиметр, всматриваясь в ее лицо. — Я не знаю, — прошептал он. — Я только знаю, что не могу остановиться. Что каждый раз, когда ты рядом, я забываю, кто я. Забываю, что я старый, что ты ребенок, что есть Дора... Я помню только одно: ты нужна мне. Как воздух. Как луна. Он склонил голову и прижался губами к ее виску — легко, невесомо. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается жар. — Профессор... — начала она, но он вдруг резко выпрямился, отшатнулся, будто обжегся. — Римус. Голос Тонкс прозвучал как пощечина. Люпин обернулся — и увидел ее. Бледную, с трясущимися губами, с волосами, потускневшими до мышиного цвета. Она стояла в трех шагах и смотрела на них — на него, на Гермиону, прижатую к дереву, на его руки, все еще сжимающие ее плечи. — Дора, я... — Не надо, — она отшатнулась, когда он шагнул к ней. — Не прикасайся ко мне. Я все видела. Твои глаза... они горели. На нее. Не на меня. Никогда на меня. — Дора, прошу... — Ты старый дурак, Римус Люпин, — выплюнула она, и в глазах ее блестели слезы. — Она девочка. Твоя ученица. А ты... — Тонкс задохнулась от гнева и боли. — Я люблю тебя. Я готова была принять тебя любым. А ты выбрал ту, которая даже не смотрит в твою сторону. — Дора, послушай... — Нет! — она выкрикнула это так громко, что где-то в кустах вспорхнула птица. — Ты сам сказал: зверь требует ее. А меня ты никогда не хотел так. Никогда! Она развернулась и убежала в дом, оставив Люпина стоять в саду с разбитым лицом. Гермиона, потрясенная, смотрела на него. — Римус... я не знала... я не хотела... — Ты ни в чем не виновата, — глухо сказал Люпин. — Это я. Только я. Он провел рукой по лицу, стирая наваждение, и когда убрал ладонь, глаза его снова были человеческими — усталыми, печальными, полными вины. — Прости меня, Гермиона. Я не должен был... Прости. И он ушел в темноту, прочь от шатра, прочь от музыки, прочь от нее. Гермиона осталась стоять под яблоней, чувствуя, как колотится сердце, как горят губы там, где он коснулся ее виска, и как внутри нее что-то воет — тоскливо, согласно, призывно. *** В доме было душно. Гермиона вышла на крыльцо глотнуть воздуха — и нос к носу столкнулась с Крамом. — Гермиона! Я искал тебя, — он выглядел встревоженным. — С тобой все в порядке? Тот мужчина... он не обидел тебя? — Нет, Виктор, все хорошо, — она выдавила улыбку. — Прости, что убежала. Просто... много всего. — Я понимаю, — кивнул он. — Но мое предложение остается в силе. Если захочешь уехать — я увезу тебя хоть на край света. Он взял ее руку и снова поцеловал — на этот раз задержав губы чуть дольше. И в этот момент Гермиона почувствовала взгляд. Обернулась — и увидела Люпина. Он стоял у окна в доме, скрытый тенью, но глаза его снова горели желтым огнем. Он смотрел на Крама, целующего ее руку, и в этом взгляде было столько дикой, первобытной ярости, что у Гермионы перехватило дыхание. На секунду ей показалось, что он сейчас выскочит, разобьет стекло, растерзает болгарина голыми руками. Но Люпин только сжал кулаки так, что побелели костяшки, и исчез в темноте комнаты. Гермиона высвободила руку. — Прости, Виктор. Мне правда нужно идти. *** Люпин сидел на тюке соломы, закрыв лицо руками. Он слышал шаги, но не поднял головы. — Уходи, Дора. — Нет, — она вошла, встала напротив. — Я имею право знать. Ты любишь ее? Люпин поднял голову. Лицо его было серым, измученным. — Я не знаю, что это. Зов крови. Инстинкт. Она — первая оборотниха, которую я встретил за долгие годы. Часть меня тянется к ней, как к стае. Как к своему виду. Это... это животное, Дора. Не человек. — Но ты хотел прикоснуться к ней. Танцевал с ней так, будто... целовал ее... — голос Тонкс сорвался. — Хотел, — честно сказал Люпин. — Хочу. Это отвратительно, но это правда. Когда я рядом с ней, я перестаю себя контролировать. Я чувствую запах ее крови, ее перемены, и меня... разрывает. А когда этот болгарин прикасался к ней, я хотел убить его. Просто убить. Ты понимаешь, какой я монстр? Тонкс смотрела на него долго, потом прошептала: — А меня ты никогда не хотел так. — Дора... — Нет, молчи. — она вытерла слезы. — Я все поняла. Ты не виноват. Но и я не могу больше. Не могу ждать, пока ты решишь, что я достойна тебя, а она — нет. Прощай, Римус. Она вышла, оставив его в темноте. Люпин не двинулся с места. Стыд жег его изнутри, но где-то глубоко, под стыдом, жило другое — сожаление? Нет. Он не жалел, что танцевал с Гермионой. Не жалел, что прижал ее к дереву. Не жалел, что чувствовал. Он жалел только, что причинил боль Доре. Но отказаться от этого мгновения — ее запах, ее тепло, ее губы под его губами — он не мог. Не мог и не хотел. --- Гермиона стояла у столика с пирожными, пытаясь сделать вид, что ничего не случилось. Рядом крутился Рон, наконец-то решившийся подойти. — Слушай, Гермиона, я хотел поговорить... насчет того, что в лазарете... я вел себя как идиот. Я просто испугался. Но теперь я подумал... может, мы... — Рон, не сейчас, — устало сказала она, но в этот момент мир взорвался. Патронус — чужой, серебристый — ворвался в шатер с криком ужаса: *«Министерство пало! Пожиратели идут!»* Крик ужаса расколол веселье. Люди заметались, началась паника. И в этом хаосе Гермиона схватила Гарри за руку, другой рукой вцепилась в Рона. — Трансгрессия! — крикнула она. — Гарри, думай о безопасном месте! Любом! Они крутанулись на месте — и исчезли за секунду до того, как в шатер ворвались первые черные фигуры с масками на лицах. *** Тишина в Норе стояла тяжелая, гнетущая. Молли плакала по ночам в подушку. Артур ходил мрачнее тучи. Фред и Джордж уехали в Лондон, открывать магазин назло всему. Люпин пришел на закате. Тонкс открыла дверь и замерла на пороге. — Зачем ты пришел? — Жениться на тебе, — просто сказал он. Она не поверила своим ушам. — Что? — Если ты еще хочешь. Если еще можешь простить. Я не обещаю, что стану другим. Не обещаю, что перестану чувствовать то, что чувствую. Но я обещаю быть тебе мужем. Быть рядом. И никогда больше не заставлять тебя плакать. Тонкс долго смотрела на него, потом горько усмехнулась: — Ты делаешь это не потому, что любишь меня. Ты делаешь это, потому что она ушла. Потому что с ней ничего не может быть, а я — единственный вариант. Люпин не стал отрицать. — Может быть. Но я хочу попробовать быть с тобой. По-настоящему. Если ты дашь мне шанс. Тонкс молчала минуту, другую. Потом шагнула вперед и взяла его за руку. — Я дура, — сказала она. — Но я согласна. Они поженились тайно, через три дня, в маленькой деревенской церквушке. Без гостей, без цветов, без свидетелей — только старый священник-магл, который ничего не понял, но все сделал как надо. В ту ночь, лежа рядом с молодой женой, Люпин смотрел в потолок и думал о Гермионе. Где она сейчас? Чувствует ли боль приближающегося полнолуния? Вспоминает ли его руки на своих плечах, его губы на своем виске, золото в его глазах? Запах ее волос, тепло ее тела, когда он прижимал ее к яблоне — это осталось с ним. Осталось навсегда. — Прости меня, Дора, — прошептал он в темноту. — Прости, что не могу любить тебя так, как ты заслуживаешь. Тонкс спала, и ответа не было. А где-то далеко, в лесах Англии, молодая волчица впервые чувствовала приближение полнолуния — и в ее крови звучал его зов.