"Blood and silk" | "Кровь и шелк"

Это должен был стать особенным вечером. Джисон готовился к нему две недели — ночами, когда Минхо уже спал, он сидел за компьютером, изучая новые техники на закрытых форумах. Пеньковые верёвки вместо шёлка — грубые, колючие, оставляющие на коже глубокий красный след. Зажимы для сосков с цепочкой и грузиками — он заказал их из Германии, самые тяжёлые, какие только нашёл. Стек — не гибкий, как обычно, а жёсткий, из углеволокна, которым профессионалы наносят точные, невероятно болезненные удары. И сбруя. Чёрная кожаная сбруя, облегающая торс, с металлическими кольцами, в которые можно продеть верёвки и подвесить тело так, что оно будет висеть буквально на нескольких точках. Он хотел удивить Минхо. Хотел показать, что тоже умеет быть разным. Что он не только нежный и заботливый — что внутри него есть тьма, которую можно направить в нужное русло. — Сюрприз, — сказал он, когда Минхо вошёл в гостиную. Комната преобразилась. Вместо привычного мягкого света горели только красные лампы по углам, создавая зловещее, пульсирующее мерцание. На стене висела новая сбруя — чёрная, зловещая, с блестящими кольцами. На столике были разложены инструменты: зажимы, флоггеры разных размеров, стеки, плётки, какие-то приспособления, назначения которых Минхо даже не понимал. — Вау, — выдохнул он, разглядывая всё это великолепие. Глаза его расширились — в них был и страх, и любопытство, и возбуждение. — Ты серьёзно подготовился. — Только для тебя. — Джисон подошёл сзади, обнял, прижался всем телом. Губы коснулись шеи, вдыхая знакомый запах. — Хочешь попробовать что-то новое? Более жёсткое? Минхо помедлил. Всего секунду. Где-то глубоко внутри кольнуло сомнение — слишком много нового, слишком интенсивно, слишком много тёмной энергии в воздухе. Но это же Джисон. Его Джисон, который знает его лучше, чем он сам. Который никогда не сделает больно по-настоящему. — Давай попробуем, — сказал он, поворачиваясь и заглядывая в любимые глаза. — С правилами. — Конечно. — Джисон улыбнулся, но улыбка вышла какой-то другой — хищной, что ли? — Сейф-ворд тот же. Цвета помнишь? — Помню. — Тогда раздевайся. --- Минхо разделся медленно, чувствуя, как взгляд Джисона скользит по телу, оставляя за собой дорожку мурашек. Красный свет делал кожу почти чёрной, придавал всему происходящему налёт запретности, греховности. Джисон взял сбрую, подошёл ближе. — Руки вверх. Минхо послушно поднял руки. Кожаные ремни обхватили грудь, стянулись на спине, впились в бока. Пряжки щёлкнули — туго, очень туго, так что дышать стало чуть труднее. — Цвет? — спросил Джисон, затягивая последний ремень. — Зелёный, — выдохнул Минхо. Ему нравилось это чувство — сдавленности, связанности, принадлежности. — Хорошо. Потом пришла очередь зажимов. Джисон взял первый, покрутил в пальцах, рассматривая, как металл поблёскивает в красном свете. — Эти будут больно, — предупредил он. — Сильно. — Я готов. Зажим сомкнулся на левом соске — Минхо вскрикнул, выгнулся. Это было не похоже на то, что они использовали раньше. Эти зажимы не просто сжимали — они впивались, дробили чувствительную плоть, посылая в мозг сигналы чистой, неразбавленной боли. — Цвет? — голос Джисона был спокоен. — Зелёный, — выдохнул Минхо сквозь зубы. Второй зажим — на правый сосок. Минхо закричал, но не попросил остановиться. Потом Джисон пристегнул цепочку, и тяжесть грузиков оттянула соски вниз, заставляя тело изгибаться, пытаясь ослабить давление. — Красиво, — сказал Джисон, отступая на шаг. — Очень красиво. Минхо попытался улыбнуться, но вышла только болезненная гримаса. Потом Джисон взял пеньковые верёвки. — Руки за спину. Минхо послушно завёл руки. Верёвка обожгла запястья — не мягко, как шёлк, а грубо, царапающе. Каждое волокно впивалось в кожу, оставляя микроскопические ранки. — Больно, — выдохнул Минхо. — Хорошо больно? — Джисон продолжал затягивать узлы. — Не знаю... просто больно. — Привыкнешь. Верёвка впивалась всё сильнее. Пальцы начали неметь уже через минуту, но Джисон не спрашивал цвет. Просто продолжал связывать, набрасывая виток за витком, узел за узлом, пока руки Минхо не оказались примотаны к телу так плотно, что он не мог пошевелить даже пальцами. Потом Джисон привязал его к крюку в потолке. Верёвка натянулась, и Минхо оказался на цыпочках — руки за спиной, грудь выпячена, соски оттянуты грузиками, тело напряжено до предела. Каждая мышца дрожала от усилия. — Цвет? — спросил Джисон, обходя вокруг. — Зелёный, — выдохнул Минхо, хотя ноги уже начинали подкашиваться. Джисон кивнул и взял стек. --- Первый удар пришёлся по внутренней стороне бедра. Минхо никогда не испытывал такой боли. Стек из углеволокна был не гибким — он был жёстким, как прут, и каждый удар оставлял не просто красную полосу, а глубокий, пульсирующий след, который горел огнём. — А-а-а! — закричал Минхо, дёргаясь в верёвках. — Цвет? — спросил Джисон. — Зелёный! — выкрикнул Минхо. Это было больно, но это была игра. Так надо. Второй удар — по второму бедру, симметрично. Третий — по ягодицам. Четвёртый — по спине, прямо через кожаную сбрую. Джисон вошёл в ритм. Быстро, методично, без остановок. Удар за ударом, покрывая каждый сантиметр тела, до которого мог дотянуться. Минхо пытался считать, но сбился после десяти. Пытался дышать ровно, но каждый удар выбивал воздух из лёгких. К двадцатому удару он уже плакал. Слёзы текли по щекам, капали на пол, смешиваясь с потом. — Хозяин... — выдохнул он, когда боль стала слишком острой. — Помедленнее... — Терпи, — ответил Джисон. Голос был странным — не тёплым, как обычно, а плоским, отстранённым, чужим. — Ты же хотел жёстче. Вот тебе жёстче. — Но... Удар. Ещё один. Ещё. Минхо закусил губу до крови. Наверное, это нормально. Наверное, так и должно быть, когда пробуешь новое. Наверное, он просто слишком чувствительный сегодня. К тридцатому удару он перестал сдерживать крики. Он кричал в голос — отчаянно, громко, не стесняясь. Каждый новый удар вырывал из груди новый вопль. Тело горело, кожа, казалось, слезала лоскутами. Верёвки впились в запястья так сильно, что он не чувствовал пальцев. Ноги дрожали, подкашивались, и он висел на верёвках, которые резали руки. — Хозяин... — всхлипнул он. — Пожалуйста... жёлтый. Джисон замер. — Что? — Жёлтый, — повторил Минхо. Голос срывался, захлёбывался слезами. — Медленнее. Пожалуйста. Джисон молчал. Секунда. Две. Три. Потом он ударил снова. — Ты же хотел жёстче, — сказал он, и в голосе появилось что-то, чего Минхо никогда не слышал. Что-то тёмное, голодное, злое. — Так получай. — Хозяин, жёлтый! — Минхо забился в верёвках, пытаясь вырваться, но они держали крепко. — Пожалуйста, остановись! Удар. Ещё один. Ещё. Сильнее, чем раньше. — Ты просто не привык, — голос Джисона звучал глухо, будто издалека. Будто говорил не он, а кто-то другой, сидящий глубоко внутри. — Привыкнешь. Все привыкают. — Нет! — Минхо захлёбывался слезами, криком, ужасом. — Нет, пожалуйста, хозяин, прошу тебя, остановись, мне очень больно, я не могу больше, я... — Можешь, — перебил Джисон. — Ты сильнее, чем думаешь. Я знаю. Я видел. Удар. Ещё один. Ещё. Минхо перестал просить. Он просто кричал — длинно, непрерывно, на одной ноте. Кричал, пока не сорвал голос, и тогда крик превратился в сиплый хрип. А потом он вспомнил. — Красный! — закричал он, собрав последние силы. — Красный, Джисон, красный! Слово повисло в воздухе. Священное слово. Единственное, что всегда останавливало игру. То, что они повторяли сотни раз, что было важнее любого удовольствия, любой роли, любой игры. Джисон замер. Минхо на секунду поверил, что всё кончилось. Что сейчас он опустит стек, подойдёт, развяжет, обнимет, будет гладить по голове и шептать "прости, я увлёкся, ты как?" Но Джисон не опустил стек. Он подошёл ближе. Встал прямо перед Минхо, заглянул в глаза. В красном свете его лицо казалось маской — красивой, но пустой. Глаза были чёрными, без зрачков, без дна. — Что ты сказал? — спросил он тихо, почти ласково. — Красный, — повторил Минхо, всхлипывая. Слёзы заливали лицо, смешивались с кровью на разбитой губе. — Красный, пожалуйста, остановись, игра закончена, пожалуйста, Джисон, я тебя умоляю... — Игра закончена? Джисон улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у Минхо всегда подкашивались колени. Но сейчас она выглядела чудовищно — как улыбка на лице мертвеца. — Игра закончится, когда я скажу. И он ударил. --- Дальше было хуже. Намного хуже. Джисон не просто продолжал бить — он словно переключился в какой-то другой режим, где не существовало ничего, кроме его желания. Он отшвырнул стек, подошёл вплотную к висящему Минхо, схватил его за волосы и рванул голову назад. Минхо закричал от боли — кожа головы горела, шея выгнулась под неестественным углом. Он висел, почти не касаясь пола, и каждое движение Джисона заставляло верёвки впиваться ещё глубже. — Ты думал, это всё? — прошипел Джисон прямо в лицо. Его дыхание было горячим, частым, безумным. — Ты даже не представляешь, что я могу с тобой сделать. Ты даже не представляешь, какой ты на самом деле. Ты хочешь этого. Ты всегда этого хотел. — Нет... — прохрипел Минхо, но слова застревали в горле, сломанные страхом. — Джисон, пожалуйста, это не я, это не ты, остановись... — Это я, — Джисон засмеялся — страшно, отрывисто. — Это настоящий я. А тот, нежный, заботливый — это была маска. Сейчас ты видишь правду. — Неправда... — Правда. Джисон развернул его, вцепился в пряжку на джинсах, расстегнул, спустил их вместе с боксерами. Член уже стоял — твёрдый, пульсирующий, готовый. Минхо смотрел на него и не верил своим глазам. Как можно хотеть секса после такого избиения? Как можно смотреть на человека, который только что кричал от боли, и испытывать возбуждение? — Открой рот, — приказал Джисон. — Что? — Открой рот, я сказал. Минхо замотал головой, но Джисон уже схватил его за челюсть, сжал пальцами так сильно, что, наверное, останутся синяки, и заставил открыть. Пальцы вдавились в щёки, разжимая зубы. Член вошёл резко, на всю глубину, ударив в горло. Минхо задохнулся. Это было не похоже на то, что они делали раньше — тогда Джисон был нежен, контролировал глубину, следил за дыханием. Сейчас член вбивался в глотку, перекрывая доступ воздуха, заставляя лёгкие гореть. Он попытался отстраниться, но верёвки держали крепко, а Джисон держал голову, не давая двинуться. Он начал двигаться — грубо, глубоко, насаживая Минхо на член снова и снова. — Так и надо, — бормотал он, вбиваясь в горло. — Так и надо, ты хотел жёстко? Получай. Ты всегда этого хотел. Ты просто боялся признаться. Минхо не мог дышать. Воздух кончился через несколько секунд, и теперь перед глазами плыли чёрные круги. Он пытался вдохнуть носом, но член забивал всё горло, и каждый толчок отправлял его в серую муть, из которой он выныривал только чтобы снова захлебнуться. Слёзы Минхо текли ручьём, смешиваясь со слюной, стекали по подбородку, капали на пол. Он задыхался, давился, не мог вдохнуть. В голове пульсировала одна мысль: "Я сейчас умру. Он меня убьёт". Но Джисон не останавливался. Он двигался всё быстрее, тяжело дыша, и Минхо чувствовал, как член разбухает во рту, предвещая финал. — Глотай, — приказал Джисон, когда почувствовал, что близко. — Глотай всё, слышишь? Всё до капли. Он кончил прямо в горло Минхо — горячо, обильно, заливая пищевод. Минхо давился, но не мог выплюнуть, потому что Джисон держал голову. Сперма текла обратно, смешиваясь со слюной, капала на грудь, на сбрую, на пол. Часть попала в лёгкие, и Минхо закашлялся, задыхаясь, не в силах вдохнуть. Джисон вышел, отступил на шаг, тяжело дыша. Секунду смотрел на Минхо — на его мокрое лицо, на текущую изо рта сперму, на расширенные от ужаса глаза. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Минхо висел, кашляя, задыхаясь, не в силах откашляться. Сознание мерцало, как старая лампочка — то включалось, то выключалось. Он слышал свой кашель как будто со стороны, чувствовал вкус спермы и крови, чувствовал, как по ногам течёт что-то тёплое — то ли моча, то ли кровь, он не понимал. А Джисон уже расстёгивал верёвки, освобождая его от крюка. Минхо рухнул на пол, не в силах стоять. Ударился коленями, плечом, но боли уже не чувствовал — тело превратилось в один сплошной крик. Джисон перевернул его на живот, задрал бёдра. Минхо даже не мог сопротивляться — мышцы отказывали, сознание уплывало. — Нет, — прошептал он одними губами. — Пожалуйста, нет... — Да. Джисон вошёл в него без подготовки, без смазки — сухим, жёстким, рвущим толчком. Минхо закричал. Это был не крик удовольствия — это был крик чистой, животной боли. Словно его разрывали изнутри. Словно в него вогнали нож. Словно его тело перестало быть его телом и превратилось в кусок мяса, который используют. — Тихо, — Джисон зажал ему рот ладонью и начал двигаться. Он трахал его жёстко, глубоко, безжалостно. Каждый толчок отдавался болью во всём теле. Минхо чувствовал, как рвутся ткани внутри, как горячая кровь течёт по ногам, смешиваясь с тем, что осталось от смазки и спермы. Чувствовал, как сознание ускользает, утекает сквозь пальцы. — Ты мой, — шептал Джисон ему в ухо, вбиваясь снова и снова. Голос был хриплым, безумным. — Ты всегда был моим. И я могу делать с тобой что хочу. Ты принадлежишь мне. Всё, что у тебя есть — моё. Твоё тело, твоя боль, твои крики — всё моё. — Крас... — попытался выдохнуть Минхо, но рот был зажат, и звук превратился в невнятное мычание. Слёзы заливали лицо, нос заложило, он задыхался под ладонью. — Что? Не слышу. — Джисон надавил сильнее, почти полностью перекрыв дыхание. — Ты что-то сказал? Ты хотел сказать "красный"? Но красный ничего не значит. Красный — это просто слово. А я твой хозяин. Я решаю, когда игра заканчивается. Джисон ускорился. Его бёдра хлопали по ягодицам Минхо, уже покрытым синяками и ссадинами, по свежим ранам от стека. Каждый удар отдавался в израненной спине, в разорванном анусе, в сломанном сознании. Минхо проваливался. Он видел комнату как в тумане — красные лампы плавали, размывались, превращались в кровавые пятна. Он слышал голос Джисона — далёкий, чужой, страшный. Он чувствовал боль — но она становилась всё тише, словно отодвигалась куда-то. — Кончу в тебя, — говорил этот голос. — Кончу глубоко, и ты запомнишь эту ночь навсегда. Ты будешь чувствовать меня внутри ещё неделю. Будешь ходить и вспоминать, кому принадлежишь. Минхо уже не мог ответить. Он только ждал, когда это кончится. Когда темнота накроет его полностью. Джисон кончил с рычанием, вбившись в самую глубину, изливаясь горячими толчками. Он ещё несколько секунд оставался внутри, тяжело дыша, потом вышел и откинулся на спину рядом. — Хорошо, — выдохнул он. — Очень хорошо. Минхо лежал лицом вниз, не двигаясь. Из разорванного ануса текла сперма, смешанная с кровью, пропитывая ковёр под ним. Тело горело, каждая клетка кричала от боли. Но сознание уже уплывало куда-то далеко, где было темно и тихо. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в спасительную черноту, были слова Джисона: — Ты ещё не всё получил, что заслужил. --- Когда Джисон пришёл в себя, Минхо был без сознания. Он лежал лицом вниз на полу, руки всё ещё были связаны за спиной, из разорванного ануса медленно сочилась кровь, образуя тёмную лужу под бёдрами. Кожа представляла собой сплошное месиво из синяков, ссадин и ран. Глаза закрыты, лицо серое, почти пепельное. — Минхо? — голос Джисона дрогнул. Тишина. — Минхо! Он подскочил, бросился к нему. Перевернул — голова безвольно мотнулась, глаза не открывались, дыхания не было слышно. — Нет, нет, нет... Джисон заметался, не зная, за что хвататься. Потом схватил ножницы, разрезал верёвки. Руки Минхо безвольно упали — на запястьях были глубокие, до мяса, порезы от пеньки, кровь текла, но медленно, словно сердце еле качало. — Пожалуйста, очнись, пожалуйста, пожалуйста... Он хлопал его по щекам — сначала легко, потом сильнее, потом почти с истерической силой. Тряс за плечи. Гладил по лицу. Ничего. Прижался ухом к груди — сердце билось. Слабо, прерывисто, но билось. Дыхание было поверхностным, почти незаметным, но было. Джисон выдохнул. И тут же его накрыло. Он посмотрел на тело, которое держал в руках. На кровь, текущую из разорванного ануса. На сперму, засохшую на губах. На синяки, покрывающие каждый сантиметр кожи. На ссадины, раны, следы. Это он сделал. Он избил человека, которого любил. Он насильно заставил его взять в рот. Он трахнул его без смазки, порвав изнутри. Он продолжал, когда Минхо кричал красный. Он... — Прости... — прошептал он, прижимая к себе безвольное тело. — Прости, прости, прости... Слёзы текли по лицу, падали на волосы Минхо, смешивались с кровью. — Я не знаю, что на меня нашло, я не хотел, я никогда не хотел, ты мой самый любимый, самый дорогой, я не знаю, что случилось, прости, прости, прости... Он качался взад-вперёд, обнимая Минхо, и выл — страшно, отчаянно, как раненый зверь. Минхо не приходил в себя. --- Джисон просидел с ним всю ночь. Он не вызывал скорую — боялся. Боялся вопросов, полиции, того, что Минхо увезут и он никогда его не увидит. Вместо этого он принёс воду, смыл с Минхо кровь, обработал раны антисептиком — насколько мог. Переодел в чистое, уложил на диван, укрыл одеялом. Минхо не двигался. Только дышал — еле слышно, прерывисто. Джисон сидел рядом на полу, держал его за руку и смотрел. Всю ночь. Как заканчивается красный свет, как наступает серый рассвет, как солнце поднимается над городом. Минхо не открывал глаза. — Пожалуйста, — шептал Джисон. — Пожалуйста, очнись. Я всё отдам. Я уйду, если хочешь. Только очнись. Минхо не отвечал. --- Прошли сутки. Джисон не спал, не ел, не пил. Только сидел рядом, менял холодные компрессы на лбу Минхо, смазывал раны, считал его дыхание. Тело Минхо иногда вздрагивало, иногда он стонал во сне, но глаза не открывал. К вечеру второго дня Джисон уже был на грани. Он звонил знакомому врачу, умолял приехать, но тот был в отпуске. Думал вызвать скорую, но страх парализовал. И вдруг Минхо открыл глаза. Это не было пробуждением — просто веки дрогнули, и под ними появились щёлочки зрачков. Мутных, невидящих. — Минхо! — Джисон бросился к нему. — Минхо, ты слышишь меня? Зрачки медленно сфокусировались. Минхо посмотрел на него. И в этом взгляде было столько ужаса, что Джисон отшатнулся. Минхо смотрел на него как на чудовище. Как на монстра, который только что пытался его убить. Глаза расширились, зрачки сузились, тело дёрнулось, пытаясь отползти. — Нет, нет, не надо, — залепетал Джисон, поднимая руки. — Я не трону, я не буду, пожалуйста, не бойся... Минхо закричал. Это был слабый, сиплый крик — сорванные связки едва выдавали звук. Но в нём было столько страха, что у Джисона сердце разорвалось. — Уйди, — прохрипел Минхо. — Уйди, не трогай меня, не подходи... — Я уйду, я уйду, — Джисон вскочил, попятился к двери. — Только не кричи, тебе нельзя напрягаться, у тебя раны... Минхо смотрел на него, и слёзы текли по щекам. Он дрожал всем телом, сжимался, пытаясь стать маленьким, невидимым. — Пожалуйста... — прошептал он. — Не надо... Джисон вышел в коридор, закрыл дверь. Прислонился к стене и сполз на пол. Он жив. Он очнулся. Но смотреть на него вот так... лучше бы он не приходил в себя. --- Следующие две недели были адом. Минхо не выходил из спальни. Он запер дверь и не открывал, сколько Джисон ни стучал. Он не отвечал на вопросы, не реагировал на мольбы. Только иногда, ночью, Джисон слышал его плач — тихий, отчаянный, разрывающий сердце. Джисон оставлял еду под дверью. Иногда тарелки пустели, иногда нет. Он менял постельное бельё, когда Минхо оставлял его в коридоре. Он стирал окровавленные вещи и плакал над ними. Он пытался говорить через дверь: — Минхо, пожалуйста, открой. Я не трону. Я буду сидеть в другом конце комнаты. Просто дай мне убедиться, что ты в порядке. Тишина. — Я люблю тебя. Я знаю, что это ничего не значит после того, что я сделал. Но я люблю тебя. Я готов на всё, чтобы ты простил меня. На всё. Тишина. — Если хочешь, я уйду. Совсем. Продам квартиру, уеду в другой город, ты никогда меня не увидишь. Только скажи. Тишина. А потом — тихий, сдавленный голос: — Уйди. Джисон уходил. Садился в коридоре и ждал. --- На пятый день Минхо впервые вышел. Джисон сидел на полу в коридоре, прислонившись к стене, когда дверь открылась. Он вскочил. Минхо стоял в проёме — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Он был одет в толстовку с длинными рукавами, которая скрывала следы на руках. Но запястья всё равно были видны — красные, воспалённые. Он посмотрел на Джисона. В этом взгляде не было ненависти. Не было злости. Только страх. И бесконечная усталость. — Воды, — сказал он хрипло. Джисон метнулся на кухню, принёс стакан. Протянул, стараясь не приближаться слишком близко. Минхо взял, отпил. Руки дрожали так, что вода расплёскивалась. — Спасибо, — сказал он тихо. И ушёл обратно, заперев дверь. Джисон стоял в коридоре и плакал. От облегчения, от отчаяния, от всего сразу. --- Прошло две недели. Минхо почти не выходил. Когда выходил — в туалет, за едой — он старался не смотреть на Джисона. Если они сталкивались в коридоре, Минхо замирал, вжимался в стену, и в глазах появлялся такой ужас, что Джисон сам отворачивался, чтобы не пугать. Джисон перестал спать. Он сидел на кухне, пил кофе и слушал. Слушал, дышит ли Минхо за дверью. Не случилось ли чего. Иногда, ночью, он подходил к спальне и прижимался ухом к двери. Если слышал дыхание — выдыхал. Если нет — начинал паниковать, пока не улавливал звук. Он не брился, не ел, похудел так, что штаны спадали. Но это было неважно. Важно было только одно: Минхо жив. --- На пятнадцатый день Минхо вышел и сел на диван в гостиной. Джисон замер в дверях, не веря своим глазам. Минхо сидел, обхватив себя руками, и смотрел в одну точку. Он был в той же толстовке, но теперь рукава были закатаны, и Джисон увидел запястья — заживающие, но всё ещё красные полосы от верёвок. — Садись, — сказал Минхо тихо. Джисон подошёл, сел на другой конец дивана. Боялся дышать. — Я хочу пойти к психологу, — сказал Минхо, не глядя на него. — Одному. И... я хочу, чтобы ты тоже пошёл. — Пойду, — выдохнул Джисон. — Куда скажешь. Минхо помолчал. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь... — Он запнулся, сглотнул. — Смогу ли снова быть с тобой. Доверять тебе. — Я подожду, — сказал Джисон. — Сколько нужно. Минхо посмотрел на него впервые за две недели. Прямо в глаза. — А если никогда? Джисон почувствовал, как сердце разрывается на куски. — Тогда я буду просто любить тебя издалека, — сказал он честно. — Ты заслуживаешь счастья. Даже если не со мной. Минхо долго смотрел на него. Потом кивнул, встал и ушёл обратно в спальню. Но дверь больше не запер. --- Они начали ходить к психологам. Минхо — к своему, Джисон — к другому. Иногда они ходили вместе на парные сессии. Говорить было трудно, иногда невозможно. Минхо плакал, рассказывая, что чувствовал в ту ночь. Джисон плакал, слушая это. Психолог сказал Джисону, что у него было диссоциативное состояние — когда часть личности отделяется и берёт контроль, а "настоящий" человек смотрит на происходящее как в кино, не в силах повлиять. Это не оправдание, но объяснение. Теперь он знал, с чем работать. Джисон работал. Медитировал, вёл дневник, учился распознавать первые признаки приближающегося срыва. Он понял, что подавлял в себе слишком много — стресс, усталость, невысказанную злость. И однажды это вырвалось наружу. Минхо работал над своим страхом. Учился снова доверять своему телу, своим чувствам. Учился не вздрагивать от резких движений, не бояться темноты, не просыпаться с криком. Месяцы шли. --- Прошло полгода. Минхо уже не запирал дверь спальни. Иногда они сидели в одной комнате — он на диване, Джисон в кресле, на безопасном расстоянии. Смотрели телевизор, молчали. Джисон перестал бояться, что Минхо исчезнет. Однажды вечером Минхо сел рядом с ним на диван. Близко, но не касаясь. — Можно? — спросил Джисон, протягивая руку. Минхо кивнул. Джисон осторожно взял его за руку. Просто держал, не двигаясь. Минхо дрожал — но не отстранялся. — Я скучал по этому, — сказал он тихо. — Я тоже. Они сидели так долго, глядя в стену, чувствуя тепло друг друга. Это было начало. --- Прошёл год. Они больше не играли. Верёвки и игрушки лежали в закрытом чемодане, и Джисон ни разу не предложил их достать. Секс был — осторожный, нежный, полный вопросов и пауз. Минхо учился заново получать удовольствие, не боясь, что боль вернётся. Джисон учился заново быть нежным, не боясь, что тьма внутри вырвется снова. Иногда, ночью, Минхо просыпался с криком. И тогда Джисон просто обнимал его, гладил по спине и шептал: — Я здесь. Я с тобой. Этого больше никогда не случится. И Минхо верил. Потому что любовь — это не только доверие. Это ещё и прощение. И умение начинать заново. Снова и снова. Пока не получится. --- Они сидели на балконе через полтора года после той ночи. Закат был таким же красивым — золотым, розовым, фиолетовым. Минхо пил кофе, Джисон — чай с мёдом. На запястьях Минхо уже не было следов. Кожа была чистой. — Знаешь, — сказал Минхо, глядя на горизонт. — Я думал, что после того случая всё кончится. Что мы не сможем быть вместе. — Я тоже думал, — признался Джисон. — А оказалось... — Что? Минхо повернулся к нему. В глазах была глубина, но уже не та, пустая — живая, тёплая. — А оказалось, что любовь — это не только когда хорошо. Это ещё и когда плохо. Когда больно. Когда страшно. И когда ты всё равно выбираешь быть вместе. Джисон сжал его руку. — Я выбираю тебя, — сказал он. — Каждый день. Каждую минуту. И буду выбирать до конца жизни. — Я знаю. Они поцеловались — долго, нежно, со вкусом вечера и прощения. А потом просто сидели, обнявшись, глядя, как город зажигает огни. — Игр не будет ещё долго, — сказал Минхо тихо. — Может, никогда. — Я знаю. — Ты готов ждать? Джисон посмотрел на него — на этого человека, которого чуть не убил, который чудом остался с ним, который учился заново дышать рядом. — Я готов ждать вечность, — сказал он. — Потому что ты — это всё, что у меня есть. Ты — это всё, что мне нужно. Игры не важны. Важен только ты. Минхо улыбнулся — впервые за долгое время настоящей, светлой улыбкой. — Я люблю тебя, — сказал он. — И я тебя. Они сидели, обнявшись, и смотрели, как город зажигает огни. Впереди было ещё много работы, много слёз, много страхов. Но они были вместе. И это было важнее всего.