Диагност

Поиск места оказался изматывающим. Всю неделю Диана и Джозеф ездили по Праге, как два неприкаянных духа, пытающихся найти подходящее тело для воплощения. Весна за окном машины была шумной и суетливой. Город ремонтировал дороги, высаживал цветы в клумбы и отмывал фасады от зимней копоти. Они посмотрели семь помещений. Первое, в районе Смихова, оказалось бывшим офисом страховой компании. Стеклянные перегородки, серый ковролин, въевшийся запах растворимого кофе и канцелярской тоски. Джозеф забраковал его сразу. «Здесь люди умирали от скуки, а не исцелялись», — сказал он, даже не дойдя до конца коридора. Второе, на Виноградах, было идеальным. Лепнина, высокие окна, паркет «елочкой». Но арендная плата была такой, что даже с инвестициями Матея они бы вылетели в трубу через четыре месяца. Третье представляло собой полуподвал без окон в Карлине. Риелтор бодро называл это «лофтом», но пахло там плесенью и безысходностью. Диана почувствовала, как в этом подземелье у нее начинает ныть левая нога — тело бунтовало против замкнутого, давящего пространства. К пятнице они оба были вымотаны. Они сидели в машине Дианы, припаркованной у очередного «перспективного варианта», который оказался очередным разочарованием. Джозеф тер переносицу. Он выглядел старым и осунувшимся. Без привычной структуры клиники, без пациентов и расписания, он словно терял контуры, размывался. — Мы ищем то, чего не существует, Ди, — сказал он, глядя на мокрое лобовое стекло. Пошел дождь, мелкий, раздражающий. — Мы хотим, чтобы было дешево, красиво и с душой. Так не бывает. Придется чем-то жертвовать. — Я не хочу жертвовать воздухом, — ответила Диана, сжимая руль. — Я не посажу пациентов в подвал. И не посажу их в стеклянную коробку, как у Гавела. — Тогда нам нужно снизить планку по району. — Куда еще ниже? Мы и так смотрим окраины. Джозеф достал из кармана мятый блокнот. Полистал страницы. — Есть еще одно. Жижков. Риелтор сказал, что это бывший книжный магазин. Или ателье. Он сам толком не знает. Владелец умер, наследники продают или сдают. Диана вздохнула. — Жижков. Отлично. Будем лечить хипстеров и алкоголиков. — Мы будем лечить людей. Поехали. Дом на Жижкове стоял на узкой, крутой улочке, мощённой старой, неровной брусчаткой. Фасад облупился, обнажив темно-красный кирпич, но большие, высокие окна первого этажа сохранились. Они были грязными, заклеенными какими-то старыми плакатами, но сквозь мутное стекло угадывался объем. Риелтор, молодой парень с бегающими глазами, открыл дверь связкой ржавых ключей. Замок поддался со скрежетом. Они вошли внутрь. Запах ударил в нос первым. Запах старой бумаги, высохшего дерева, пыли и того специфического, сладковатого тлена, который остается в помещениях, где долго никто не жил. Помещение было большим. Единое пространство, не разделенное стенами. Высоченные, почти четырехметровые потолки с остатками лепнины. На полу — старый дубовый паркет, местами вздувшийся, местами вытертый до белизны. В дальнем углу — чугунная винтовая лестница, ведущая куда-то наверх, в полуантресоль. Было грязно. Очень грязно. По углам висела паутина, на полу валялись куски картона и какие-то тряпки. Диана остановилась у порога. Ее внутренний Ordnung закричал от ужаса. Это был хаос. Разруха. Место, требующее тотальной стерилизации. Она инстинктивно сунула руку в сумку, нащупав футляр с очками. Ей захотелось надеть их, чтобы отгородиться от этой пыли, чтобы не видеть пятен на стенах. — Господи, — прошептала она. — Здесь нужно сносить все до основания. Она повернулась к Джозефу, ожидая увидеть на его лице такое же отвращение. Но Джозеф не смотрел на мусор. Он стоял посреди зала, запрокинув голову, и смотрел на потолок. Затем прошел к окну. Провел рукой по подоконнику, подняв облачко пыли. — Здесь есть воздух, — сказал он. Голос его звучал иначе. В нем появилась резонирующая глубина, которой Диана не слышала уже несколько недель. — Здесь есть грязь, Джозеф. И грибок, скорее всего. — Грибок можно вывести. — Он повернулся к ней. Глаза за стеклами очков блестели. — Посмотри на пропорции, Ди. Посмотри на этот свет. Свет действительно был. Несмотря на грязные стекла, весеннее солнце пробивалось внутрь широкими, пыльными лучами, ложась на старый паркет теплыми прямоугольниками. — Мы поставим перегородки, — Джозеф начал ходить по залу, размахивая руками, словно дирижируя невидимым оркестром. — Легкие. Дерево и матовое стекло. Чтобы не резать объем. Здесь будет ресепшен. Там, у лестницы — мой кабинет. Наверху можно сделать комнату отдыха. А здесь... — он указал на самый светлый угол у окна, — здесь будет твой. Диана смотрела на него. Он ожил. Система выжала его, смерть дочери (метафорическая, но от того не менее реальная) сломала его, но сейчас, в этой пыльной разрухе, он снова обретал контуры. Он видел будущее. А она видела только объем работы. — Джозеф, это капитальный ремонт. Полы нужно менять. Стены штукатурить. Проводку... я даже думать не хочу о проводке. Это сожрет половину наших денег только на этапе черновой отделки. — Это инвестиция в атмосферу. Ни один пациент не почувствует себя здесь как в больнице. Это не "Аквариум". Это место с историей. Риелтор переминался с ноги на ногу у двери, боясь спугнуть удачу. — Владелец готов дать арендные каникулы на два месяца в счет ремонта, — вставил он робко. Диана скрестила руки на груди. Ее разрывало. С одной стороны — пугающий хаос, непредсказуемость старого здания, грязь. То, от чего она бежала всю жизнь, выстраивая идеальную, стерильную структуру. С другой стороны — горящие глаза Джозефа. Она вспомнила дневник отца. Его страх перед малейшим отклонением от нормы. Если я не возьму это место, потому что оно грязное, я поступлю как он. Я выберу контроль вместо жизни. — Мне нужно второе мнение, — сказала она. Матей приехал через сорок минут. Он вошел в помещение, пригнув голову, хотя дверной проем был высоким. На нем была рабочая куртка и джинсы, словно он уже готовился месить цемент. Диана стояла у окна. Джозеф продолжал мерить шагами зал, что-то бормоча себе под нос и делая пометки в блокноте. Матей не стал здороваться. Он сразу перешел к делу. Он не смотрел на лепнину или на то, как красиво падает свет. Он смотрел вниз и по углам. Он прошел вдоль стен, постучал по штукатурке костяшками пальцев. Присел на корточки у радиатора отопления, провел рукой по трубе. Затем подошел к электрощитку, открыл ржавую дверцу, заглянул внутрь. Диана наблюдала за ним. В нем не было суеты. Движения были точными, скупыми. Он исследовал это пространство не как инвестор, считающий потенциальную прибыль, и не как романтик, ищущий вдохновение. Он исследовал его как строитель. Как человек, который понимает материю. Это заземляло. Глядя на его широкую спину, на то, как он уверенно проверяет надежность старых балок, Диана чувствовала, как ее собственная тревога перед этим хаосом утихает. Ей больше не хотелось надеть очки. Ей хотелось смотреть. Матей закрыл электрощиток и подошел к ней. Риелтор напрягся в углу. — Ну? — спросила Диана. Матей вытер пыльные руки друг о друга. — Проводку менять полностью. Она не выдержит современное оборудование. Трубы старые, но чугунные, еще поживут. Паркет... — он топнул ногой по вздувшейся доске. — Местами сгнил. Придется перебирать. — Я же говорила, — Диана повернулась к Джозефу. — Это катастрофа. — Я не сказал, что это катастрофа, — спокойно возразил Матей. Его низкий голос погасил начинающуюся панику. — Я сказал, что здесь много работы. Он окинул взглядом высокие своды потолка. — Но стены крепкие. Несущие конструкции в идеальном состоянии. В этом доме нет гнили в фундаменте. Только поверхностная грязь. А грязь можно отмыть. Он посмотрел на Диану. В его глазах было то самое плотное, спокойное присутствие, которое она почувствовала тогда, на набережной. — Тебе нравится это место? — спросил он. Не "сколько это стоит" и не "какие риски". Диана огляделась. Пыль. Паутина. Облупленная краска. И Джозеф, который впервые за несколько месяцев выглядел так, будто ему есть ради чего просыпаться по утрам. Она не любила хаос. Но она училась любить жизнь. — Мне нравится воздух, — сказала она. Матей кивнул. Он повернулся к риелтору. — Мы берем. Арендные каникулы — три месяца. И замена окон за счет арендодателя. Риелтор открыл было рот, чтобы поторговаться, но наткнулся на тяжелый взгляд капитана хоккейной команды, который умел продавливать защиту противника. — Х-хорошо. Я подготовлю договор. Они сидели втроем на широком, пыльном подоконнике. Риелтор ушел за бумагами. Солнце медленно опускалось за крыши Жижкова, окрашивая облупленные стены в теплый, золотисто-розовый цвет. Матей достал из рюкзака термос и три пластиковых стаканчика. Налил кофе. Кофе был черным, крепким, пах кардамоном. Диана взяла стаканчик. Пластик обжигал пальцы. Она сидела между Джозефом и Матеем. С одной стороны — ее прошлое, ее наставник, человек, чей интеллект она боготворила. С другой — мужчина, чья физическая и моральная устойчивость стала для нее новым якорем. Они пили кофе в молчании. Диана смотрела на пустой, грязный зал. Ей предстояло выгрести отсюда тонны мусора. Ей предстояло спорить с подрядчиками, выбирать краску, считать деньги. Ей предстояло строить систему с нуля. Свою систему. Левая нога молчала. Спина была расслаблена. Впервые за тридцать три года Диана Морген не контролировала ситуацию. Она находилась в самом центре непредсказуемого, грязного, шумного процесса. И ей не было страшно. Риелтор вернулся через час. Он положил на подоконник папку с договором. Диана взяла ручку. Она посмотрела на Джозефа. Тот ободряюще кивнул. Она посмотрела на Матея. Он не кивал. Он просто был рядом. Она поднесла ручку к бумаге. Пальцы слегка дрогнули. Не от страха ошибки. От тяжести выбора. Отныне, если что-то пойдет не так, она не сможет обвинить Гавела, Клару или протоколы. Все ошибки будут только ее собственными. «Ошибки простительны», — сказала она себе голосом Ханы. Ручка коснулась бумаги. Diana Morgen. Твердо. Без нажима. Она поставила точку. Сделка была заключена. Руины принадлежали им. Теперь оставалось только построить на них новый дом.