херувим

На поясе у меня будут висеть

небьющиеся флаконы, кудя я соберу

последние детские вздохи, когда

настанет его конец.

Эрве Гибер

      Он запыхался — словно бежал с холма.       Или — взбирался на него.       Эрвин оглядел на всякий случай       не запятнали ли новые синяки?       вздохнул.       Нет, кажется. Под глазом уже пожелтел — что незрелый томат.       — Отец Эрвин! — подбежал он к Эрвину, не успела за ним скрипнуть дверь церквушки. — Я принёс! Принёс! Мы пойдём кормить ослика?       — Конечно. Я же тебе обещал.       — А как его зовут?       — Пока у него нет имени, — пожал плечами Эрвин. — Ослик здесь всего неделю.       — А откуда он?       Не скажу.       — Я распорядился привезти его сюда.       Не скажу, что со скотобойни.       — Христос пока не подсказал ему имя, — добавил Эрвин. — Может, скажет твоими устами?       Леви закивал.       Нет. Новых синяков       теперь, при свете заходящего солнца       не сыскал.       Они обогнули церковь — малыш держался за руку, супясь на слякоть под ногами.       Вчера прошёл ливень.       Леви ютился в церкви. Домой — ни шагу.       Ни вчера             ни сегодня                   ни в другие дни.       Эрвин не сплетник — прихожане таскали слухи сами, будто детей в подоле в отчий дом.       Даже — уродливых.       Господь       да и я — наместником Его будучи       принимает каждого.       За месяц наслышался всякого — и внутри исповедальни, и за её пределами             знаете отец смит       у церкви             у малыша же ж маменька таво этава       у плетня, за которым тянулись ввысь томаты             ну а дядька а чегось дядька-то       в самое ухо.       Ты же ж наместник Божий.       Послан Господом — не людьми к людям.       Ослик поприветствовал их кликом за плетнем — и, поджав заячьи уши, помотал головой.       Леви, подступив, протянул ему морковь.       — Смотри, разверни ладошку, вот так. Так ему брать удобнее. Неужели даже почистил? — улыбнулся Эрвин.       — Ага. Это из нашего погреба, дядя…       Он глянул под ноги       предсказывал синяк? а то и два       попятился — что воришка.       — Ты взял без спроса, Леви?       — Я-хтел-пкрмить-ослка.       Притих — и спрятал руку в кармане потёртых шорт.       Под ними кожу засыпали мурашки меж укусов комарья.       Эрвин присел на корточки — повернул его к себе за плечи.       Посмотри.       Посмотри на меня.       Уговаривал глазами — да поглаживал локти.       Ну тихо-тихо, не дрожи.       Господь прощает всех — даже душегубов.       Думаешь, почему, мой пчелёнок, я вернулся из Италии?       — Знаешь, — заговорил Эрвин, — Христос ездил на осле.       — Правда?       — Конечно. Вошёл в Иерусалим, дивный город, — и люди приветствовали Его.       — Значит… — облизнул Леви губы, — значит, боженька, может, не разозлится? Что я взял без спросу?       — Нет, — улыбнулся Эрвин. — В вечерней молитве ты Ему об этом расскажешь. А вдруг этот ослик — далёкий-далёкий правнук того, что ввёз в Иерусалим Христа?       Леви вытер запястьем щёку, словно согнав щипоту       предчувствие?       больше не заболит.       Господь прощает всех — даже душегубов.       Думаешь, почему, мой пчелёнок, я вернулся из Италии?       — Я-хтел-спрсить… — глянул он на ослика, — а почему у вас шрам отец Эрвин это от боженьки да?       — Этот? — указал себе Эрвин на лицо.       Малыш закивал — в глаза так и не посмотрел.       Будто чуя — что-то сочится из этой расселины на лице.       — Да. От Бога.       Он помолчал       покосился вдруг       заулыбался, указав на ослика пальцем:       — Хруп-хруп. Будет Кранчем.       — Как шоколад, который ты любишь?       — Ну да.       Устами ребёнка Господь молвит слово своё.

* * *

      У него выпал зуб к следующей неделе.       Или выбили?       Эрвин притормозил его       вертлявый — точно ягнёнок       у сакристии.       — Постой-постой, Леви, посмотри-ка на меня.       Он повернулся, вскинув глаза — словно тучи.       Гром гремел?       Где-то неподалёку.       В этом городке грозы — вообще-то частые гостьи.       — Что с твоим зубом?       — А, ыпал, пашмаыте, — оттянул он щёку пальцем с изнанки, запрокинув голову.       Эрвин вздохнул.       Сплетни цеплялись грязью на подол сутаны.       Стряхну.       Бесполезно — всё одно налипнут другие.       Кенни Аккерман, говаривали, мужик неплохой — да после войны, да смерти сестры…       Короче, поневоле в бутылке найдёшь спутницу.       В племяннике — заклятого врага.       Лучше бы я — тоже пил, чем отпускал грехи.       У самого вон — полный подол сутаны бы набрался.       — Ты голоден? — спросил Эрвин, пригладив ему чернявые волосы. — Месса закончилась. Мы можем поужинать.       — А вы покошмили Кханча?       — Конечно. У него на ужин были редис и морковь. Что бы ты предпочёл?       — «Аэшьо».       Эрвин улыбнулся, взяв его за руку, — побрели в трапезную вместе.       Где-то гремел гром.       Голосил ослик?       Не поймёшь.       В этом городке       зачем только приехал       громче всего слыхать чужие шепотки.       Исповедуются не в своих грехах — назубок знают чужие.       А о моих?       Кое-кто наслышан.       Господь даёт архангелам мечи — чтобы противостоять бесам из геенны.       В тех, кто схватил мою пулю       нон учидэре нон учидэре       бесы не живут.       Воспоминания о доме             как у меня       о детстве             как у меня       да мечты.       Тоже — как у меня.       В трапезной им налили фасолевый суп — Эрвин попросил хлеба. Сестра Хитч попыталась выглянуть из-за его локтя       нахмурилась       словно увидела беса.       — Леви, — позвала она, привлёкши его внимание, — и ты здесь?       Малыш закивал — спрятавшись за Эрвина. Только подол сутаны и колыхнулся.       — Отец Эрвин…       — Всё в порядке, сестра Хитч. Леви проголодался.       — Но вы же знаете…       — Что?       — Люди, — покосилась она куда-то.       Эрвин оглядел маленькую трапезную, освещённую тусклым светом, — никого.       И отсюда высыпятся сплетни?       Отряхну сутану, как выйду прочь.       Я не глупый. Слыхал о всяком       видел всякое       война поглощает души — гадит пулями.       — Собери, пожалуйста, Библии, как закончишь на кухне, — попросил он сестру Хитч, взяв тарелки.       — Хорошо, отец Эрвин.       — Господь с тобой.       Она ушла.       В трапезной посветлело?       В свете разглядел, сев за стол, как Леви — нахмурился, тиская каёмку шорт.       — Ешь давай. И хлеб возьми, — напомнил Эрвин.       — Не-хчу.       — Так не пойдёт. Я ведь и себе порцию взял. Значит, мы составим друг другу компанию.       — Она-мня-не-лбит.       — Кто?       — Ну она.       Леви опустил голову — к еде не притронулся.       — Мы любим всех, кто приходит в дом Господень. Особенно детей. Поешь, Леви. Суп остынет.       Сам не ел — наблюдал за ним.       Будто бульоном он проталкивал глубже в горло комок.       — Меня никто не любит, — сказал Леви — после третьей, что ли, ложки.       — С чего ты это взял?       — Мне все так говошьят.       — Все?       — Дшугие. Пачаны, — мотнул он головой. — Они гшьят, мама умешла, потому что была тхлюхой, а я — шын тхлюхи, и никто меня не любит.       Эрвин стрельнул             словно из «Гаранда»                   нон учидэре нон учидэре       взглядом по трапезной.       Никто не услышал?       Только ты да Господь.       — Ты знаешь, — начал он, кашлянув в кулак, — что значит это слово, Леви?       — Какое? — навострился он.       — Которое ты сказал. Которое услышал от мальчиков.       Леви помотал головой, округлив глаза       нон учидэре нон учидэре       шмыгнул носом.       Конечно.       Конечно, ты не знаешь, пчелёнок мой.       Шёпотом? Громче?       Тебе всего-то шестой год.       — Ладно, — попробовал улыбнуться Эрвин. — Не произноси его больше. Хорошо?       — Я понял тока, што оно плохое. Шлово.       — Да. А ты не такой. Не сын… шлюхи. Понимаешь?       — Вы шказали! — заёрзал Леви на скамейке       расхохотался       в трапезной стало светлее.       — Тш-ш-тш, — пошикал Эрвин, прижав палец к губам. — Только раз.       За это — Господь простит.       А за остальное?       — Но дядя, — промолвил Леви, притихнув, — мня-тож-так-звёт. Инада. Када я што-то… Он гшьит, она не попадёт в гхай. Мама. Што её не пуштят. И што меня тож не пуштят. Потому што я её шын. Вот так гшьит.       Палец закололо — словно ожёг спусковой крючок.       Если не взмолится       нон учидэре нон учидэре       словно Господу, стану ли слушать?       Во мне нет столько милосердия.       — Это пгхавда, отец Эгхвин? — подёргал его за рукав сутаны Леви.       — Нет. Что ты, — вздохнул — чёлку смахнув с его лба большим пальцем. — Конечно нет. Господь любит всех своих детей.       — Пошему тада Господь не вылешил мою маму?       Потому что она была шлюхой.       Так тебе отвечали, мой пчелёнок?       — Может быть, — сказал Эрвин, — она была такой доброй, что Господь пригласил её к себе.       Стало теплее — Леви прижался к локтю       сжал сутану — осмелев       вздохнул — плач сдерживал?       Глазами ребёнка Господь изливает слёзы свои.

* * *

      Неделю спустя Эрвин нашёл его на скамье после вечерней мессы.       Притихший — что бесёнок.       Думаешь, ладаном не выкурю?       Этого — не стал бы.       — Что случилось, Леви? — спросил, сев на скамью и потянув его за руку к себе.       — Мне понгхавилась месса.       — Да. Я заметил, ты заслушался. Какая часть больше всего?       — Пгхо ягнят.       — Агнцев Божиих, — догадался Эрвин. — А почему ты не идёшь домой?       — А я там уже был.       — Почему вернулся? Забыл что-то?       — Дядя. У него получка сёдня, — вытер Леви запястьем под носом.       Эрвин пригляделся к нему       простыл?       немного, может.       В церкви сквозняки — ещё одни прихожане.       — Но уже поздно, — заметил Эрвин, — и ты должен идти домой.       Опустил взгляд — Леви сомкнул пальцы на ткани его сутаны.       Не пойду       нон учидэре       не заставишь.       — Дядя обижает тебя, Леви? — спросил Эрвин, попробовав заглянуть ему в лицо.       — Он попадёт в ад? — поднял он вдруг глаза.       — Это решать Господу.       — Я хочу, чтобы попал.       Чтобы в далёком там — никогда с ним не пересекаться.       Мне знакомо.       Знакомо, мой пчелёнок.       Тот парнишка       нон учидэре       целует длани Божии.       А меня — не подпустят даже взглянуть на врата Царствия Его.       Кто       если и мать — не в раю       тогда с тобой останется?       Защитит             укроет                   прикроет.       Хоть там, верно, ни гроз, ни угроз.       — Не думай об этом, — сказал Эрвин. — Господь каждому воздаст по делам его.       Они помолчали — пока Леви не прижался щекой к его локтю.       Вдохнул — а ничего не сказал. Только спустя ещё пару вдохов:       — Я плохой.       — Конечно нет.       — Но вы сказали, что каждому… Вот.       — Ты ничего не совершил.       — Иногда я думаю плохое, — поболтал он ногами.       — О дяде?       — Вообще… Люди злые. На меня, — не поднял он глаз. — И я хочу, чтобы они умегхли.       Первым — дядя.       Так ведь?       Эрвин глянул в сторону исповедальни.       Все секреты высыпались из неё.       Но он слушал. Внимал. Спрашивал.       Господь послал меня сюда       нон учидэре       чтобы каждому — скармливать утешение, будто вино с ложки.       Самому не осталось даже на дне бутылки.       — Это плохое желание, — рассудил Эрвин. — Господь за него хвалить не станет. Но если ты отмолишь его — Он поймёт.       — Вы тоже молитесь?       — Каждый день.       — А о чём?       Чтобы Он простил меня.       Он не хочет. Не внимает. Не спрашивает.       Он посылает мне тебя, словно херувима, — точно испытывает.       Это дитя, говорит Он, не станет таким, как ты.       Лучше. Потому что никогда не возьмёт в руки «Гаранд».       — О разном, — улыбнулся Эрвин, погладив Леви по голове. — Я прошу Господа, чтобы Он даровал тебе радость и утешение, как любимому дитя, а не вёл через испытания, какие тебе не по силам.       — А гхазве вы не гхили, — почти зашептал Леви, — что Господь даёт только то, что можешь унести?       — Не всякая ноша бывает посильной. И не всякая — по возрасту.       Малыш примолк — вновь щекой прислонившись к Эрвину.       Стало теплее. Хоть и разгуливали кругом сквозняки.       С сумерками снаружи сплетничали. Им и исповедальня не надобна.       Как всем — в этом городке.       Исповедуются не Эрвину — соседям да приятелям за бутылкой «Калверта».       Не опрокидывай — загорится.       — Леви, — позвал Эрвин, поглядев на чёрную макушку.       Прищурился.       Вшей ему сам вывел свиным жиром недели три назад.       Он задремал — вот и не откликнулся на зов             засопел, стоило подняться                   дал взять себя на руки.       В келью унести — где не снуют сквозняки, даже если не затворить дверь.       И даже — снять с него маленькие ботиночки.       Коснуться — херувимовых стоп — тёплых, будто спустился с длани Божией.       И бледных — точно соткан из облаков.       — Отц-Эгхвн, — позвал он едва слышно.       — Да.       — А вы боитесь чегхдака? Ну цегхковного.       Глаз Леви не открыл — словно говорил во сне.       Эрвин, пододвинув к койке табурет, сел.       На всякий случай — коснулся его лба.       Тёплый. Не горячий.       — А ты боишься? — спросил.       — Очень. Там всё вгхемя ухает.       — Наверно сова. Представляешь, вывела там совят. Крошечных таких. Глазастых наверно. Смешных. Хочешь, завтра поднимемся и посмотрим?       — Нет, — замотал Леви головой — глаза наконец открыл. — Это не сова. Я знаю.       — А кто тогда?       — Так гудит дядя, када напьёца.       Эрвин вгляделся в него — личико, казалось, сделалось бледнее.       Словно рассеивалось облако.       — Его здесь нет, — заверил. — А вот Господь с тобой.       — И вы, отец Эгхвин.       — И я. А теперь спи. Ангелы принесли для тебя самые добрые сны в своих горстях.       — С осликами?       — И с осликами тоже.       Наклонившись, Эрвин поцеловал его в лоб — словно любимого первенца.       Поднялся — вышел, не погасив свечей             замер                   вздрогнул?       Нет, кажется. Хоть сестра Хитч и пустила в него взглядом пару пуль.       — Отец Эрвин, — склонила она голову.       Глаза опустила, точно винтовку.       Нон учидэре.       — Тебе не спится? — спросил её, притворив дверь кельи.       — Леви…       — Он останется до утра.       — В вашей келье?       — Да.       Помолчала.       — А вы? — не отвела глаз.       — Найду другое место. Правду сказать, — вздохнул Эрвин, — Господь вряд ли пошлёт мне сон.       — Но нельзя же так, — зашептала сестра Хитч, приблизившись — будто в келью надеясь просочиться. — У мальчика есть дом, семья…       — Верно. С пьющим дядей.       — Это не ваше дело, отец Эрвин. Не пятнайтесь, право. Неизвестно… — сомкнула она на миг губы. — Неизвестно ещё, что люди подумают.       — За то, какие мысли внушит им дьявол, я не в ответе. Вскипяти, пожалуйста, молока для Леви. Он крепче уснёт.       Сестра Хитч глянула на него       взглядом-пулей обожгла       пошла прочь по коридору.       Обернулась — будто в надежде, что он не отворит вновь дверь кельи.       Эрвин прислушался — не слыхать ли за ней шорохов.       Ушами детей внимает сам Господь.

* * *

      Держась за Эрвинову ладонь, Леви молчал.       Чуть ли не с утренней мессы.       Смотрел в пол, почёсывал коленку       словно оберегая — от будущих ссадин       почти не улыбался.       Утро выдалось пасмурным — старуха ночь накурила туч.       Отмахиваюсь не от них — от чужих взглядов из-за заборов       посмотри на него       я убил человека.       Они знают?       Догадываются.       С солдат легко перекинуться на людей. Словно в голодное время с курятины — на человечину.       Хошь жить — умей вертеться.       — Ты сегодня притихший, — заметил Эрвин вполголоса.       — М-м…       — Плохо спал?       — Нет.       — Что-то слышал на чердаке?       — Кого-то, — поправил Леви и утёр нос запястьем. — Там ухает.       И вновь — замолчал.       Эрвин — тоже, будто онемел язык.       Прикусил на миг кончик       проверить       нет — ещё не растаяла сласть утренней мессы.       Свернули на неприметную улицу — куда не доставали просеянные лучи солнца сквозь тучи-сито. Только крупой осыпалось на плечи тепло.       Дом — такой же неприметный. На втором этаже Эрвин попробовал нашарить взглядом оконца Левиной спальни.       Никаких подсказок.       Он, постукивая носком в землю, тоже не давал.       Когда поднялись на крыльцо, повеяло сыростью — и скрипнула под ногой половица.       Двери — внутри дома?       Стоило постучать       да идду идду ччёрт тя дери       вдохнуть глубже.       — Ммать твою, — выплюнул мистер Аккерман, едва распахнув дверь. Опустил взгляд заплывших глаз на Леви: — Тебя чё, уже святоши домой приволакивают? Маммашу переплюнул…       — Мистер Аккерман, я бы хотел объяснить, — перебил Эрвин. — Леви переночевал в церкви. Он накормлен, и я привёл его домой.       — В церкви…       — Я хочу с вами поговорить, если можно.       — О Господе Боге ннашем, а? — хмыкнул он — плеснув волной перегара. — Ну давай-давай. Знаю я вас, святош ггрёбаных. И о нём, — ткнул он пальцем в навес над крыльцом, — много чего знаю тоже. Побольше твоего. Куришь, оттец?       — Бросил.       Мистер Аккерман покривился       как ххошь       вытащился на крыльцо — и Леви юркнул в дом.       Обернулся — словно позвав в полумрак.       Ладонь мокрая. Пот — не свой.       Повеяло дымом. Мистер Аккерман шмыгнул носом       совсем как Леви       подтянув штаны за шлёвку.       — Мистер Аккерман, — начал Эрвин, поглядев ему в глаза-щёлочки — будто в заколоченные окна дома, — вы в церковь не ходите, но, вероятно, меня знаете, судя по приветствию.       — Наслышан, оттец.       — Леви остался в церкви, потому что побоялся идти домой.       — А?       — Это не впервые.       Мистер Аккерман поглядел на дверь       навострившись — волком       у меня — ни капкана, ни винтовки.       — Послушайте, Леви должен расти в доброте и любви, — сказал Эрвин. — На его долю Господь и так послал немало испытаний. Без матери ему очень нелегко. Он не близок со сверстниками. Вы — его единственный родной человек.       Мистер Аккерман затянулся — взгляд от двери по-прежнему не отведя.       — Я понимаю, вам тоже сложно. Вы потеряли сестру и растите Леви в одиночку. Если вам требуется помощь…       — Знаешь, кем была его маммаша? — крутанулся к нему мистер Аккерман, ткнув узловатым пальцем в дверь. — Шлюха ебливая, вот кто. Её пялила половина этого вшивого поссёлка. Постоянно с мужиками путалась, не успели ссиськи отрасти. А она возьми вдобавок и понеси от какой-то мррази.       — Леви в этом не виноват.       — А ты не строй из себя блаженного, оттец, — шмыгнул он носом, приблизившись. — Тянешь лапы к пацану, а? За добренького ххошь сойти? Чтоб что? А?       Эрвин промолчал — вглядываясь в него.       Окна заколочены.       И дом, кажется, совсем заброшен.       — Знаю я вашу брратию. В Холбруке, грят, какая-то сррань творится… — оглядел Эрвина с подола сутаны до макушки мистер Аккерман. — Оно и ясно, с такой коццаной рожей ни одна бабень не даст.       — Вы искажаете мои намерения.       — Чтоб я тя не видел рядом с этим щщенком поганым. Уссёк, крестоносец?       — Всё, чего я хочу, — это чтобы Леви получал тепло и любовь в семье, — сказал Эрвин. Ладонь — едва высохшую от Левиного пота — в кулак не сжал. — Это не моя роль, мистер Аккерман…       — Не лезь к пацану.       — …а ваша. Ваша как его опекуна и единственного…       — Увижу тя рядом с пацаном ещщё раз…       — …близкого человека.       — …на ся пеняй.       — Вы меня не слышите.       — О, — хохотнул мистер Аккерман — дёрнул ладонью с сигаретой, словно в надежде выжечь Эрвину глаза, — я услышал, святоша. Всё, что хотел, я услышал — уссёк? А терь вали отсюда подобру-поздорову и прихвати своего божка ггрёбаного. Тронешь этого щщенка…       — Сходите в церковь, мистер Аккерман, — спустился Эрвин с крыльца. — Ещё не поздно спастись.       Слушал — как он бычьи дышит за спиной.       Кинется?       Не решился — только проклятия       педераст ггрёбаный блядь       разбивались о плечи.       Да хлопнула входная дверь.       Эрвин поднял голову — взглядом поблудил по второму этажу.       Нашёл Левину спальню.       За стеклом оконца — его бледное личико да пятерню ладошки       нон учидэре нон учидэре       руками ребёнка Господь сотворил целую Вселенную.

* * *

      Сумерки шептались.       Не слушал.       Словно пленных. Всех — на расстрел.       Даже если станут молиться.       Теперь их понимаю?       Немного.       Припав на колени, Эрвин молился в пустом нефе у престола             и не введи во искушение       сумерки слышат?             и избави от лукавого       и на чердаке что-то ухает.       Прислушался — только церковь постанывала от ветра, будто старуха на смертном одре.       Не утягивай за собой.       Замка пальцев он не отпер — не спеша прятаться после молитвы       воскресил в памяти образ Леви       зажмурился — чтобы его удержать.       Завтра он придёт с синяками.       С дырой в зубном ряду.       Скажет — выпал молочный.       Пашмаыте.       Льнул к Эрвину с объятием и сегодня — извиняясь за дядю.       Пашмаыте, какой он скот.       Мой пчелёнок, твои плечики не удержат — ни грехов матери, ни грехов дядьки, ни всего мира.       Неси только собственные.       У тебя один — что в моём сердце добудился тепла.       Думал, там вечная стужа.       Приходи собирать летние цветы. Плести из них венок. Преклонить голову — точно на солнечной стороне. И       грохнуло.       Эрвин обернулся — двери впустили полоску солнечного света и тени.       Церковь застонала             на чердаке ухало       как старуха на смертном одре.       Он поднялся — насчитал шестерых.       Больше?       Тени у закрывшейся двери чернели.       — Извините, но церковь закрыта до утренней мессы, — сказал Эрвин — вглядываясь в их лица. — Если у вас срочный вопрос…       — Да, — гаркнул кто-то во тьме. — Что ты сделал с ребёнком?       — Прошу прощения?       — Ддевка эта что-то лопотала про койку, про келью.       В церкви никого.       Только я да Господь.       Эрвин прищурился — лица прояснились.       Ступили под рассеянный свет             на чердаке ухало       маслянисто блестела кожа.       Будто каждого — облизала тьма, как щенка из своего помёта.       Не та, что снаружи.       Кусок её даже я ношу внутри — будто частицу ДНК от матери.       — Я уже объяснял вам, мистер Аккерман, — вздохнул Эрвин. — Леви уснул. Он боялся идти домой из-за ваших… пристрастий. Он уснул, и я оставил его в келье.       — А кто подтвердит? — хмыкнули в толпе.       — Леви. Сестра Хитч. У которой вы, вероятно, что-то спрашивали, прежде чем…       — Харэ пургу в лицо мести, святоша, — шагнул — под свет — долговязый мужчина. — Все знают — ну? да? а? — что вас всех тянет на сопляков.       — Если так и дальше пойдёт…       — У меня тоже дочь!       — Не боись, — шмыгнул носом мистер Аккерман, — этот крестоносец ггрёбаный по пацанам.       Что-то громыхнуло — словно «Гаранд»       нон учидэре       тебе не впервой.       Эрвин поискал взглядом — не напоролся на блеск ствола.       Этому отмаливал грех прелюбодеяния, тот — каялся за то, что стегает сына по заднице.       Узнал их лица.       Ни слова не сказал.       Аминь в конце молитвы — замерло на кончике языка.       Ещё не поздно уронить             шаги шаги шаги                   стук.       Не аминь сорвалось наземь — что-то стальное.       — Послушайте, — вдохнул поглубже Эрвин, — идите домой. К своим семьям. Они вас ждут. С мистером Аккерманом мы поговорим нае…       — Ну нет уж, — хмыкнул коротышка.       — Мало ли чего ты наболтаешь Кенни.       — Развесишь на уши лапшу… А он, дурак, и рад!       — Кончайте! — взревел мистер Аккерман — пихнув кого-то в плечо. Звякнуло громче.       Он тяжело задышал             на чердаке ухало       приблизился — хватанув Эрвина за грудки       попятившись       в толпу, во тьму       под ногой, казалось, чавкнула грязь.       — Что-вы-творите-это-дом-Божий…       — Да? Чё-то ты об этом не думал, когда ттрахал ребёнка в келье!       Щёку зажгло       дайте мне эту срань сюда       Эрвин отшатнулся.       Охладить ладонью попробовал — не успев       зажгло сильнее — в боку       такими сапогами только грязь на фронте месить             лицо солдат                   чужие кишки под ногами — если попадутся       боже боже боже чего только ни встретишь на войне.       — Остнвтесь… — пробормотал — горло хрипело от соли? — Эрвин. — Одумайтесь же я не трогал не посмел бы…       Э т о ж е р е б ё н о к .       Мой пчелёнок.       — Как забблеял, блядь, — сплюнул мистер Аккерман.       Приблизился — не один       я предупреждал святтоша       звякнуло.       Свет подсказал — арматура.       — Тронешь моего племянника… — засипел, — поллучишь своё.       Никакой Господь меня не спасёт.       Ни на том свете, ни на этом.       Эрвин вглядывался в их лица — не узнавал человечьих       в жирном блеске кожи             в зверином сиянии глаз                   словно псы — спущенные на медведя.       Где моя берлога?       Отмахнулся, как лапами, от пары ударов — получил вдвое больше       ноги-живот — между       месить готовы сапогами кишки.       Чего только ни навидались на войне       я говорил       поддели запястье — стоило Эрвину уцепиться за скамью, только бы не упасть       нонучидэренонучидэре       опрокинули.       Сжал на груди крест       в ушах зазвенело будто от грохота поминального колокола спроси по ком звонит       звякнуло звякнуло звякнулозвяк             мясо? кишки?       что-то пролилось.       Не слёзы. Лицо жгло не от них.       Кровь. Чья-то слюна.       Горло хрипело       аминь провалилось в глотку       не глотать.       Почему-то солёное.       — Х-хва…       Голову метнуло — только свет мелькнул       святтоша грёбаный понравилось деттей ебать?       пульсировала щека.       Нутро.       Всё тело.       Покосился — с арматуры капало.       Они             ногами?       крутанули на живот             отползти?       руки ломило.       Все кости. Всё тело.       Что-то трепыхалось       нон учидэре       внутри       аминь?       сплюнул — вместе с кровью.       Потерпеть       кончайте мужики он не дышит уже       ещё немного.       Он придёт в белом точно ангел Божий да не оставит следов херувимовыми ногами да осыплет поцелуем лоб словно цветами да       собрал их на солнечной стороне.