Диагност

Среда началась с цифр. Диана встретилась с Джозефом в восемь утра в кофейне «Кафка» на Староместской. Это было шумное, туристическое место, где даже в такую рань пахло не столько кофе, сколько дешевым круассанами и влажными зонтами. Они выбрали столик в углу, подальше от группы японских туристов, фотографирующих меню. Джозеф выглядел помятым. Его твидовый пиджак знал лучшие времена, а под глазами залегли такие глубокие тени, что казалось, будто он нарисовал их углем. Он выложил на стол папку с распечатками. Бумага была дешевой, серой. — Я посчитал, — сказал он, не здороваясь. Голос его был хриплым. — Аренда в центре. Лицензия. Страховка профессиональной ответственности. Ремонт. Оборудование. Зарплата администратору хотя бы на полставки. Он пододвинул лист к Диане. Цифры. Столбцы цифр, заканчивающиеся итоговой суммой с шестью нулями. Диана посмотрела на число. Она знала свои сбережения до кроны. Деньги, отложенные «на черный день», «на старость», «на случай войны». Этих денег хватило бы, чтобы прожить год без работы. Или чтобы купить хорошую машину. Но их не хватило бы на то, чтобы купить мечту. — Это только старт, — добавил Джозеф, видя ее лицо. — Первые полгода мы будем работать в минус. Нам нужна подушка безопасности. — У меня ее нет, — сказала Диана. — У меня тоже. Они замолчали. Джозеф взял чашку, сделал глоток. Его рука дрожала. — Я отправил все в Берлин, Ди. Все, что было. Я закрыл ее долги. Я выкупил ее вещи из ломбарда. Он говорил об Анне. В его голосе не было жалости к себе. Была только сухая, выжженная констатация факта. Он купил свободу своей дочери ценой своей собственной свободы. — Ты не жалеешь? — спросила Диана. — Нет. Деньги — это просто бумага. А она... она хотя бы не должна каким-то бандитам. Он посмотрел в окно, где по мокрой брусчатке шли люди. — Но теперь я банкрот. У меня есть опыт, есть имя, есть ты. Но у меня нет капитала. Диана почувствовала, как внутри нее поднимается холодная волна отчаяния. Они придумали красивый план. «Своя клиника». «Честная медицина». «Лечить людей, а не диагнозы». Но реальность оказалась прозаичнее. Реальность требовала денег. Много денег. — Мы можем взять кредит, — предложила она. — Банки не дадут столько под честное слово двух безработных психиатров. Нам нужен залог. Моя квартира в ипотеке. Твоя — съемная. Тупик. Бетонная стена, о которую разбиваются любые идеалы. — Значит, это конец? — спросила Диана. — Значит, нам придется искать инвестора. Или... — Джозеф замялся. — Или возвращаться к Гавелу. — Нет. Слово вылетело само. Резкое, как выстрел. Диана вспомнила кабинет Гавела. Клару с ее папкой. Вранье. Компромиссы. Нет. Она скорее пойдет работать в районную поликлинику за копейки, чем вернется в этот аквариум. — Тогда нам нужно чудо, — сказал Джозеф, потупив взгляд на пол. Вечером пошел дождь. Диана сидела на подоконнике в своей гостиной, поджав ноги. Квартира была погружена в полумрак. Свет уличных фонарей отражался в мокром стекле, создавая иллюзию подводного мира. Матей приехал в семь. Он вошел тихо, своим ключом. Она дала ему ключ три дня назад. Это был жест доверия, который стоил ей больше, чем любая близость. Он принес запах дождя и пиццу. — Привет, — сказал он, целуя ее в макушку. — Привет. Он сел на диван рядом с ней. Не стал включать свет. — Ты какая-то... стеклянная, — сказал он. Диана повернула голову. — Стеклянная? — Хрупкая. Как будто если тронуть — рассыплешься. Она усмехнулась. — Я не рассыплюсь. Я просто... думаю. — О чем? — О том, что мечты стоят дорого. Она рассказала ему. Про встречу с Джозефом. Про смету. Про шесть нулей. Про то, что у Джозефа нет денег из-за Анны, а у нее — из-за того, что она никогда не умела копить «на бизнес». Она говорила сухо, фактами. Как на приеме. Она не жаловалась. Она докладывала обстановку. — Мы придумали замок, — сказала она, глядя в окно. — А денег нет даже на палатку. Матей слушал молча. Он ел пиццу прямо из коробки, запивая колой. Он не перебивал. Не давал советов «попробовать краудфандинг» или «найти партнера». Он просто был рядом. Когда она замолчала, он вытер руки салфеткой. — Сколько вам нужно? — спросил он. — Много, Матей. Очень много. — Цифру. Она назвала. Он кивнул. Спокойно. Как будто она попросила передать соль. — У меня есть эти деньги. Диана замерла. Она посмотрела на него. В полумраке его лицо было спокойным, почти безразличным. — Я не прошу у тебя денег, — сказала она быстро. Слишком быстро. — Я знаю. Я предлагаю. — Нет. — Почему? — Потому что я не хочу быть зависимой. Это был триггер. Мощный, древний триггер. Отец контролировал деньги в семье. Мать выпрашивала у него на колготки для Дианы. Каждый пфенниг был учтен, каждая трата требовала отчета. Деньги были властью. Если она возьмет деньги у Матея, она отдаст ему власть. Она станет Хельгой. А он станет Герхардом. — Диана, — голос Матея стал жестче. — Посмотри на меня. Она посмотрела. — Я не предлагаю тебе содержание. Я не предлагаю тебе подарок. Я предлагаю бизнес. — Бизнес? — У меня лежат бонусы за сезон. Спонсорские контракты. Они лежат на счете и съедаются инфляцией. Я ищу, куда их вложить. — Вложи в недвижимость. В акции. — Недвижимость — это скучно. Акции — это рулетка. А ты... — он показал на нее пальцем, — ты — самый надежный актив, который я знаю. — Я? — Ты. Ты лучший диагност в стране. Ты упертая как черт. Ты не умеешь врать. Если ты откроешь клинику, она будет лучшей. Это не благотворительность, Диана. Это инвестиция. Диана молчала. Ее мозг, натренированный искать подвох, искал его и сейчас. «Он хочет купить тебя. Он хочет привязать тебя. Он хочет контролировать». — А если мы прогорим? — спросила она. — Тогда я потеряю деньги. Это риск инвестора. — А если мы... — она запнулась. — Если мы разойдемся? Матей усмехнулся. В темноте блеснули его зубы. — Если мы разойдемся, Диана, деньги будут меньшей из моих проблем. Эта фраза ударила ее. Она была такой простой и такой честной. Для него отношения были важнее денег. А для нее? — Я буду должна тебе миллионы, — сказала она. — Ты будешь должна их компании. Мы оформим договор. Займ. С процентами. С графиком выплат. Все официально. Через юриста. — Ты серьезно? — Абсолютно. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя партнером. Партнер. Не содержанка. Не «девочка, которой помогли». Партнер. Диана слезла с подоконника. Подошла к столу. Там лежали ее очки. Он хотела надеть их, но рука остановилась в сантиметре от них. Она хочет видеть его без барьеров. Матей сидел на диване, расслабленный, большой. Он не давил. Он ждал. — Договор, — сказала она. — Жесткий. С прописанными рисками. С возможностью досрочного погашения. И с пунктом о том, что ты не вмешиваешься в управление. — Согласен. — И Джозеф должен быть в доле. — Согласен. — И... — она замолчала. — И что? — И если я пойму, что ты пытаешься использовать это как рычаг давления... я разорву контракт. И отношения. Матей перестал улыбаться. Он встал. Подошел к ней. Теперь он нависал над ней, но в этом не было угрозы. Была скала. — Я никогда не буду использовать деньги против тебя, Диана. Я вырос в семье, где отец покупал молчание матери подарками. Я знаю, как это выглядит. И я презираю это. Он взял ее лицо в ладони. Его руки были теплыми. — Я верю в тебя, — сказал он. — Больше, чем ты веришь в себя. Позволь мне поставить на тебя. Диана смотрела в его глаза. Они были абсолютно честными. В них не было двойного дна. Она вспомнила Джозефа с его трясущимися руками. Вспомнила Терезу. Вспомнила Давида. Она не могла их бросить. И она не могла вернуться к Гавелу. У нее был только один путь. Вперед. И Матей предлагал ей топливо для этого пути. — Мне нужно подумать, — сказала она. — Думай. — И мне нужно увидеть проект договора. — Я позвоню юристу утром. Он наклонился и поцеловал ее. Осторожно. В лоб. Как благословение. — Ешь пиццу, — сказал он. — Она остывает. Диана села на диван. Взяла кусок пиццы. Она ела и смотрела на Матея, который включил телевизор без звукаи смотрел какой-то матч. Он был инвестором. Он был любовником. Он был другом. И впервые в жизни Диана подумала, что зависимость — это не всегда плохо. Если это зависимость от человека, который уважает твою свободу. Завтра она позвонит Джозефу. Завтра они начнут строить новый дом. На деньги хоккеиста, который научился не бить. И с помощью врача, который научился просить. Это был странный фундамент. Но, возможно, самый прочный из всех.