"Blood and silk" | "Кровь и шелк"

В их спальне всегда пахло деревом и кожей. Этот запах — тёплый, глубокий, с терпкими смоляными нотами сандала, который Минхо выбрал когда-то давно, сам не зная почему, — въелся в шторы, в простыни, в подушки, в стены. Он смешивался с запахом пота и смазки после долгих ночей, с тонким ароматом масла для верёвок, с железным привкусом крови, если игра была особенно жёсткой. Минхо любил просыпаться и чувствовать этот коктейль. Любил, когда комната хранила следы их игр. Любил проводить пальцами по своим запястьям, находить едва заметные отпечатки верёвок — они уже почти исчезли, но всё ещё саднили, напоминая с тихой, собственнической лаской: ты принадлежишь. Ты не сам по себе. Ты часть чего-то большего, часть нас. Джисон вошёл без стука — они давно вычеркнули это слово из своего лексикона. В руках он нёс поднос с дымящимися чашками кофе и тарелкой горячих круассанов, от которых поднимался пар, пахнущий сдобой и ванилью. Но взгляд у него был совсем не утренний, не тот сонный и тёплый, каким он смотрел на Минхо в первые минуты после пробуждения. Этот взгляд был острым, кошачьим, как у самого Минхо, только светлее, прозрачнее, и в нём плясали опасные искры. Он поставил поднос на тумбочку — фарфор тихо звякнул о дерево — и сел на край кровати, обхватив колено тонкими, но сильными пальцами. Он смотрел, как Минхо лениво переворачивается на спину, потягиваясь всем телом, не пряча россыпь синяков на бёдрах — багровых, лиловых, с переходами в жёлто-зелёный по краям. Следов вчерашнего вечера, когда они пробовали новую плеть. — Болит? — спросил Джисон тихо. Голос его звучал низко, с хрипотцой, от которой у Минхо всегда внутри что-то обрывалось и проваливалось в горячую бездну. Он провёл пальцем по самому тёмному багровому полумесяцу на внутренней стороне бедра, едва касаясь, дразня. — Хорошо болит, — Минхо улыбнулся одними уголками губ, щурясь от солнечного света, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. Его тело всё ещё помнило вчерашние удары — не болью, а приятной, глубокой ломотой, будто после хорошей тренировки. — А ты почему уже одет? Я хотел тебя разбудить по-другому. — Дела, — Джисон наклонился и поцеловал его в ключицу, туда, где пульсировала тонкая голубая жилка. Его губы были горячими, и поцелуй был не нежным, а собственническим, чуть кусающим, оставляющим после себя влажный след. — Но я хочу поговорить. Серьёзно. Минхо напрягся. Не от страха — от предвкушения. Он знал этот тон. Когда Джисон говорил так, спокойно и ровно, это всегда значило, что будет что-то, что перевернёт их привычный мир. Или что-то очень, очень грязное. — Я смотрел наши записи, — Джисон сел прямо, убрав руки, и Минхо сразу почувствовал холод, оставшийся на месте его пальцев. — Все, за последние полгода. И заметил одну закономерность. Ты слишком часто перехватываешь контроль. Минхо приподнялся на локтях, мгновенно забыв о кофе. Сердце глухо стукнуло где-то в горле. — В каком смысле? Ты же сам говорил, что тебе нравится, когда я сверху, когда я веду... — Когда ты доминируешь? Да, нравится, — Джисон кивнул, и его светлые глаза снова полоснули по Минхо острым лезвием. — Но не так. Не потому, что я устал и хочу просто полежать. Не потому, что у меня нет настроения быть жёстким. Я хочу, чтобы ты брал инициативу, когда я решу, что тебе это нужно, и когда это будет частью игры. А не когда твой внутренний контрол-фрик не выдерживает и решает: "А дай-ка я сам всё под себя подгребу". Минхо моргнул. В груди что-то кольнуло — не обида, нет. Стыд, пополам с острым, обжигающим возбуждением. Джисон был прав. Чёрт возьми, он всегда был прав. Минхо действительно иногда, сам того не замечая, начинал диктовать условия. Начинал двигаться быстрее, жёстче, когда Джисон замедлялся. Начинал тянуться к верёвкам, когда Джисон ещё не закончил прелюдию. Джисон, его мягкий, добрый, любящий Джисон, позволял это, уступал, потому что любил видеть его счастливым. А Минхо пользовался этим. Не со зла, просто инстинктивно, на автопилоте. — Ты хочешь меня наказать? — голос Минхо вдруг сел, стал хриплым, почти чужим. Он почувствовал, как член дёргается в пижамных штанах, наливаясь кровью от одной только мысли. Джисон улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у Минхо всегда поджимались пальцы ног, а в позвоночнике пробегал холодный, сладкий разряд. Улыбкой хищника, который точно знает, что добыча никуда не денется. — Я хочу с тобой поиграть. По-настоящему. Сегодня вечером. Без твоих фокусов. Без твоего внутреннего голоса, который шепчет: "А сделай-ка по-своему". Ты сделаешь всё, что я скажу, даже если тебе покажется, что ты сейчас сломаешься. Даже если мозг будет орать: "Останови его, это слишком, возьми контроль обратно". И если ты хоть раз, хоть одним движением, хоть взглядом попробуешь перехватить инициативу, я остановлю игру. Мы просто поговорим. И, возможно, не вернёмся к этому ещё очень долго. Но я надеюсь, ты не захочешь останавливаться. Минхо почувствовал, как кровь приливает к щекам, к ушам, к шее. Член уже стоял колом, упираясь в ткань, и он ничего не мог с этим поделать. Господи, как же он любил этого человека. До скрежета зубов, до дрожи в коленях, до потери пульса. — А сейф-ворд? — спросил он хрипло, облизывая пересохшие губы. — «Клён». Как всегда. И сигналы помнишь? Зелёный — всё отлично, продолжай. Жёлтый — я на пределе, сбавь обороты, дай передохнуть. Красный — стоп, немедленно всё прекращаем. — Помню, — выдохнул Минхо. Он помнил это так же хорошо, как своё имя. Джисон наклонился и поцеловал его. Не быстро, не собственнически, как минуту назад. Долго, глубоко, со вкусом утреннего кофе, который ещё чувствовался на его языке. Он пил из губ Минхо, втягивал его дыхание, заставляя забыть, где он и кто он. Когда он отстранился, в его глазах плясали такие чёртики, от которых у Минхо перехватило дыхание. — Тогда отдыхай. Набирайся сил. Вечером я зайду за тобой. --- Остаток дня превратился в пытку, которую Минхо сам себе устроил. Он пытался читать, но буквы расплывались перед глазами, потому что мысли были заняты только одним: что же придумает Джисон? Пытался смотреть сериал, но экран превратился в мельтешение цветных пятен. Даже попытался убраться в квартире, надеясь, что физическая усталость притупит нервы, — ничего не помогало. Тряпка выпадала из рук, пылесос казался оглушительно громким, а каждая вещь, которую он переставлял с места на место, напоминала о Джисоне. Вот на этом диване они занимались любовью в прошлую пятницу. На этом стуле Джисон сидел голым, пил виски и смотрел, как Минхо мастурбирует, не разрешая кончить. На этой кухне они спорили о границах, и Джисон смотрел на него с той самой опасной улыбкой. Мысли возвращались к предстоящей ночи снова и снова, зацикливались, путались. Он знал, что Джисон умеет быть жёстким. Знал, как тот умеет растягивать время, доводя до исступления одним только ожиданием. Знал его руки, его верёвки, его игрушки. Но сегодняшний разговор был другим. Джисон говорил о «настоящей игре», о том, что Минхо не будет контролировать вообще ничего. Это пугало до дрожи в коленях — и заводило до такой степени, что к вечеру член ныл от постоянного, пусть и сдерживаемого, возбуждения. В семь вечера, когда солнце за окном окрасило комнату в густой оранжевый, почти красный цвет, дверь спальни открылась. Джисон стоял на пороге в облегающей чёрной водолазке из тонкого кашемира, которая подчёркивала каждый изгиб его плеч и узкую талию, и в чёрных узких джинсах, сидящих на бёдрах как вторая кожа. В правой руке он держал небольшую кожаную сумку, изнутри которой что-то глухо и многообещающе звякнуло. — Идём, — сказал он просто. Это не было приглашением. Это был приказ. Минхо встал с кровати, чувствуя, как сердце колотится уже не в горле, а где-то в висках, глухими, тяжёлыми ударами. Он был одет в простые домашние штаны и футболку, но под взглядом Джисона почувствовал себя абсолютно голым. Джисон взял его за руку — ладонь у него была сухая, горячая, и пальцы сжали запястье Минхо с уверенной, спокойной силой — и повёл в гостиную, которую они почти никогда не использовали по назначению, предпочитая проводить время в спальне или на кухне. Гостиная преобразилась. Минхо замер на пороге, втягивая воздух. В комнате горели только толстые свечи, расставленные по углам и на подоконнике — десятки огоньков создавали причудливую игру теней на стенах, обитых тёмной тканью. Пахло воском и чем-то ещё — пряным, тяжёлым, дурманящим. На полу, там, где обычно стоял диван, который они отодвинули к стене, лежал большой мягкий мат из чёрной кожи. На журнальном столике, который тоже перекочевал в центр, были аккуратно разложены предметы, от вида которых у Минхо перехватило дыхание и член дёрнулся в штанах. Аккуратными рядами, как хирургические инструменты, лежали мотки верёвок: красный шёлк, который они так любили, чёрная пенька, грубая и жёсткая, и тонкий, почти невесомый белый хлопок. Рядом покоились флоггеры — от нежного, с тонкими кожаными полосками, до массивного, с широкими тяжёлыми языками из сыромятной кожи. Две стеки — одна гибкая, для дразнящих ударов, другая жёсткая, для настоящей боли. Набор зажимов для сосков — от простых "крокодильчиков" до более сложных, с цепочками и грузиками. Несколько стеклянных и металлических вибраторов разного размера. Смазка, свечи, какие-то коробочки. И в углу, отбрасывая зловещую тень на стену, стояла секс-машина — мощный металлический станок на регулируемых ножках, с которым они играли всего пару раз, и оба раза Минхо был на седьмом небе. — Раздевайся, — голос Джисона прозвучал откуда-то со стороны, спокойный, ровный, но с металлическими нотками, которых Минхо раньше не слышал. Он послушно стянул через голову футболку, бросил её на пол. Спустил штаны вместе с боксерами, шагнул из них, оставшись совершенно голым посреди этой комнаты, залитой дрожащим светом свечей. Воздух холодил кожу, покрывая её мурашками, но Минхо почти не чувствовал этого. Всё внимание было приковано к Джисону, к его взгляду, который медленно, не спеша, скользил по его телу, ощупывая, оценивая, смакуя. Каждая точка, которой касались эти глаза, начинала гореть. Плечи, ключицы, соски, которые тут же сморщились и затвердели, став невероятно чувствительными. Живот, вздрагивающий под этим невидимым прикосновением. Бёдра, внутренняя сторона которых всё ещё хранила следы вчерашней игры. Член, который уже налился, отяжелел, приподнялся, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. — На колени. Минхо опустился на мат. Тёплая кожа приятно и чуждо холодила колени, но он почти не заметил этого. Он смотрел снизу вверх на Джисона, который стоял перед ним, возвышаясь, как тёмная статуя. Джисон не двигался, просто смотрел на него, и в этом взгляде не было ни капли той привычной нежности, с которой он просыпался по утрам. В нём было спокойное, абсолютное право собственности. — Хороший, — наконец произнёс он, и это слово, сказанное таким тоном, обожгло Минхо сильнее любого удара. Пальцы Джисона зарылись в его волосы — не лаская, а беря, захватывая у корней, чуть сжимая. Минхо прикрыл глаза, позволяя себе расслабиться под этой грубой лаской, но тут же хватка стала жёстче. Джисон сжал пальцы, оттягивая его голову назад, заставляя запрокинуть лицо и смотреть вверх, в свои светлые, почти прозрачные в мерцающем свете свечей глаза. — А теперь слушай меня очень внимательно, — сказал он тихо, но каждое слово падало в тишину комнаты, как тяжёлый камень в воду, расходясь кругами. — Сегодня ты — не Минхо. Ты — моя вещь. Моя игрушка. Мой инструмент для получения удовольствия. Ты не будешь говорить, пока я не спрошу. Не будешь двигаться без разрешения. Не будешь кончать без моего приказа. Твоё тело, твои мысли, твои чувства — всё это сейчас принадлежит мне. Ты понял? — Да, — выдохнул Минхо. Голос прозвучал хрипло, сорвано. От этих слов по позвоночнику пробежал такой электрический разряд, что он чуть не застонал. — Да, хозяин, — поправил Джисон, чуть сжимая пальцы на затылке сильнее — ровно настолько, чтобы обозначить серьёзность, чтобы кожа под его пальцами натянулась, но не причиняя реальной боли. Минхо вздрогнул всем телом. Они редко использовали титулы в играх, предпочитая обходиться именами или краткими, ёмкими "да" и "нет". Но сегодня, видимо, всё будет по-другому. Это слово — "хозяин" — грубое, унизительное, сладкое — впилось в него, как раскалённое клеймо, смешивая в груди унижение и возбуждение в такой пьянящий, дурманящий коктейль, от которого у него потемнело в глазах. — Да, хозяин, — повторил он, чувствуя, как жаркая краска стыда и желания заливает щёки, шею, грудь. — Умница. Джисон отпустил его волосы, и Минхо позволил голове упасть, уставившись в пол. Он слышал, как Джисон отошёл к столику, как звякают предметы, как шуршит что-то — то ли ткань, то ли упаковка. Каждый звук, даже самый тихий, отдавался в его напряжённом теле дрожью, заставляя сердце биться ещё быстрее. Он ждал. Это было самое сладкое и самое страшное — ждать, не зная, что последует. Наконец, шаги раздались сзади. Джисон опустился на корточки у него за спиной — Минхо кожей спины чувствовал его дыхание, горячее и ровное, и это ощущение было почти невыносимым. Хотелось прижаться, потереться об него, как кот, но он знал — нельзя. Первое касание верёвки обожгло холодом. Красный шёлк скользнул по запястью, которое Минхо по привычке уже завёл за спину, и этот контраст — ледяной шёлк и горячая кожа — заставил его мышцы дрогнуть. Джисон начал связывать — не спеша, методично, с какой-то пугающей, медитативной сосредоточенностью. Он пропускал верёвку между запястьями, делал первые витки, затягивал узлы. Каждое его движение отдавалось дрожью в позвоночнике Минхо. Шёлк скользил по коже, оставляя за собой дорожку мурашек, заставляя волоски на руках вставать дыбом. Джисон работал молча, и эта тишина, нарушаемая только его дыханием и потрескиванием свечей, была тяжелее любого разговора. Когда первый узел лёг на запястья, стягивая их плотно, но не больно, Джисон проверил пальцами зазоры — не слишком ли туго, не нарушено ли кровообращение. Его пальцы, тёплые и уверенные, задержались на внутренней стороне запястий, там, где пульсировала тонкая вена, и Минхо готов был поклясться, что чувствует, как Джисон считает удары его сердца, считывает его панику и возбуждение. — Цвет? — Зелёный, — выдохнул Минхо. Голос прозвучал хрипло, незнакомо, словно не его. Джисон тихо, довольно усмехнулся — тепло его дыхания обожгло затылок — и продолжил. Теперь верёвка пошла выше, обвивая предплечья, ложась виток за витком, создавая на коже замысловатый узор, который постепенно стягивал мышцы, заставляя локти тянуться друг к другу, сводя лопатки. Минхо чувствовал, как расправляются плечи, как грудь невольно подаётся вперёд, становясь более открытой, более уязвимой. Верёвка прошлась по лопаткам, оплела грудную клетку, и каждое его дыхание теперь ощущалось иначе — ограниченное, контролируемое, подчинённое чужой воле. Потом Джисон перешёл к бёдрам. Его руки, горячие, с чуть шершавой кожей, скользнули по талии Минхо, и тот вздрогнул от неожиданности — эти прикосновения были совсем другими, не техническими, как с верёвками, а почти ласкающими, собственническими. Пальцы очертили выступающие тазовые косточки, прошлись по ягодицам, сжали их, раздвинули, задержались на внутренней стороне бёдер, там, где кожа была особенно нежной, почти прозрачной. Минхо закусил губу, стараясь не двигаться, не дышать слишком громко, но тело предательски реагировало на каждое касание. Член, уже давно стоящий, налился до боли, и каждая секунда этого дразнящего, изучающего прикосновения была пыткой. Верёвка обмотала талию, прошла между ног, грубо и собственнически. Когда узел лёг прямо на промежность, чуть касаясь набухшей мошонки и основания члена, Минхо не сдержал тихого, сдавленного стона. Грубая ткань верёвки тёрлась о самую чувствительную кожу при каждом его сбивчивом вдохе, и это было мучительно и сладко одновременно. Закончив, Джисон отошёл на шаг. Минхо слышал, как скрипнул паркет под его ногами, и каждой клеточкой кожи чувствовал этот взгляд — тяжёлый, жадный, жгучий, разглядывающий его, как произведение искусства, как дорогую вещь, которую только что купили и теперь смакуют. — Красиво, — наконец произнёс Джисон. Голос его был низким, чуть охрипшим от возбуждения. — Ты как подарок в красной упаковке. Самый лучший подарок. Минхо хотел ответить, сказать "спасибо" или "я твой", но вспомнил правило и промолчал, только сильнее прикусил губу, до солоноватого привкуса крови. — А теперь — ждать. Я буду рядом, но ты меня не увидишь. И не услышишь. Джисон подошёл сзади, и Минхо почувствовал, как на глаза ложится что-то мягкое, плотное, пахнущее новой тканью — маска для сна. Мир погрузился в абсолютную, непроницаемую черноту. Он моргнул раз, другой — ничего. Только темнота, давящая на веки, липкая и густая. Потом в уши вставили беруши. Мягкие, они почти не ощущались физически, но звуки исчезли полностью. Пропало потрескивание свечей. Пропало дыхание Джисона. Пропал тихий гул города за окном, который он всегда слышал, даже не замечая этого. Пропало всё. Осталось только биение собственного сердца — глухое, тяжёлое, бешеное, и шум крови в ушах, похожий на отдалённый гул океана или шум ветра в проводах. Минхо остался один в темноте и тишине. Первые секунды он просто дышал, пытаясь успокоиться, пытаясь привести бешено колотящееся сердце в порядок. Но сердце не слушалось. Оно колотилось где-то в горле, мешая дышать, заставляя лёгкие хватать воздух мелкими, поверхностными глотками. Сколько прошло времени? Минута? Пять? Десять? Он потерял счёт почти сразу. Колени начали затекать — мат был мягким, но неподвижность, полная, абсолютная неподвижность, в которой он себя зафиксировал, давала о себе знать тупой, ноющей болью. Он хотел чуть-чуть сместить вес, перенести его на другую ногу, но вспомнил запрет и замер, боясь даже дышать громче. Верёвки напоминали о себе с каждой секундой всё настойчивее. Лёгкое жжение там, где они стягивали кожу на запястьях, переросло в пульсирующий зуд. Особенно между ног — каждый вздох, каждое, даже самое микроскопическое движение диафрагмы заставляло узел верёвки тереться о набухший, пульсирующий член, и это было мучительно и сладко одновременно до такой степени, что хотелось выть. Тишина давила на уши, темнота — на глаза, липкая и тяжёлая. Он чувствовал себя заключённым в собственном теле, отрезанным от мира, заживо похороненным в этой ватной пустоте. И это чувство было одновременно пугающим до холодного пота на спине и пьянящим до головокружения. Он пытался считать про себя, чтобы хоть как-то структурировать время, занять мозг, не дать ему сойти с ума от неизвестности. Раз, два, три, четыре... сбился на двадцати семи, когда вспомнил, как вчера Джисон улыбнулся. Начал заново. Снова сбился на сороке, потому что верёвка особенно сильно натянулась на вдохе. Тишина стала не ватной, а раскалённой, звенящей. Потом — прикосновение. Что-то мягкое, пушистое, невесомое провело по голому плечу, от ключицы к лопатке. Минхо вздрогнул так сильно, что чуть не упал вперёд — мышцы, затекшие от неподвижности, свело судорогой от неожиданности. Перо — он понял это по лёгкости, по щекотному, дразнящему следу — скользнуло по лопатке, спустилось по позвоночнику, обводя каждый позвонок, каждую ямочку. Минхо закусил губу до крови, стараясь не двигаться, но тело само, против воли, тянулось за этим прикосновением, выгибалось, искало его. Перо прошлось по пояснице, заставив мышцы напрячься и задрожать. Потом ниже — по ягодицам, по их чувствительной, нежной внутренней стороне, по самой интимной части бедра, где кожа особенно тонкая и реагирует на малейшее касание. Минхо застонал — тихо, сдавленно, сквозь стиснутые зубы, не в силах больше сдерживаться. Член дёрнулся, ударившись головкой о напряжённый живот, и с прорези сорвалась прозрачная, тягучая капля смазки, упавшая на мат с едва слышным влажным звуком. Прикосновения прекратились. Минхо замер, ловя каждое движение воздуха, каждую вибрацию пола. Тишина стала не просто раскалённой — она стала невыносимой. Он слышал только сердце, которое колотилось уже не в ушах, а во всём теле, пульсируя в кончиках пальцев, в члене, в затекшей шее. Сколько прошло? Вечность? Несколько секунд? Он потерял чувство времени полностью. Вдруг что-то тёплое, влажное, шершавое лизнуло сосок. Минхо дёрнулся всем телом, как от удара током. Верёвки больно впились в кожу на запястьях и бёдрах, но он даже не заметил боли. Это был язык Джисона. Горячий, настойчивый, он обводил сморщенный, чувствительный сосок по кругу, посасывал, покусывал, заставляя электрические разряды удовольствия бежать от груди прямо в пах, к пульсирующему члену. Минхо выгнулся навстречу, забыв о запрете на движения, но язык тут же исчез, оставив после себя только влажный холодок. Снова тишина. Снова темнота. Минхо хотел закричать — от разочарования, от отчаяния, от невозможности получить желаемое. Но сдержался, только сильнее сжал зубы, чувствуя, как по виску медленно сползает тяжёлая капля пота. Верёвки, ещё недавно просто ощутимые, теперь казались раскалёнными прутьями. Член ныл, пульсировал, требуя внимания, истекая смазкой, которая уже капала на мат. На этот раз прикосновение было совершенно другим — холодным. Что-то металлическое, гладкое, скользкое от смазки — вибратор, догадался он по лёгкому, едва уловимому гулу — провело по животу, оставляя за собой дорожку ледяных мурашек. Медленно, невыносимо медленно, игрушка скользнула вниз, к паху, обвела холодным наконечником основание пульсирующего члена, прошлась по набухшей мошонке, заставляя яйца поджаться от контраста температур. Минхо затаил дыхание, боясь пошевелиться. Холодный металл коснулся самой чувствительной точки — головки. Это было невыносимо. Контраст между горячей, налитой кровью, пульсирующей плотью и ледяным, бесстрастным металлом. Вибратор обвёл головку по кругу, дразня, прошёлся по уздечке — самому чувствительному месту на всём теле, и Минхо всхлипнул в голос, чувствуя, как с головки срывается новая порция смазки. Вибратор включился — слабая, едва заметная вибрация, от которой по члену побежали мелкие, сладкие волны удовольствия. — Не смей двигаться, — голос Джисона прозвучал прямо над ухом, гулко, искажённо из-за берушей, но приказ был абсолютно ясен. Минхо замер, хотя каждая клетка его тела кричала — податься бёдрами вперёд, насадиться на эту вибрацию, получить разрядку. Вибрация усилилась, стала глубокой, проникающей. Игрушка плотно прижималась к уздечке, и Минхо чувствовал, как оргазм подступает медленной, неумолимой волной, закручивается тугой, болезненно-сладкой пружиной внизу живота. Ещё немного — и он сорвётся, кончит прямо здесь, как мальчишка, без разрешения. Вибратор отключили и убрали. Минхо застонал в голос — отчаянно, жалобно, по-щенячьи. Тишина стала насмешкой, издевательством. Он висел на самом краю пропасти, чувствуя, как пульсирует член впустую, как сжимаются яйца, требуя разрядки, как пустота внизу живота превращается в ноющую, тянущую боль желания. Но приказа не было. Он ждал. Дышал ртом, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба. Снова ждал. Следующее прикосновение было резким, хлёстким, обжигающим — по внутренней стороне бедра, там, где кожа ещё хранила синяки от вчерашней игры. Минхо охнул от неожиданности и резкой, яркой боли. Флоггер — он узнал его по множеству тонких полосок — оставил на коже жгучую полосу, которая тут же запульсировала жаром, расходясь кругами. Удар повторился по второму бедру, симметрично, словно Джисон рисовал на его теле кроваво-красный узор. Минхо сжимался, вздрагивал, но не двигался с места, позволяя делать с собой всё, что угодно. Позволял этой боли быть. Удары посыпались один за другим — по ягодицам, по пояснице, по задней поверхности бёдер. Размеренно, спокойно, методично, как барабанная дробь. Джисон работал как скульптор, отсекающий лишнее, покрывая ударами каждый доступный участок тела, кроме самых чувствительных мест — паха, низа живота, сосков. Кожа горела огнём, боль смешивалась с возбуждением в такой немыслимый, взрывной коктейль, что Минхо чувствовал, как член истекает смазкой, капающей на мат тёплыми, липкими каплями. — Какого цвета твоя кожа? — спросил Джисон, останавливаясь. Голос его звучал ровно, без тени одышки. Минхо попытался сообразить сквозь пелену боли и желания, застилавшую разум. Язык едва ворочался. — Красная, — выдохнул он, имея в виду и цвет сигнала, и цвет своей задницы, которая, казалось, горела адским пламенем. Джисон тихо, довольно рассмеялся. — Зелёный? — Зелёный, — выдохнул Минхо, удивляясь собственным словам. Боль была не просто терпимой — она была нужной, правильной, естественной частью этого действа, этого разговора без слов. — Хорошо. Удары продолжились, но теперь флоггер сменился чем-то более тяжёлым, более жёстким — кожаной плёткой с широким, массивным языком. Звук рассекаемого воздуха, затем тяжёлый, глухой шлепок по ягодицам. Минхо дёрнулся, вскрикнул, но не закричал, только выдохнул сквозь стиснутые зубы. Боль была острой, как порез, горячей, как ожог. Она расцветала на коже алым пионом и тут же превращалась в глубокий, тягучий жар, который растекался по всему телу, концентрируясь внизу живота, подпитывая возбуждение. — Считай, — приказал Джисон. — Один, — выдохнул Минхо. Удар по второму бедру. — Два. Плётка прошлась по пояснице. — Три. Джисон работал методично, покрывая ударами каждый участок спины, ягодиц, бёдер, избегая только поясницы и почек, самых опасных зон. Минхо сбивался со счёта, путался, начинал заново. Голос его срывался на стоны и всхлипы, дыхание стало частым и поверхностным, по вискам тёк солёный пот, заливая глаза под маской, смешиваясь со слезами. — Сколько? — спросил Джисон, останавливаясь. — Д-двадцать семь? — неуверенно прохрипел Минхо. Он действительно сбился и не знал точного числа. — Не знаешь? — в голосе Джисона послышалась ледяная усмешка. — Придётся начать сначала. — Нет, пожалуйста, не надо... — вырвалось у Минхо, и он тут же замер, осознав, что нарушил правило. Он попросил. Без разрешения. В комнате повисла тишина. Ватная, тяжёлая, давящая, она проникала в уши сквозь беруши, заполняла лёгкие. Минхо чувствовал, как бешено колотится сердце, грозясь выпрыгнуть из груди, как горит огнём избитая кожа, как верёвки впиваются в запястья — он сам, невольно, напряг мышцы, пытаясь сжаться, спрятаться от наказания, которое неизбежно последует. Он услышал шаги — едва уловимую вибрацию, передающуюся через пол. Джисон подошёл сзади. Тёплые, сухие пальцы легли на поясницу, чуть выше самых воспалённых, ноющих мест, и Минхо показалось, что его ударило разрядом тока. — Ты что-то сказал? — голос Джисона звучал спокойно, даже ласково, и от этой ласковости становилось по-настоящему страшно. — Прости, хозяин, — выдохнул Минхо, чувствуя, как слёзы — не от боли, от напряжения и стыда — текут по щекам, затекают в уголки губ. — Ты попросил. Без разрешения. — Джисон поглаживал его спину, и от этих нежных, почти любовных прикосновений Минхо дрожал сильнее, чем от самых жёстких ударов. — Как ты думаешь, что бывает с теми, кто просит без разрешения? — Они... получают то, о чём просили? — рискнул предположить Минхо, не зная, чего ждать. Джисон тихо, глубоко рассмеялся, и от этого звука, вибрирующего в груди, по позвоночнику Минхо пробежал ледяной, сладкий холодок. — Иногда. Но не сегодня. Он отошёл. Минхо слышал, как открывается какая-то коробочка, как звякает металл о стекло. Сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки. Вернувшись, Джисон сел перед ним на корточки — Минхо чувствовал его присутствие по теплу, исходящему от тела. Сильные пальцы сняли с него маску, вытащили беруши. Минхо зажмурился от резкого, даже сквозь полумрак свечей, света, привыкая. Когда открыл глаза, увидел Джисона — спокойного, собранного, с лёгкой, опасной улыбкой на губах. В руках он держал небольшую баночку с прозрачной, густой смазкой и анальные бусы — длинную нить гладких силиконовых шариков, увеличивающихся в диаметре от маленького, с горошину, до крупного, размером с куриное яйцо. — Ты нарушил правило, — сказал Джисон, глядя ему прямо в глаза. В его светлых радужках плясали отблески свечей, делая взгляд почти демоническим. — Значит, контроль переходит ко мне полностью и бесповоротно. Ты не получишь разрядки, пока я не разрешу. Ты вообще не кончишь сегодня, Минхо. Ни сейчас, ни через час, ни через три. Если кончишь без разрешения — игра прекратится, и мы не вернёмся к этому как минимум месяц. Ты меня понял? Минхо сглотнул. Месяц без этого? Без игр, без подчинения, без той пьянящей, освобождающей свободы, которую он обретал, теряя контроль? Это было страшнее любой боли, страшнее любого наказания. — Да, хозяин, — прошептал он одними губами. — Хорошо. А теперь расслабься. Максимально. Джисон щедро смазал первый, самый маленький шарик и прикоснулся им к анусу Минхо. Тот вздрогнул от холода, но послушно выдохнул, стараясь расслабить мышцы, которые от напряжения и возбуждения были сжаты в тугой узел. Холод смазки, давление шарика — и он вошёл, легко, почти незаметно, проскользнув внутрь. Минхо чувствовал, как инородное тело оказывается в нём, как мышцы рефлекторно сжимаются вокруг него, пытаясь вытолкнуть. — Дыши глубже, — напомнил Джисон, массируя круговыми движениями его поясницу. Второй шарик вошёл следом — уже крупнее, ощутимее. Минхо закусил губу, чувствуя, как растягиваются стенки, как наполняется пустота. Третий заставил его выдохнуть сквозь зубы с тихим свистом. Четвёртый — всхлипнуть, когда давление стало почти болезненным. Пятый, самый крупный, вошёл медленно, невыносимо медленно, растягивая до предела, до звона в ушах. Минхо замер, чувствуя, как бусы заполняют его целиком, как давят на простату изнуди, посылая по телу волны тупого, глубокого давления. Это было уже не просто наполнено — это было тесно, почти больно, но та боль, от которой член дёргался и истекал смазкой, от которой темнело в глазах. Джисон оставил бусы внутри, зафиксировав силиконовое кольцо у самого входа. — Теперь ты будешь сидеть на них, пока я готовлю машину. И не смей двигаться, — приказал он, вставая. Он направился к секс-машине, стоящей в углу. Минхо остался на коленях, чувствуя, как инородное тело пульсирует внутри в такт его бешеному сердцебиению. Каждое, даже самое микроскопическое движение воздуха от проходящего мимо Джисона, каждая дрожь напряжённых мышц отдавались в бусах, заставляя их давить на простату, вызывая новые и новые волны желания. Член стоял каменный, упираясь головкой в напряжённый живот, с головы капала смазка, оставляя мокрые, липкие дорожки на коже. Он смотрел, как Джисон возится с машиной — регулирует высоту металлической штанги, закрепляет на конце матово-чёрный дилдо из мягкого силикона, подключает пульт управления. Минхо ловил каждое его движение, как заворожённый: как напрягаются мышцы на руках, когда он затягивает крепление; как сосредоточенно сведены тёмные брови; как играют желваки на скулах; как блестят в полумраке его глаза. Боже, как же он его хотел. Хотел, чтобы этот человек, его человек, сделал с ним что угодно, лишь бы не останавливался. — Иди сюда, — позвал Джисон, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо. — На четвереньки. Перед машиной. Задом к ней. Минхо подполз на коленях, чувствуя, как бусы внутри смещаются при каждом движении, как трутся о стенки, заставляя его тихо, жалобно постанывать при каждом толчке. Остановился прямо перед станиной машины, упёршись ладонями в прохладный кожаный мат. Дилдо на штанге находился на уровне его лица — среднего размера, с гладкой, обтекаемой головкой, из мягкого, податливого силикона. Минхо облизнул пересохшие губы, представив, как это будет — сначала сзади, а потом, может быть, в рот... Джисон подошёл сзади, поправил его позу — раздвинул колени шире, почти до боли в бёдрах, сильнее прогнул спину, заставляя опустить голову на мат и выставить задницу как можно выше. Его руки, горячие и уверенные, скользнули по ягодицам Минхо, раздвинули их, и Минхо почувствовал, как пальцы касаются силиконового кольца бус. — Замри, — приказал Джисон. Он взялся за кольцо и медленно, мучительно медленно, потянул. Шарики выходили один за другим — сначала маленький, почти незаметно, потом крупнее, снова растягивая сфинктер, даря каждому нервному окончанию возможность прочувствовать этот момент выхода до миллиметра. Минхо застонал в голос, уткнувшись лбом в прохладную кожу мата, когда самый крупный шарик, наконец, вышел, оставив после себя пульсирующую, ноющую, зияющую пустоту. Дырочка судорожно сжималась и разжималась впустую, требуя немедленного наполнения. Джисон смазал дилдо на штанге густым слоем смазки и подвёл его прямо к пульсирующему входу, касаясь головкой. — Расслабься. Прими. Машина была выключена. Дилдо просто стоял у входа, не проникая. Минхо ждал, затаив дыхание, напрягая слух до звона. Прошла секунда, десять, тридцать, целая вечность. Ничего. Только лёгкое, дразнящее касание силикона, чуть-чуть раздвигающее мышцы, обещающее, манящее. — Хозяин? — выдохнул он, не в силах больше терпеть эту пытку неизвестностью. — Тихо, я сказал, — голос Джисона был непреклонен. Он отошёл куда-то в сторону. Минхо остался в позе, чувствуя, как дилдо дразнит вход, но не входит. Каждая мышца его тела дрожала от нечеловеческого желания податься назад, насадиться на этот твёрдый силикон, но он знал — нельзя. Стоило ему чуть-чуть качнуть бёдрами, как Джисон, словно только и ждал этого, тут же оказался рядом и звонко, хлёстко шлёпнул его по наказанному, горящему бедру — по самой чувствительной, воспалённой коже. Боль вспышкой разрядилась в мозгу, заставив его вскрикнуть. — Я сказал — не двигаться. Минхо замер, закусив губу до солёной, металлической крови. Вкус меди во рту, слёзы на глазах, член, пульсирующий в такт бешеному сердцу. Время тянулось бесконечно, растягиваясь, как резина. Он слышал, как Джисон ходит по комнате, как звякает посудой — кажется, налил себе воды из графина. А он стоял на четвереньках, с дилдо у входа, с каменным членом, с пульсирующей от желания дырочкой, и ждал. Унижение, сладкое, тягучее, смешивалось с животным возбуждением, превращаясь в коктейль, от которого кружилась голова и темнело в глазах. Он пытался считать про себя. Сбился на пятнадцати. Начал заново, сбился на двадцати. Представлял, как Джисон пьёт воду, как двигается его кадык при глотке, как вода течёт по горлу, и от этой картинки член дёрнулся, выплеснув ещё одну каплю липкой смазки. Наконец, шаги раздались сзади. Тёплые, сильные руки легли на горящие ягодицы, раздвинули их. Пальцы коснулись пульсирующего, влажного входа, проверили смазку, погладили дрожащее колечко мышц. — Хорошо. Ты справляешься. Похвала, короткая и сухая, ударила в голову сильнее любого наркотика. Минхо выдохнул с всхлипом, чувствуя, как по щеке скатывается горячая слеза — не от боли, от невыносимого облегчения, от этого грёбаного счастья быть одобренным. — Сейчас будет немного интенсивно, — предупредил Джисон, отходя к пульту управления машиной. — Помни про цвет. И про мой приказ не кончать. Он нажал кнопку. Машина зажужжала с низким, вибрирующим звуком, штанга пришла в движение. Дилдо вошёл резко, одним глубоким толчком, на всю длину, заставив Минхо вскрикнуть и вцепиться пальцами в мат. Темп был средним, но толчки — глубокими, размеренными, безжалостными. Движение внутрь — короткая пауза, во время которой Минхо чувствовал себя абсолютно наполненным — движение наружу почти полностью — пауза. Каждый толчок давил на простату, выбивая из лёгких воздух, заставляя позвоночник выгибаться дугой, пальцы — царапать мат. Минхо застонал, уткнувшись лицом в прохладную кожу. Слюна капала изо рта, смешиваясь со слезами и потом. Он чувствовал каждую миллиметровую головку дилдо, каждый миллиметр своего растянутого, пульсирующего входа, каждое движение, которое посылало волны ослепительного удовольствия по всему телу, от макушки до пяток. — Нравится? — голос Джисона звучал откуда-то сверху, ровно, но с нотками удовлетворения. — Да... хозяин... — простонал Минхо, с трудом выталкивая слова сквозь стоны и всхлипы. — Смотри на меня. Минхо с трудом поднял голову, мокрую, липкую. Джисон стоял прямо перед ним, небрежно расстёгивая пряжку ремня на своих узких джинсах. Член уже стоял — крупный, твёрдый, с блестящей от смазки головкой, с выступающей пульсирующей венкой, с прозрачной капелькой на самом кончике. Минхо облизнул губы, чувствуя, как рот мгновенно наполняется слюной. — Хочешь? — Да-а-а... Пожалуйста... — Попроси как следует. — Прошу, хозяин, позвольте мне взять в рот, — слова срывались с губ вместе со стонами, в такт безжалостным толчкам машины сзади. Каждый толчок выбивал из него новую, более отчаянную порцию мольбы. — Позвольте послужить вам... пожалуйста... Джисон шагнул ближе, беря свой член в кулак и поднося его к самым губам Минхо. Тот открыл рот, жадно принимая головку, обводя её языком, втягивая глубже, насколько мог. Солоноватый вкус смазки и пота, знакомый, родной запах Джисона — чистый, мужской, возбуждающий — его тяжёлое, сбитое дыхание сверху — всё смешалось в один горячий, пульсирующий ком внизу живота Минхо. Машина не останавливалась ни на секунду. Дилдо ритмично вбивался в него сзади, а он сосал спереди, разрываясь между двумя точками ни с чем не сравнимого удовольствия. Каждый толчок машины заставлял его насаживаться ртом глубже, почти в глотку, и он давился, сглатывал, слёзы градом катились по щекам, смешиваясь со слюной, но он не останавливался, не мог, не хотел останавливаться. Это было именно то, чего он всегда хотел, сам не зная об этом. Быть использованным одновременно с двух сторон. Быть наполненным. Принадлежать полностью, без остатка. Джисон держал его за волосы, задавая темп, чуть насаживая на член глубже, почти в глотку, заставляя горло сжиматься вокруг головки. Минхо чувствовал, как головка упирается в мягкое нёбо, как член пульсирует у него на языке в такт сердцебиению Джисона, и мычал от удовольствия, вибрируя вокруг члена, доставляя ему дополнительные ощущения. Джисон резко выскользнул изо рта, тяжело, хрипло дыша. — Хватит, — выдохнул он. — Я хочу кончить в тебя. По-настоящему. Глубоко. Он выключил машину и одним движением вытащил дилдо. Минхо застонал от резкой, болезненной пустоты, от потери ощущения наполненности, от того, как резко прекратилась стимуляция простаты. Дырочка пульсировала, судорожно сжималась, требуя немедленного заполнения. Но тут же он почувствовал, как горячая, живая головка члена Джисона упирается в его растянутый, влажный, готовый на всё вход. — Смотри на меня, — прошептал Джисон, наклоняясь всем телом и толкаясь внутрь одним плавным, глубоким, неумолимым движением. Минхо закричал — громко, не сдерживаясь, в голос. Ощущение было нестерпимым, невозможным, запредельным. Горячий, живой, пульсирующий член вместо прохладного, бесстрастного силикона. Он чувствовал каждую венку на нём, каждый миллиметр, каждый удар пульса внутри себя. Руки Джисона на его бёдрах, сжимающие до синяков, до боли. Его грудь, влажная от пота, прижимающаяся к его избитой спине. Его дыхание у самого уха — горячее, прерывистое, с тихими, сдавленными стонами. — Ты мой, — выдохнул Джисон, начиная двигаться — глубоко, сильно, почти грубо. — Весь мой, Минхо. Каждая твоя чёртова клетка. Каждая мысль. Ты слышишь? Минхо не мог говорить, только мычать и всхлипывать, подаваясь назад, навстречу каждому толчку, принимая его в себя как можно глубже. Джисон вошёл в ритм — глубокий, злой, почти жестокий, совсем не такой, каким он был обычно в постели. Он брал своё, брал то, что принадлежало ему по праву, и Минхо таял под ним, растекался лужицей, терял себя в этом водовороте ощущений. Каждый толчок отдавался в простате, посылая волны ослепительного, почти невыносимого удовольствия по всему телу. Член тёрся о шероховатую поверхность мата при каждом движении, и это добавляло новые, неожиданные ощущения. Минхо чувствовал, как смазка и его собственная смазка текут по яйцам, как влажно и горячо там, где они соединены, как член Джисона пульсирует внутри него в такт бешеному сердцебиению. — Я хочу, чтобы ты запомнил это чувство, — голос Джисона срывался, дыхание сбивалось, но слова были чёткими, вбиваемыми в него вместе с каждым толчком. — Когда ты не контролируешь ничего, абсолютно ничего. Когда ты просто приёмник. Просто инструмент для моего удовольствия. Моя собственность. — Да-а-а... — простонал Минхо, чувствуя, как оргазм подступает неумолимой, сокрушительной волной, закручивается тугой, болезненно-сладкой пружиной внизу живота. Яйца поджались, член дёргался в воздухе, предвкушая долгожданную разрядку. — Хозяин... я... я сейчас... пожалуйста... — Не смей, — приказ прозвучал жёстко, как удар хлыста, разрывая пелену удовольствия. Джисон резко замедлил темп, почти остановился, оставив член глубоко внутри и замерев. — Я сказал — не кончать. Терпи, Минхо. Минхо закусил собственную руку в отчаянной попытке сдержаться, заглушить рвущийся наружу крик, но тело не слушалось, жило своей жизнью. Оргазм подступал волнами, накатывал, отступал, снова накатывал с новой силой. Член дёргался в воздухе, истекая смазкой, с каждым малейшим движением Джисона внутри приближая неизбежную разрядку. Ещё немного, ещё чуть-чуть — и он сорвётся, наплевав на всё. — Смотри на меня, — Джисон схватил его за подбородок, с силой разворачивая мокрое, раскрасневшееся лицо к себе. Глаза в глаза. Чёрные, бездонные, расширенные от возбуждения, полные абсолютной, непоколебимой власти. — Ты понял? Я сказал — не смей. Этот взгляд стал якорем, за который Минхо ухватился в бушующем море своих ощущений. Он смотрел в эти глаза, тонул в них, цеплялся за эту черноту, как за спасательный круг. И вдруг, неожиданно для самого себя, почувствовал, как напряжение начинает отступать. Оргазм, уже стоявший на пороге, медленно, неохотно откатывает назад, оставляя вместо себя звенящую, ноющую пустоту и жар во всём теле. Он не кончил. Он сумел сдержаться. — Умница, — выдохнул Джисон, и это короткое слово, полное неподдельной гордости и восхищения, стоило для Минхо больше, чем любой оргазм. — Моя умница. Мой хороший. Он ускорился, зарываясь лицом в мокрую шею Минхо, кусая, посасывая нежную кожу, оставляя на ней свои багровые метки, свои клейма. Каждый укус отдавался вспышкой острой боли, тут же смешивающейся с удовольствием. Ещё несколько глубоких, сильных толчков, и он замер, выгнувшись, с гортанным рычанием изливаясь глубоко внутрь, горячими, мощными толчками. Минхо чувствовал, как горячие струи бьют в самую глубину, как пульсирует член Джисона внутри него, как наполняется его тело этой горячей, жидкой влагой, чуждой и своей одновременно. Это было почти так же хорошо, как собственный оргазм — чувствовать, как любимый человек кончает в него, как отдаёт ему часть себя, как метит его изнутри. Несколько долгих, бесконечных секунд они стояли на коленях, сцепленные в одно целое, тяжело, хрипло дыша. Потом Джисон медленно вышел — Минхо почувствовал, как из пульсирующей, опустошённой дырочки начинает вытекать сперма, горячими, густыми каплями падая на мат. Джисон обессиленно сел на пятки, погладил Минхо по дрожащей спине, по горящей, воспалённой коже, по свежим рубцам от плётки. — Цвет? — спросил он тихо, но в голосе уже не было стали, только бесконечная нежность и забота. — Зелёный... — голос Минхо сел окончательно, превратился в сиплый шёпот. — Самый зелёный, какой только бывает. — Хорошо. А теперь — отдохни. Всё кончилось. Ты молодец. Джисон осторожно, бережно помог ему лечь на бок на мягкий мат, чтобы не тревожить избитую спину и ягодицы. Потом принялся развязывать верёвки — медленно, аккуратно, распутывая каждый узел, растирая затёкшие запястья и предплечья. Кожа под верёвками была красной, с глубокими отпечатками узлов. Джисон подул на них, целуя каждое повреждённое место, каждую бороздку. Принёс откуда-то бутылку прохладной воды, помог Минхо приподняться и напиться — живительная влага обожгла горло, смывая вкус слёз, пота и спермы. Потом укрыл его мягким, пушистым пледом, который пах домом и чем-то уютным. — Я горжусь тобой, — прошептал Джисон, целуя его в мокрый лоб. — Ты был великолепен сегодня. Сильнее, чем я думал. Минхо слабо улыбнулся, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам — счастье, облегчение, любовь, благодарность, всё вместе, огромным, тёплым комом в груди. — Я люблю тебя, — выдохнул он одними губами. — И я тебя, — Джисон поцеловал его в нос, в щёку, в подбородок. — Больше жизни. Отдыхай. Это ещё не конец, но сейчас ты должен отдохнуть. --- Минхо проснулся от странного, необычного ощущения — он не мог пошевелиться. Открыл глаза — за окном было уже утро. Солнце золотыми лучами пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, пылинки танцевали в этом свете, создавая ощущение нереальности, сна. Он лежал на животе, раскинув руки в стороны, ноги были переплетены с тёплыми ногами Джисона. И он был связан. Мягко, но надёжно — шёлковым шарфом запястья притянуты к резному изголовью кровати, лодыжки — аккуратно стянуты друг с другом. Ещё одна верёвка обвивала талию, прижимая его спиной к горячему, живому телу Джисона. — Проснулся? — голос Джисона был сонным, тёплым, хрипловатым, его губы касались голого плеча Минхо. — М-м-м... — Минхо сладко потянулся, насколько позволяли верёвки. Всё тело ныло приятной, глубокой болью — мышцы, кожа, кости, всё напоминало о прошлой ночи, о долгих часах игры. — Это за что? Чтобы я не сбежал? — Чтобы ты не сбежал, пока я сплю, — Джисон чмокнул его в шею, чуть кусая мочку уха, отчего по телу Минхо пробежала дрожь. — И чтобы сразу продолжить, как только проснусь. Минхо тихо, довольно засмеялся. — Ты ненасытный, — прошептал он. — Это ты меня таким сделал, — Джисон поцеловал его в плечо, нежно, почти благоговейно. Он осторожно, чтобы не дёргать верёвки, перевернул Минхо на спину и навис сверху, разглядывая. Синяки на бёдрах стали ещё темнее, почти фиолетовыми, на ягодицах проступили чёткие лиловые полосы от плётки, на шее — россыпь багровых засосов, на запястьях — красные, воспалённые следы от верёвок. Минхо чувствовал себя побитым, использованным, опустошённым — и невероятно, безгранично счастливым. — Больно? — спросил Джисон, касаясь пальцем самого тёмного, самого большого синяка. — Немного, — честно признался Минхо. — Хорошо немного. — Я принесу мазь. И завтрак, — Джисон наклонился и поцеловал его. Нежно, медленно, со вкусом утра и покоя. Совсем не так, как прошлой ночью. Губы мягкие, тёплые, язык скользит лениво, смакуя каждое мгновение. — А ты лежи и вспоминай, как это было. В деталях. Он встал с кровати и ушёл на кухню, оставив Минхо одного. Минхо остался лежать, связанный, в разворошенной, пахнущей потом и сексом постели. Простыни сбились в комки, подушки валялись на полу. Тело ныло, внизу живота тянуло приятной, тупой усталостью, и он улыбался в потолок, прокручивая в голове, как киноплёнку, события прошедшей ночи. Как его связывали. Как он ждал в темноте и тишине, сходя с ума. Как его дразнили пером и языком. Как били плёткой, заставляя считать удары. Как он умолял и сдерживался, смотрел в глаза Джисона и тонул в них. Это было больше, чем секс. Больше, чем игра. Это был диалог на том языке, где слова не нужны, где всё говорит тело. Вернулся Джисон с подносом — дымились две чашки чёрного кофе, на тарелке лежали хрустящие круассаны, рядом стояла баночка с охлаждающей мазью. Поставил поднос на тумбочку, сел рядом на кровать и начал осторожно, нежно втирать прохладный гель в синяки и ссадины. Пальцы его были прохладными, ласковыми, и Минхо жмурился от удовольствия, чувствуя, как боль уходит, сменяясь приятным, расслабляющим холодком. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — Джисон удивлённо поднял бровь. — За то, что ты есть. За то, что ты такой, какой есть. За то, что доверяешь мне настолько, чтобы делать это. За то, что любишь. Джисон улыбнулся той самой тёплой, домашней улыбкой, которую Минхо любил больше всего на свете. Он наклонился и поцеловал его — в губы, сладко, с привкусом кофе и круассана. — Это ты доверяешь мне своё тело, свою боль, свои самые тёмные желания. Это дороже всего, что у меня есть, — прошептал он, отстраняясь. — Это самый ценный подарок. Он развязал шёлковые шарфы, освобождая Минхо, и они завтракали в постели, переплетясь ногами, лениво обсуждая вчерашнее — что понравилось больше всего, что можно добавить или изменить в следующий раз, где была та самая грань, за которую не хочется заходить. — Знаешь, — сказал Минхо, жуя круассан и чувствуя, как масло тает на языке. — Я думал, что будет страшно, когда ты сказал про полный контроль. А оказалось... свободно. Как будто я сбросил с плеч огромный груз, о существовании которого даже не подозревал. — В этом и есть суть, — кивнул Джисон, отпивая кофе. — В БДСМ нижний на самом деле управляет всем процессом. Ты даёшь мне власть, но только ты решаешь, сколько и когда. Сегодня ты был невероятно сильным. — Я не кончил, — напомнил Минхо с лёгкой, шутливой обидой в голосе. — И это было твоим решением, — серьёзно ответил Джисон. — Ты мог остановиться в любой момент, мог сказать "красный", и я бы прекратил. Но ты выбрал подарить мне этот контроль, эту власть над своим телом. Это не наказание, Минхо. Это подарок. И я его очень ценю. Минхо почувствовал, как щёки заливает краска. Дурак. Счастливый, влюблённый дурак, по уши влюблённый в человека, который понимает его без слов, читает его мысли, чувствует его боль. — А сегодня? — спросил он с нарочитой небрежностью, откусывая ещё кусок круассана. Джисон рассмеялся — звонко, открыто, заливисто, совсем не как строгий хозяин, а как мальчишка. — Сегодня отдых. Фильмы, обнимашки, доставка еды из того твоего любимого ресторана с суши. Завтра будет новый день. — И новые игры? — Минхо приподнял бровь. — Обязательно, — пообещал Джисон, и в его глазах снова мелькнули те самые опасные, кошачьи искорки. — Обязательно. --- Неделя пролетела в череде обычных, будничных дел — работа, встречи, мелкие ссоры из-за вечно не вымытой Джисоном посуды и бурных примирений прямо на кухне, когда Минхо, намыливая тарелки, чувствовал, как Джисон обнимает его со спины, прижимается всем телом и начинает покусывать его уши, заставляя ронять посуду в раковину. Но в воздухе висело едва уловимое напряжение — они оба знали, что разговор о следующей большой игре неизбежен, и оба ждали его, как ждут грозу в душный летний день. Он случился в пятницу вечером, когда они валялись на диване под одним пледом и лениво листали каждый свой телефон. За окном шумел холодный осенний дождь, барабаня по стеклу, в комнате горел только один торшер, создавая уютный, интимный полумрак. — Я хочу попробовать кое-что новое, — начал Джисон, не поднимая глаз от экрана. Голос его звучал ровно, но Минхо, знавший его как облупленного, уловил в нём едва заметную дрожь. Он внутренне напрягся, но внешне остался абсолютно спокоен. Сердце всё же пропустило тяжёлый удар. — Говори. — Помнишь, ты рассказывал мне одну свою фантазию? — Джисон отложил телефон и посмотрел на него в упор. — Про то, что тебя заводит мысль... что тебя могут увидеть. Что нас могут застать. Не нарочно, случайно. Риск, адреналин, стыд, смешанный с возбуждением. Минхо почувствовал, как сердце пропускает уже не один, а целых два удара. Он рассказывал. Однажды, в минуту редкой, абсолютной откровенности, когда они обсуждали свои самые сокровенные, самые постыдные желания. Он признался, что его заводит мысль о случайном зрителе. О том, что кто-то посторонний может увидеть его в самый интимный момент, униженного, раскрытого, принадлежащего другому. — Ты хочешь... устроить это? — спросил он, чувствуя, как пересохло в горле. — Только если ты согласен, — Джисон пододвинулся ближе, взял его за руку, сжал пальцы. — Мы можем продумать всё до мельчайших деталей. Выбрать место, где минимальный шанс, что кто-то войдёт, но он будет. Не ноль. Например, балкон нашей квартиры поздно вечером, когда соседи напротив не спят. Или... помнишь ту закрытую вечеринку в клубе, куда нас приглашали месяц назад? Тематическая, для своих. С отдельными комнатами и правилами анонимности. Минхо сел на диване, сбросив с себя плед. Внутри всё кипело и бурлило — животный страх, обжигающее возбуждение, недоверие к собственным ощущениям. — Ты серьёзно? Ты готов делить меня с... потенциальными зрителями? Выставить меня напоказ? — Ни с кем я тебя делить не собираюсь, — голос Джисона стал твёрже, в нём зазвенела сталь собственника. — Ты — мой. Только мой, Минхо. Навсегда. Но я готов подарить тебе ощущение, что тебя могут увидеть. Это будет игра. Мы контролируем всё — кто может зайти, когда, как долго, увидят ли вообще. Я буду там, рядом с тобой, внутри тебя. Ты в любой момент скажешь «клён» — и мы остановимся. Без вопросов, без обид. Минхо молчал, переваривая услышанное. Фантазия была одной из самых горячих, самых запретных, но одно дело — фантазировать, лёжа в темноте и представляя, и совсем другое — воплотить это в жизнь. — Ты уже выбрал место? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Вечеринка в клубе «Тень». Через две недели, в субботу. Тема — «Шёлк и сталь». Дресс-код — чёрный, кожа, верёвки, маски по желанию. Мы будем там абсолютно своими. В отдельной VIP-комнате, но с огромным окном во всю стену, выходящим в общий зал. Изнутри стекло — зеркальное: мы видим их, они — нет. Или можно сделать наоборот, как захочешь. Можно открыть штору на пару минут, чтобы адреналин зашкалил, а можно вообще не открывать, просто знать, что за стеклом — люди. Минхо сглотнул. Перед глазами встала чёткая картина: он, голый или в одних верёвках, привязанный к креслу или стоящий на коленях, а за стеклом — движущиеся силуэты, танцующие, пьющие, смеющиеся люди, которые могут в любой момент обернуться и увидеть его. Или не обернуться. Или обернуться, но не понять, что именно они видят за зеркальным стеклом. Или понять, но промолчать, сделав вид, что ничего не заметили. Горячая, обжигающая волна прокатилась по телу, концентрируясь внизу живота. Член дёрнулся в домашних штанах. — Ты хочешь меня туда привести и... выставить напоказ перед незнакомцами? — переспросил он, чтобы убедиться. — Я хочу подарить тебе твою самую смелую фантазию, — поправил Джисон. — И сам получить от этого дикий кайф. Видеть, как ты заводишься от страха, что кто-то увидит твой член, или мои руки на твоём теле, или то, как я вхожу в тебя. Это будет наш с тобой маленький, интимный перформанс. Только для нас двоих. Минхо закрыл глаза. Член уже стоял колом, упираясь в ткань. — А что именно мы будем делать? — выдохнул он. — Я ещё не придумал до конца. — Джисон улыбнулся той самой опасной улыбкой. — Но у нас есть две недели, чтобы всё обсудить, продумать каждую мелочь. Ты можешь выбрать уровень риска. Можем вообще не открывать штору, просто знать, что за ней люди, и это будет подогревать. Можем открыть на несколько секунд. Или держать открытой всё время, пока я буду тебя... наказывать. — Господи, — выдохнул Минхо, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Ты меня когда-нибудь убьёшь. — Нет. — Джисон придвинулся вплотную и взял его лицо в ладони. Большие пальцы нежно поглаживали острые скулы, глаза смотрели с такой глубиной, с такой всепоглощающей любовью, что у Минхо перехватило дыхание. — Я тебя освобожу. От страхов, от запретов, от всего, что мешает тебе быть собой. Он помолчал, давая словам осесть в тишине комнаты. — Никакого давления, — добавил он тихо. — Мы не обязаны это делать. Если ты испугаешься, или передумаешь, или просто не захочешь — мы останемся дома и будем смотреть дурацкие комедии и есть пиццу. Но я хочу, чтобы ты знал: я готов пойти с тобой в любую глубину, если это будет безопасно и по обоюдному согласию. Минхо смотрел в эти глаза — тёплые, родные, чуть с прищуром, с пляшущими в глубине огоньками, — и понимал, что пропал окончательно и бесповоротно. — Давай попробуем, — прошептал он. — Но очень медленно. С возможностью отступить на любом этапе. — Договорились. --- Две недели пролетели как один миг, наполненный бесконечными разговорами, спорами, примирениями и детальным продумыванием сценария. Они решили, что штора будет закрыта почти всё время, но в кульминационный момент, когда Минхо будет на самом пике, на грани срыва, Джисон откроет её ровно на тридцать секунд. Ровно столько, чтобы успеть испугаться, возбудиться до умопомрачения и запомнить это ощущение на всю жизнь. Минхо со всей тщательностью выбирал гардероб — чёрные, облегающие кожаные брюки, которые сидели на нём как вторая кожа, чёрная сетчатая майка, сквозь которую просвечивала бледная кожа и тёмные кружки сосков, тяжёлые армейские ботинки на шнуровке. Джисон решил одеться в строгий чёрный костюм, под которым, как выяснилось позже, не было ничего. Верёвки они решили взять свои, любимые — красный шёлк, который так контрастно и красиво смотрится на бледной коже Минхо. Они в который раз проговорили сейф-ворды, цветовые сигналы, договорились, что в комнате обязательно будет вода и мягкие полотенца. И о том, что после игры, если всё пройдёт удачно, они уедут домой и будут заниматься любовью всю оставшуюся ночь — медленно, нежно, глядя друг другу в глаза и шепча имена. Вечером перед вечеринкой Минхо не мог уснуть. Лежал на спине, глядя в темноту потолка, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Джисон дышал рядом ровно и глубоко, но Минхо кожей чувствовал — он тоже не спит. — Боишься? — прошептал Джисон, прижимаясь к его спине. Тёплые, сильные руки обвили талию, губы коснулись затылка. — Волнуюсь, — честно признался Минхо. — Это же... первый раз, когда рядом чужие люди. — Они не чужие, — голос Джисона был твёрдым и успокаивающим. — Они — просто декорация. Фон. Главное сегодня — только ты и я. Помни об этом. Минхо кивнул в темноту, чувствуя, как тепло любимого тела, его запах, его дыхание успокаивают разбушевавшиеся нервы. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И я тебя, — Джисон поцеловал его в затылок, в шею, в плечо. — Спи. Завтра будет новый день. --- Клуб назывался «Тень». Он располагался в глубоком подвале старого, обветшалого здания в самом центре города, и вход туда был возможен только по личным приглашениям или по рекомендации постоянных членов. Красная, обшарпанная кирпичная кладка стен, тяжёлая металлическая дверь без опознавательных знаков, едва заметная вывеска, которую практически не видно с тротуара. У входа стояли двое мужчин в чёрном, молчаливые и внушительные, проверяя списки гостей в планшетах. Джисон назвал имена, и их молча пропустили внутрь. Внутри было темно, шумно и душно. Тяжёлые басы вибрацией отдавались в груди, разноцветные лучи лазеров скользили по стенам, обитым чёрным бархатом, выхватывая из темноты фрагменты тел, лица, предметы. Люди — в коже, латексе, верёвках, масках, с ошейниками и без — двигались в такт музыке, пили яркие коктейли у бара, громко смеялись. Кто-то стоял на коленях у ног своего партнёра, кто-то был пристёгнут цепями к специальным кольцам в стене. Это было особенное место, место, где общественные табу и запреты переставали существовать. Минхо чувствовал себя не в своей тарелке, словно рыба, выброшенная на берег. Он крепко держался за руку Джисона, как утопающий за спасательный круг, и во все глаза глазел по сторонам, пытаясь переварить, осознать увиденное. Мимо прошла высокая женщина в обтягивающем латексе, ведя на коротком поводке мужчину в маске, ползшего на четвереньках. У стены страстно целовалась пара, и руки мужчины были глубоко под короткой юбкой его партнёрши. Кто-то пил шампанское из туфельки, стоя на коленях. — Расслабься, — шепнул Джисон ему прямо в ухо, горячее дыхание обожгло кожу, заставляя вздрогнуть. — Здесь все свои. Никто никого не осудит. Они прошли сквозь толпу вглубь клуба, туда, где находились отдельные VIP-комнаты. Их комната оказалась небольшой, но очень уютной — мягкий кожаный диван, большое кресло с прикреплёнными к подлокотникам верёвками, низкий стеклянный столик, на котором уже стояла бутылка шампанского в ведёрке со льдом и два бокала. И главное — огромное, во всю стену, окно, выходящее прямо в общий зал. Сейчас стекло было зеркальным — из комнаты было прекрасно видно всех танцующих и пьющих, но снаружи, очевидно, ничего, кроме собственного отражения. Джисон закрыл за ними тяжёлую дверь, и оглушающая музыка стала тише, превратившись в приглушённый, ритмичный гул, напоминающий биение огромного сердца. — Ну как ты? — спросил он, обнимая Минхо за талию и притягивая к себе. В его глазах горел тот самый опасный огонь, от которого у Минхо всегда подкашивались колени. — Странно, — признался Минхо, утыкаясь носом в его шею, вдыхая знакомый, родной запах парфюма и чистой кожи. — Возбуждённо. Страшно. Всё сразу. — Это нормально, — Джисон погладил его по спине. — Хочешь начать или постоим немного, привыкнем к обстановке? — Давай начнём. Медленно, — Минхо отстранился, посмотрел ему в глаза. Джисон кивнул и подвёл его к креслу. — Раздевайся. Оставь только брюки. Минхо стянул через голову чёрную сетчатую майку, бросил её на пол. Сел на край кресла, стянул тяжёлые ботинки, носки. Остался стоять босиком на прохладном полу, в одних облегающих кожаных брюках, которые подчёркивали каждый изгиб его бёдер и ягодиц. Воздух в комнате был прохладным, кондиционированным, и голая кожа мгновенно покрылась мелкими мурашками. Джисон медленно обошёл его, разглядывая, как дорогую вещь, провёл пальцем по выступающим позвонкам, заставив Минхо вздрогнуть и невольно выгнуться навстречу прикосновению. — Красивый, — констатировал он. — Садись. Минхо сел в кресло. Обивка была мягкой, чуть прохладной, и он чувствовал её даже сквозь плотную ткань брюк. Джисон взял со столика моток красной шёлковой верёвки и начал связывать — на этот раз по-особенному. Он притянул руки Минхо к подлокотникам и зафиксировал запястья мягкими, но очень прочными узлами. Потом развёл его ноги в стороны и привязал каждую лодыжку к тяжёлым ножкам кресла. Минхо оказался распят, широко раскрытый, абсолютно уязвимый. Кожаные брюки до боли натянулись на паху, отчётливо обрисовывая член, который уже давно встал и нетерпеливо пульсировал под тканью. — Хорошо, — прошептал Джисон, садясь на корточки прямо перед ним. Глаза его блестели в мерцающем полумраке комнаты, отражая огоньки свечей и далёкие вспышки лазеров за стеклом. — А теперь смотри. Он взял с низкого столика пульт и нажал кнопку. Штора за огромным окном бесшумно поползла вверх. Минхо затаил дыхание. За стеклом кипела своя, отдельная жизнь. Люди танцевали, разговаривали, пили, смеялись, абсолютно не подозревая, что за ними кто-то наблюдает. Девушка в прозрачном, ничего не скрывающем платье пила ярко-розовый коктейль, облокотившись о стойку бара. Парень в кожаном ошейнике и чёрных трусах стоял на коленях рядом со своим хозяином, важно восседавшим на высоком табурете. А он, Минхо, сидел здесь, связанный по рукам и ногам, полуголый, и смотрел на них. Ощущение было сюрреалистичным, почти нереальным — как будто он находится в гигантском аквариуме, но они его не видят. Пока не видят. — Страшно? — спросил Джисон, проводя пальцем по его внутренней стороне бедра, от колена до самой паховой складки. — Да... — выдохнул Минхо. Голос дрожал. — Возбуждает? — Да-а-а... — это слово прозвучало как стон. Джисон довольно усмехнулся и запустил руку ему в брюки, минуя резинку, сжимая горячий, твёрдый член. Тот был уже мокрым от выступившей смазки, головка пульсировала под пальцами. Минхо дёрнулся в верёвках, застонал громче, но Джисон лишь сильнее сжал пальцы. — Тише, — прошептал он. — Они могут услышать. Стекло звукоизолировано не полностью. Это замечание, эта мысль о том, что люди за стеклом могут услышать его стоны, подстегнула ещё сильнее. Минхо закусил губу до крови, стараясь дышать как можно тише, пока Джисон медленно, дразняще ласкал его член, вытащив его наружу, на свет. Головка блестела влагой в тусклом свете комнаты, и Минхо казалось, что все эти сотни людей за стеклом сейчас, сию секунду, обернутся и увидят его — раскрасневшегося, со связанными руками, с членом в чужой руке, с каплей смазки на самом кончике. Джисон медленно, ритмично водил кулаком по набухшему стволу, большим пальцем дразня головку, собирая липкую смазку и размазывая её по всей длине. Минхо закусывал губу, сдерживая стоны, но они всё равно вырывались наружу — тихие, жалобные, полные мольбы. — Хочешь, чтобы они увидели? — прошептал Джисон, водя большим пальцем по самому чувствительному месту — уздечке, нажимая, дразня. — Не знаю... — простонал Минхо, запрокидывая голову и упираясь затылком в спинку кресла. — А я хочу, — Джисон наклонился и лизнул головку, глядя Минхо прямо в глаза. Язык — горячий, шершавый — прошёлся по самому чувствительному месту, заставляя его выгнуться дугой. — Хочу, чтобы они смотрели и завидовали. Смотрели на тебя и понимали, что ты — мой. Весь, без остатка. Он вытер рот тыльной стороной ладони, встал и отошёл к стене, где на специальных крючках висела коллекция их игрушек. Взял с собой флоггер — тот самый, с мягкими, тонкими кожаными полосками, которым они часто начинали игры. Вернулся, встал прямо перед креслом, поигрывая рукояткой, глядя на распятого, дрожащего Минхо. — Сейчас я буду тебя наказывать, — сказал он негромко, но каждое слово падало в тишину, как тяжёлый камень. — А они будут смотреть. Ну, или не смотреть, не знать, но риск есть всегда. Ты готов, Минхо? Минхо судорожно сглотнул и кивнул. — Слова, — напомнил Джисон. — Да, хозяин. Я готов, — выдохнул Минхо, глядя ему в глаза. Первый удар пришёлся по груди — несильный, скорее дразнящий, предупреждающий. Тонкие кожаные полоски оставили на бледной коже лёгкое жжение, которое тут же запульсировало приятным теплом. Потом по животу. По бокам. По бёдрам, прямо поверх натянутой кожи брюк. Минхо вздрагивал при каждом ударе, сжимался, но не кричал, помня о стекле, за которым были люди. Каждый удар отдавался эхом в его возбуждении, заставляя член дёргаться и истекать смазкой, пачкающей кожу брюк изнутри. Джисон работал молча, сосредоточенно, превращая кожу Минхо в холст, на котором расцветали один за другим алые, чувствительные мазки. Он обходил стороной самые чувствительные места — соски, внутреннюю поверхность бёдер, пах — только дразня, только намекая, заставляя с нетерпением ждать, когда же коснётся и их. Минхо извивался в верёвках, насколько позволяло крепление, ловя каждое движение флоггера, каждое мимолётное прикосновение. Наконец, Джисон отложил флоггер в сторону и подошёл вплотную к креслу. Встал прямо между раздвинутых, привязанных ног Минхо, провёл ладонями по внутренней стороне его бёдер, сжимая, раздвигая, заставляя Минхо дрожать крупной дрожью. — Хочешь, я трахну тебя прямо здесь? При них? — его голос звучал хрипло, низко, возбуждённо. — Да-а-а... — простонал Минхо, не в силах сдерживаться. — Попроси. — Прошу, хозяин... трахните меня... при всех... пусть видят... — слова срывались с губ вместе со стонами, с каплями слюны. Джисон рванул пряжку ремня на своих безупречных брюках, стянул их вниз вместе с боксерами, освобождая член. Потом рванул тонкую кожу на брюках Минхо — ткань жалобно затрещала, обнажая бёдра, член, яйца, всё. Минхо чувствовал себя абсолютно голым, беззащитным, выставленным на всеобщее обозрение перед этим огромным стеклом, за которым двигались, не подозревая ни о чём, десятки людей. Джисон развернул его в кресле, поставив раком — грудь на мягкое сиденье, задница высоко задран вверх, ноги на полу, привязанные к ножкам. Поза была максимально унизительной, открытой и возбуждающей одновременно. Минхо уткнулся пылающим лицом в прохладную обивку кресла, вдыхая запах кожи и пота, и ждал. Он услышал, как открывается баночка со смазкой, как Джисон выдавливает её себе на пальцы. Холодное, скользкое прикосновение к пульсирующему входу заставило его вздрогнуть всем телом. Пальцы вошли сразу два — растягивая, подготавливая, массируя простату изнутри. Минхо мычал в обивку кресла, стараясь не закричать в голос, чувствуя, как член трётся о мягкую кожу. — Ты такой узкий, — прошептал Джисон, добавляя третий палец, растягивая ещё сильнее. — Такой горячий внутри. Весь дрожишь, как осиновый лист. Минхо мог только мычать в ответ, чувствуя, как пальцы заполняют его, подготавливая к большему. Наконец, пальцы вышли. Минхо почувствовал, как головка члена упирается в его растянутый, влажный, готовый на всё вход — горячая, твёрдая, пульсирующая в такт чужому сердцу. — Смотри на них, — приказал Джисон, хватая его за волосы и с силой поворачивая голову к окну. Минхо смотрел на беспечных людей за стеклом — они танцевали, пили, целовались, смеялись, абсолютно не подозревая, что происходит в двух метрах от них, за этим зеркальным стеклом. Джисон вошёл резко, одним глубоким, сильным толчком, на всю длину. Минхо закричал — громко, пронзительно, не сдерживаясь, в голос. Крик потонул в мягкой обивке кресла, но эхо разнеслось по комнате, ударилось о стены. Ощущение было невероятным, запредельным — наполненность до краёв, сладкая боль растяжения, удовольствие, смешанное с животным восторгом. Джисон не дал ему опомниться — сразу начал двигаться. Толчки были глубокими, сильными, почти жестокими. Он трахал Минхо так, как будто хотел, чтобы весь клуб, все эти люди за стеклом услышали, кому принадлежит это тело. Каждый его толчок вбивал тяжёлое кресло в пол, заставляя Минхо хватать ртом воздух и снова кричать. Минхо сходил с ума от этой гремучей смеси — стыда, животного страха и нечеловеческого удовольствия. За стеклом были люди — красивые, свободные, весёлые, ничего не подозревающие. А он здесь, голый, связанный, с чужим членом в заднице, кричит от наслаждения. Если кто-то из них сейчас, случайно, посмотрит в их сторону... Если вдруг зеркальное покрытие даст сбой... — Смотри, — прошептал Джисон, тяжело дыша, хватая его за волосы и снова поворачивая голову к окну. — Смотри на них. Видишь того парня, в красной рубашке, у бара? Он смотрит прямо сюда. Не видит нас, конечно, но смотрит. А если бы он увидел? Если бы он увидел, как я трахаю тебя, как ты кончаешь? Парень в ярко-красной рубашке стоял, облокотившись о стойку бара, и смотрел прямо в их сторону, в их окно. Невидяще, рассеянно, но прямо на них. Минхо смотрел на него, чувствуя, как член Джисона пульсирует внутри, как каждый толчок приближает его к краю пропасти. Он был на грани, на самом краю. Ещё немного, ещё чуть-чуть — и он сорвётся, кончит, наплевав на всё. Член дёргался в воздухе, яйца поджались, дыхание превратилось в сплошной хрип. — Не смей, — приказал Джисон, резко замедляя темп, почти останавливаясь. Голос его был жёстким, как сталь. — Не сейчас, Минхо. Я скажу тебе, когда. — Пожалуйста... — взмолился Минхо, чувствуя, как оргазм, уже стоявший на пороге, медленно, неохотно отступает, оставляя после себя дрожь и пустоту. — Потерпи, — Джисон вышел из него, развернул лицом к себе, усадил к себе на колени, снова одним движением насаживая на член до упора. Так они и сидели в глубоком кресле — Минхо верхом, связанный, с мокрым от слёз и пота лицом, и Джисон, крепко держащий его за бёдра. Лицом к лицу, грудь к груди. Минхо чувствовал, как сердце Джисона колотится где-то рядом, в унисон с его собственным бешеным ритмом. — Я открою штору, — прошептал Джисон ему прямо в губы. — Ровно на тридцать секунд. Если они увидят нас — увидят. Если нет — нет. Но ты будешь смотреть им прямо в глаза и знать, что ты — мой. Что ты делаешь это для меня. Готов? Минхо судорожно кивнул, чувствуя, как слёзы текут по щекам уже непрерывным потоком. Джисон, не выходя из него, потянулся к пульту на подлокотнике и нажал кнопку. Штора за огромным окном медленно, неумолимо поползла вверх. За стеклом была стена из людей. Кто-то танцевал, повернувшись спиной. Кто-то пил коктейль у стойки. Девушка в прозрачном платье запрокинув голову, громко смеялась над шуткой подруги. Но один человек — тот самый парень в красной рубашке — всё ещё стоял у бара и смотрел прямо в их сторону, прямо на окно. Минхо смотрел на него, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как член Джисона пульсирует глубоко внутри, как бешено колотится сердце, грозясь выпрыгнуть из груди. Тридцать секунд тянулись бесконечно, резиново. Каждая секунда длилась вечность. Вот парень повернул голову к своим друзьям, что-то сказал им, засмеялся. Вот снова посмотрел на окно. Вот улыбнулся чему-то своему. Минхо замер, боясь даже дышать, не то что шевелиться. Ему казалось, что ещё мгновение — и стекло исчезнет, исчезнет эта призрачная защита, и все увидят его — раскрасневшегося, мокрого, с размазанной по лицу тушью, со связанными руками, сидящего верхом на члене своего парня. Парень в красном, наконец, отвернулся от окна, хлопнул кого-то из друзей по плечу, и они вместе направились в глубь зала. Штора бесшумно поползла вниз. Как только она полностью закрылась, отгородив их от внешнего мира, Минхо разрыдался в голос — от невыносимого облегчения, от запредельного возбуждения, от переполнявших его эмоций, которым не было названия. Он всхлипывал, уткнувшись мокрым лицом в шею Джисона, а тот гладил его по дрожащей спине, не останавливая движений, двигаясь внутри него медленно и глубоко. — Кончай, — прошептал Джисон ему на ухо, целуя мочку, щёку, висок. — Кончай сейчас, Минхо. Я с тобой. Давай. Он несколько раз сильно, глубоко толкнулся вверх, и Минхо закричал, изливаясь на их животы, на кресло, на всё вокруг. Оргазм накрыл его с головой сокрушительной волной — горячей, всепоглощающей, вышибающей мозг, лишающей сознания. Он сжимался вокруг члена Джисона в ритме своего освобождения, чувствуя, как тот кончает следом, горячими, мощными толчками наполняя его изнутри. Они сидели, тесно обнявшись, тяжело, хрипло дыша, мокрые от пота, слёз и спермы. Минхо всё ещё вздрагивал и всхлипывал, уткнувшись носом в шею Джисона, а тот гладил его по голове, целовал в висок, в закрытые глаза, шептал бесконечное: — Тихо, тихо... я здесь, с тобой... всё уже кончилось... ты молодец, ты справился, я люблю тебя... --- Домой они добрались только под утро. Город медленно просыпался — по пустынным улицам проехали первые автобусы, редкие прохожие торопились по своим делам, небо на востоке начинало светлеть, окрашивая крыши домов в нежно-розовый цвет. Минхо был выжат до самого донышка, как лимон, из которого выжали все соки, но внутри, глубоко в груди, горел ровный, тёплый свет. Джисон вёл машину одной рукой, второй сжимая его ладонь, и время от времени подносил её к своим губам, целуя пальцы, запястье, ладонь. — Ну как ты? — спросил он тихо, когда они наконец вошли в свою квартиру, в свою спальню, пахнущую деревом и кожей. — Жив, — улыбнулся Минхо устало. — И безумно счастлив. Спасибо тебе за это. Джисон обнял его, крепко прижал к себе, зарылся носом в спутанные, влажные волосы. — Это тебе спасибо, — прошептал он. — За доверие. За смелость. За то, что ты есть. Они долго стояли в прихожей, обнявшись, слегка покачиваясь в такт неслышной, только им двоим слышной музыке. Потом Джисон взял его за руку и повёл в душ — смывать пот, смазку, чужие взгляды, осторожно касаясь пальцами синяков и ссадин, целуя каждое повреждённое место, каждый след от верёвок, каждый багровый рубец. Вода была тёплой, приятной, пар окутывал их белым облаком, и Минхо чувствовал, как уходит последнее напряжение, как расслабляются мышцы под заботливыми, любящими руками. В постели они просто лежали, тесно переплетясь руками и ногами, и молча смотрели, как за окном медленно светает. Небо из густо-чёрного стало тёмно-синим, потом нежно-голубым, потом золотым и розовым от первых лучей солнца. Где-то далеко запели первые птицы. — я люблю тебя сказал Джисон – поцеловал его в макушку, поглаживая по спине широкой ладонью. — И я тебя, — Минхо закрыл глаза, чувствуя, как сон медленно забирает его в свои объятия. Они уснули под утренний щебет птиц, уставшие, опустошённые, но невероятно счастливые, принадлежащие друг другу полностью, без остатка, навсегда. --- Неделю спустя они сидели на своём маленьком балконе с чашками горячего кофе. Осеннее солнце грело совсем по-летнему, город шумел где-то далеко внизу, а они молчали, наслаждаясь тишиной и покоем. Минхо рассеянно рассматривал свои запястья — следы от верёвок почти совсем сошли, остались только тонкие, едва заметные розовые полоски, которые исчезнут через пару дней. — Жалко, что проходят, — сказал он задумчиво, проводя пальцем по самому заметному следу. — Почему? — Джисон удивлённо поднял бровь, отставляя чашку в сторону. — Они как напоминание, — Минхо пожал плечами. — Что я живой. Что я чувствую. Что я — твой. Джисон взял его руку и поднёс к губам. Он поцеловал каждую розовую полоску — нежно, почти благоговейно, задерживаясь губами на каждом сантиметре запястья, вдыхая запах его кожи. — У тебя будут новые, — сказал он тихо, поднимая глаза на Минхо. В его взгляде было столько любви и тепла, что у Минхо перехватило дыхание. — Если захочешь. — Захочу, — улыбнулся Минхо, глядя на горизонт, туда, где золотое солнце встречалось с синим небом. Впереди был целый день, целая жизнь, полная новых игр, новых открытий, нового доверия и той самой, единственной любви, которая не боится ни теней, ни боли, ни чужих взглядов.