Soulmismatch, идиот.

Аудитория тарахтела голосами студентов, как старый дедовский трактор. В распахнутые окна еле-еле задувал ветерок, создавая сомнительный сквозняк, чтобы выгнать из кабинета духоту от предыдущего лектора высокой концентрации тёплого углекислого газа, что надышала почти сотня человек. И вот честно — непонятно зачем пришедших на лекцию, которую обычно все за милу душу пропускают. Во придурки…хотя я не лучше. Припёрся, значит, на две последние пары из пяти, а сижу с таким противозачаточным лицом, буд-то бы мне ввели концентрат лимона ректально. Нет, на самом деле у меня была причина не прийти. Очень веская и уважительная, как сам лектор, которому я буду это втирать в конце семестра, оправдываясь за целую тучу пропусков по злосчастной биологии. Но тебе я её не озвучу, просто потому что… Ай, ладно! Потому что ты не тот самый перваш, который — внимание! — ПРОСПОРИЛ другу, что не поступит в медицинский заграницу! При этом спорил я, разумеется, исключительно от скуки и совсем немного ради игровой приставки (будь она неладна), которую мог бы получить в случае выигрыша. И самое забавное — в нём я был уверен на все сто пятьдесят процентов, ярко сверкавших на тот момент, как маяк под облаками, в затуманенном алкоголем мозгу. Почему же тогда проиграл? — спросишь ты. А вот и самая загадка всей истории, друг мой! Это дурацкое ЕГЭ я теперь просто ненавижу. Потому что и сам не знаю, каким науке неизвестным образом, сдал экзамен по биологии на восемьдесят семь вторичных, а по химии отличился на девяносто два, будучи всю свою сознательную жизнь исключительным физ-матом! Мать от счастья чуть не улетела в стратосферу, когда пришли результаты, а я поседел. Потом мы оба думали, что был какой-то сбой и бланки перепутали, ведь я хоть и был уникальным ребёнком, умеющим схватывать всё на лету, но к этим предметам готовился всего три дня, пусть и безвылазно (ну спор же). Собственно именно в тот момент дурацкое пари и состоялось. На экзамены я был записан уже давно — мама безутешно лелеяла во мне свою несбывшуюся мечту стать глазным хирургом. А я не хотел… мне были интересны больше деньги и всё что с ними связано. Крайняя мера — автомобильная инженерия. Как в детстве, так и теперь. Но она не отставала, закатывая такую мозгомойку на последнем году обучения, что скрипя зубами я капитулировал и всё-таки подал заявление на химию с биологией. Подумал — вот завалю по-чёрному и с чувством выполненного долга буду жить себе дальше припеваючи. Не тут-то было. Вобщем, когда подозрения на перепутанные бланки возросло, мы с мамкой решили перестраховаться и подать на аппеляцию. Сидели, ждали и надеялись. Только я на ошибку в этом грёбаном интерфейсе, а она на удачу… потому что решал я реально по наитию. Помню сморщенное лицо той брюквы, которая проверяла мои каракули на лицевой стороне бланка второй части. Мадам вздыхала ещё чаще, чем я не дышал. Но в итоге она что-то черканула у себя в на листке, лишая его девственной белизны и протянула нам. Минус балл на обоих результатах. Мама была счастлива, как никогда раньше. А я поседел. Потом подавал на аппеляцию ещё девять раз. Но итог всех моих усилий — за шкирдон и наружу. А охранник теперь прекрасно знал, как выглядит в лицо его физическая головная боль. Время шло, давило и поджимало, а шансов улизнуть у меня становилось всё меньше и меньше. В конце концов одним прекрасным вечером ко мне в комнату заглянул Сокольский Лежка. Тот самый, щука, верный друг. Занёс приставку, окрестив её утешительным призом и смачно хлопнул по плечу, сверкая своими щучьими глазками, где уже во всю плясали ехидные смурфы у костров садистского азарта. — Ну, чё, братан! Красавчик! Счастливого пути — залепил мне душу он и смачно приземлил на край стала билет на самолёт. Санкт-Петербург — Берген. А дальше всё было как в тумане. Чемодан — Вокзал — НахОй. Ну или «хэллоу, метро, аэропорт. Привет Стамбул, потом Лондом, и наконец — Здоров, Норвегия!» Наверное там я и очнулся от того афига, в котором пребывал с момента, как пришли мои злосчастные результаты ЕГЭ. С документами в руках, как новенькая секретарша перед кабинетом большого босса. Перед дверьми огромного University Bergen.

***

Фух… А теперь давай-ка познакомимся. И надеюсь, тебя не смутил тот лютый праведный гнев, что пришлось выслушать вначале. Но лично я считаю, что такая подстава того определённо стоит. Меня зовут Алекс. Полное имя — Алексей Витальевич Котов. Да-да, видимо мой дед или бабуся решили когда-то приколоться над отцом, потому что у самих фамилия была Громовы. Рокотала даже со страниц семейного чёрно-белого альбома, где старый хры-… то есть дед — в прошлом МЧС-ник — на самой безобидной фотографии кота по макушке гладит, смотря в камеру лишь краем глаза. Но даже так, вижу, как над его головой почти рокочет ужасающее «Громов». Готов поспорить, у фотографа тоже коленки подгибались, когда он делал этот злополучный снимок. Надеюсь, камеру хоть не уронил. Тогда это было непростительное «удовольствие». А потом что-то пошло не так… Дед проводил фотографа. Дед снова погладил кота. Дед пришёл домой и погладил ребёнка. Резко словил флэшбек и такой «О. Это оно. Котов теперь будешь, богатырь». Ладно, это я уже начинаю ёрничать, придумывая различные версии собственного придавленного эго. Не так уж и плоха на самом деле кошачья фамилия. Кто-то о подобной мечтает всю жизнь, мурлыча её в итоге в паспортном столе равнодушной сотруднице, чувствующей себя не в гос-учреждении, а в зоопарке. А всё из-за таких вот Котовых-Енотовых, каких у неё на дню неисчислимые десятки. Поэтому за Котова я даже благодарен. Хотя Громов определённо звучал бы лучше и мощнее. Единственный недостаток, что возмущал меня в прошедшие школьные годы и вынуждал ворчать на замыленную тему, как старпёр — таинственное превращение брутального сокращения «Алекс», в ванильно-умилительное «Котя». И да, там никаких букв не пропущено, ты правильно прочитал. «Котя» слышался не только от одноклассниц, но и со стороны одноклассников тоже. Думаю можно догадаться, что от последнего контенгента моя тёмная «шерть», преимущественно головной локализации, вставала дыбом, а серо-зелёные глаза-фонарики загорались недобрым светом всякий раз, когда какой-нибудь Виталик орал через всю столовку некому Коте, приглашая к ним за стол. Я обычно после подобного выкида оборачивался, пытаясь найти того самого лузера (Меня) и, быстро теряя интерес, улетал в кабинет на своё место. И всё. И звездец. Класс потом на уроке слушал непрерывное рычание и мяуканье Алексеевского желудка. Но это было меньшее из зол, которое подкинула моя неугомонная судьба. Мои родители были соулмейтами, образовавшими связь в ещё шатком подростковом возрасте. Обоим по 17 годиков и в душе и в теле. Тестостерон, эндорфины, пролактин и прочая фигня, какой страдают и кичатся те самые малолетки, урвавшие возможность уединиться на выпускном в коттедже, в каморке под лестницей или в туалете. Думаю и так понятно, что происходило дальше. Самая красивая школьная пара, самый обсуждаемый пейринг на балу, самые страстные любовные интриги и многоугольники. Мои предки — те самые персонажи какого-то кино в жанре romantict-хардкор-вершен с хэпи эндом. В сюжете всё ещё проще. Искра-буря-эмоции-Алексей…-поженились. Именно в таком порядке, к сожалению, всё и произошло (на самом деле мне плевать, ничего тогда моя креветочная версия не понимала, так что не жалуюсь совсем). И ничего, родители так и остались вместе, хотя порой это дурацкое соумейтейство… (ну не знаю я, как правильно), приводило к дичайшим ссорам и вот тогда сюжет сопливой романтики приобретал неожиданные нотки ужаса и трагедии. По крайней мере так говорила мама. Из спиногрызных сородичей у меня только мелкая сестра — Наташка. У неё соулмейтом оказалась лучшая подружаня, что в принципе было не удивительно. Эта парочка наверное ещё в эмбрионе была как двойня попугаев-неразлучников, а потом их просто разлепили, чтобы они не превратились в сиамских близнецов от проведённого времени вместе! Как вообще можно дружить с кем-то столько лет… Прикинуть только, сначала делишь с ним горшок, а потом постель. Эй! На ночёвке, я имел ввиду, идиот! Будь он хоть этим вашим соулом, ни за что бы под бок не пустил. Такой чести не удостаивался даже Олег. А горшок мы с ним в детстве делили… стыдобень. У меня вот соулмейта не было аж до пятнадцати лет. Сначала это очень расстраивало и вызывало злость на придурка (или придурку), который просиживал где-то в этом мире свою пятую точку и всё никак не объявлялся, пока мальчик, между прочим, вздыхал и страдал от несбывшейся любви или дружбы. Среди моих одноклассников тогда, я был чуть ли не единственным «обычным», кто не мог воспользоваться возможностью и покрасоваться природной татуировкой и диалогом на руке. Это разжигало внутри едкую обиду на несуществующего соула ещё больше. В итоге моя к нему злость настолько разрослась, что в определённый момент времени я на него забил с высоченной колокольни, смиряясь с собственной «обычностью» и даже надеясь на её продолжение. Мне было хорошо и так. У меня были друзья, товарищи, воздыхательницы и тонна валентинок на знаменательное четырнадцатое февраля. Потому что я был красавчиком. Тем самым крашем, который небрежно закатывал глаза при одном лишь упоминании о соулмейтах, в которых он не нуждался. Мне не нужны были подсказки на руке и шпоры, потому что я учился и очень быстро запоминал материал на зависть даже самым дотошным зубрилам-отличникам. Не нужны нежные эмоции, потому что дамским и мужским вниманием я всегда был наделён сполна. В конце концов мне не нужны были даже эти хреновы записи на руке, потому что у меня был телефон. Вот так я и жил с гордо поднятой головой и крайне скептическим отношением ко всему, что касалось этих невидимых связей. Реалист, с самооценкой до облаков в безоблачную погоду и уверенностью в собственной нормальности (а не обычности), примерно до того же уровня, если не выше. Пока однажды не наступило утро пятнадцатого марта — начало моей чёрной полосы. Всё начиналось как обычно. Я вырубил будильник с третьей попытки, дважды промахнувшись даже над таким огромным экраном. Кое-как продрал глаза и пошёл умываться. Перед этим принял душ, наскоро вытерся, надавил мятную пасту на щётку и остановился перед зеркалом, чтобы привести себя в порядок. Вот тогда то я и побледнел, как сама смерть. Заметил, что на плече, чуть выше локтя откуда не возьмись расползлось какое-то непонятное пятно с довольно резкими очертаниями. Даже рассматривать не стал. Принялся тереть его что есть силы и до того дотёр, что содрал этикеткой кожу до болезненного синяка. Тщетно. Зараза осталась на своём прежнем месте, хоть на фоне красноты её теперь и было не разобрать. Плюнул на это дело и пошёл в школу в толстовке, назло нашей лютой математичке, дотошной до «правильного» вида учеников. Весь день страдал от жары, а раздеться не мог. Потому что даже думать боялся о том, что такой король-одиночка, как я, так запросто мог потерять свою соулмейтовую девственность. Мне люто хотелось верить до последнего, что спросонья обознался. Вечером того же дня я снова заперся в ванной и завис напротив зеркала, упираясь руками в керамические края светлой раковины. Очень долго тянул кота за яйца и не хотел снимать толстовку, отсрочивая неизбежность так далеко, как только можно и маскируя собственный страх под попытки собраться с мыслями и с духами… и с прочими тоже. Но в конце концов пересилил эту отвратную неуверенность и сдёрнул тряпку одним единственным рывком, сразу впечатываясь взглядом в место недавней «иллюзии». И снова я поседел. С того самого злополучного марта я так и ходил с «Чашей Гигеи» * на плече. Но никому об этом так и не рассказал. Почему? Да потому что сам отказывался верить в то, что такие ужасные совпадения в принципе существуют. Чёрный контур — мой соулмейт парень. Чаша со змеёй — он медик, вашу ж мать! Расположение на плече — живет где-то далеко. Возможно не в Питере или даже не в России. И пожалуй это была единственная хорошая для меня новость — даже если он будет просто жуть, каким настойчивым, мы ни за что с ним не увидимся и я смогу как-нибудь избегать его нападков через игнор. Авось потом ему и надоест меня донимать. Как говорила моя бабуля: «Стерпится — слюбится». Переживём. В итоге я решил продолжить скрывать метку дальше. Да, прекрасно понимал, что если он мне что-нибудь напишет, я тут же себя выдам. Не шляться же мне в перчатках круглый год. Такое зрелище будет не то что подозрительным, а очешуеть насколько странным. Ведь я даже варежки зимой не надеваю, а тут перчатки нацеплю? Оборжаться и не встать. Пусть лучше все увидят в рандомный момент сообщение на кисти и я разыграю небольшой спектакль по типу: «Хлебать, какая неудача. Удивительное рядом оказалось». Посмеёмся и забудем. Как-нибудь свыкнусь, а пока… похожу-ка в водолазке.

***

Вот и всё. Веришь или нет, а мой дорогой доктор с тех пор мне так ни разу и не написал. Но за это я был даже благодарен, не пришлось рассыпаться в неловкостях пред друзьями из-за смены своего непоколебимого статуса «Короля». Кто знает, может мой соул точно также заведомо меня ненавидел всю свою сознательную жизнь, а потом на тебе. Объявился друг гад ползучий. Вот и не написал нифига за эти долгие шесть лет. Зараза он такая. Двери в аудиторию внезапно громко скрипнули и с оглушительным грохотом захлопнулись. Спасибо сквознячку. Окно то балбесы с краю закрыть забыли, а потому половина потока, включая меня, просто подпрыгнула на стульях до высоченного потолка, лишь под конец приземления наконец замечая, что время перерыва уже закончилось. Видимо истекло после знаменательного появления профессора, какому позавидовал бы даже Воландеморт. Внутрь огромного зала с цокотом палёных лабутенов зашла высокая блондинистая карга…то есть наша глубоко уважаемая преподавательница по биологии. Мисс Грезэ. Она вела семинары у лечебников и таких первашей, как мы — неудачники и при этом слыла настоящей грозой факультета, в отличии от того добросердечного дедули, монотонно усыпляющего лекциями о грибах…или о бактериях… фиг знает, меня же не было на предыдущей паре. — Добрый день, господа студенты. — Монотонно поздоровалась мисс Петтерсон с аудиторией и в её взгляде читалось совсем иное обращение. «Ну что, лузеры. Снова встретились, растягивайтесь, иначе будет больно. Хотя и так будет, можете не утруждаться» — вот в такую речь я почему-то верил куда охотнее чем в эту люто-банальную формальность. Но да ладно. Вместо пустых переживаний уж лучше порешаю демо-версии по физике и матеше. Всё равно я ничего в этих ваших… вирусах и перчатках с Залеплонами* не понимаю. Позвездит часик и отстанет. Так думал я, пока монотонный голос Петтерсон не прорезал кабинет как гром средь ясного неба приговор. — Раздаём листы. Пишем сегодня контрольную по простейшим одноклеточным. — Почти по-садистски улыбнулась профессор, когда зал взорвался недовольным жалобным гулом обречённых первашей. — Телефоны мне на стол — добила старая каряга.

***

Да в рот я эту вашу медицину и во всех возможных позах! — негодовал я про себя, чуть ли не разрывая волосы на голове уже через пять минут просмотра тестовых заданий. Куча информации! И как тут вообще можно подготовиться за мизерные тридцать секунд на повторение! Хламанадада. Единственное слово, которое я успел дописать, дёргая ручкой по сухожилию предплечья чуть ли не в панических конвульсиях, пока у меня зверски не отобрали телефон. Это конец. — Заранее успел заключить про себя, осознавая, что сейчас у меня под рукавом всего одна одноклеточная зелёная сука водросоль из тридцати нужных. А вместе с ней ещё с десяток каких-то кривущих, плывущих, кричащих и пищащих терминов, написанных либо на половину, либо вообще аббревиатурами, которые я даже разобрать не могу, не то что вспомнить. Время неумолимо капало на нервы вязким пеклом и жгло внутренности. Настенные часы тихо чёлкали, иногда разбавляясь мерным стуком палёных лабутенов биологички. Вокруг меня все что-то корябали с непробиваемыми лицами, то и дело стараясь заглянуть в работу соседа. Даже в мою кто-то попытался, но узрев сей бесперспективный вариант, быстро переключился на девчонку рядом. Кажется она всё-таки что-то да писала. А вот Котов Алексей продолжал буравить взглядом свой невинно чистый лист и делать афигительно умную физиономию, разглядывая какую-то чёрно-белую картинку на последней странице. Фото с электронного микроскопа. Угадайте водросль… Ну, а у меня варианты что ли есть? Я всего одну знаю. Напишу хоть её. Выпендрюсь заумной сволочью и на пересдачу. Как там она была? Уверенно склоняюсь над партой и принимаюсь по памяти корябать имя этой одноклеточной блохи. «Хламанада» — …чего-то не хватает. Как буд-то бы букв было больше, нет? — Зачеркиваю. «Хламидоторна- " — ручка истерически замалёвывает ещё не дописанный абсурд, словно так она могда стереть этот неозвученный взрыв позора. Откидываюсь на спинку стула, напряжённо сводя брови к переносице и откладывая ручку на край стола. Кажется придётся таки подсмотреть… Как партизан дожидаюсь, когда Грызля (ну вы поняли) отвернётся и быстро закатываю рукава до локтей, делая вид, что просто стало жарко. Мисс Паттерсон не обратила внимания и я с облегчением выдохнул. Теперь можно и подсмотреть. Осторожно опускаю руку на парту и поворачиваю ладонью вверх. Довольная улыбка тут же стирается с лица, а глаза судорожно принимаются искать заветные каракули по всему предплечью. Безрезультатно. Шпоры просто исчезли! Может руку перепутал? — вполне справедливо допускаю такую мысль, но не успеваю её проверить, потому что вдруг замечаю их. Прямо над длинным сухожилием, вдоль аккуратно тянувшейся вены неожиданно начали появляться какие-то каракули. Очевидно — не мои. «Хламидомонада пишется так, идиот.»