Пепел бабочки

Гермиона действовала на автомате — так, как учили двадцать пять лет назад, в разгар войны, когда каждая секунда могла стать последней. Она рванула вперёд, заслоняя Скорпиуса собственным телом, и одновременно взмахнула палочкой, выставляя щит. Зелёная вспышка ударила в магический барьер и рассыпалась искрами. — Нотт! — рявкнула она. — Опусти палочку, или я разнесу тебя на атомы! — О, Грейнджер, — Нотт рассмеялся — жутким, каркающим смехом. — Ты всегда была такой пафосной. «Разнесу на атомы»... А ты знаешь, сколько атомов в человеке? Я изучал этот вопрос. Около семи октиллионов. Красивое число, правда? — Заткнись! — Скорпиус выскочил из-за спины Гермионы, сжимая палочку дрожащей рукой. — Ты убил моих родителей! Ты убил тётю Дафну! — О, малыш проснулся. — Нотт склонил голову набок, разглядывая его. — Какой ты стал красивый, Скорпиус. Весь в мать. Астория была прекрасна — жаль, что пришлось её убрать. — Зачем?! — выкрикнул Скорпиус, и в его голосе была такая боль, что у Гермионы сжалось сердце. — Зачем ты это сделал?! — Затем, что пророчество, глупый мальчик. — Нотт сделал шаг вперёд, и Гермиона напряглась, готовая к атаке. — Ты — ключ. Дитя двух древнейших родов. Твоя кровь может либо спасти мир, либо уничтожить его. И я решил, что уничтожение — более интересный вариант. — Ты псих! — Гарри, который всё это время стоял у двери, наконец пришёл в себя и направил палочку на Нотта. — Сдавайся, Тео. Дом окружён. — Окружён? — Нотт рассмеялся. — Гарри Поттер, ты думаешь, я пришёл сюда без плана? Я знал, что вы меня найдёте. Я этого и добивался. Он выбросил руку в сторону, и из его палочки вылетела серебристая нить, которая обвилась вокруг шеи Скорпиуса, притягивая его к Нотту. — Скорпиус! — закричала Гермиона, бросаясь вперёд, но Нотт уже держал парня перед собой, как живой щит. — Тихо, Грейнджер, — прошипел Нотт. — Ещё одно движение — и я вырежу из него пророчество прямо сейчас. Буквально. Знаешь, что бывает, если разрезать живого человека особым ножом? Кровь течёт, но не останавливается, потому что магия не даёт ране затянуться. Он будет умирать час, два, три... И всё это время я буду читать по его внутренностям будущее. — Отпусти его! — Гермиона дрожала от ярости, но не могла нанести удар — Скорпиус был слишком близко к Нотту. — А ты заставь меня, — усмехнулся Нотт. — Давай, покажи, на что способна главный аврор. Убей меня — и убьёшь его вместе со мной, потому что нить связана с моим сердцем. Если я умру, она сожмётся и перережет ему горло. — Чего ты хочешь? — спросил Гарри, пытаясь говорить спокойно. — Денег? Власти? Свободы? — Я хочу зрелища. — Глаза Нотта горели безумным огнём. — Я хочу посмотреть, как Грейнджер выбирает. Долг или любовь? Спасение мира или спасение мальчика? — Не слушай его! — крикнул Скорпиус, задыхаясь от нити, сдавившей горло. — Гермиона, убей его! Не думай обо мне! — Заткнись! — рявкнула Гермиона. — Никто никого не убьёт! — О, какой драматичный момент! — Нотт захлопал в ладоши свободной рукой. — Любовь до гроба. Старая женщина и молодой идиот. Прямо как в маггловских романах. Кстати, о магглах... — Он вдруг посмотрел на Гермиону с притворным сочувствием. — Ты знаешь, что твои родители живы? Гермиона замерла. — Что? — Ну да, я проверял. Живут в Австралии, счастливы, ничего не помнят. А знаешь, почему они ничего не помнят? Потому что ты сама стёрла им память. Сильнейшая магия, Грейнджер. Необратимая. Ты лишила их прошлого, чтобы спасти. Как думаешь, они бы хотели знать, что их дочь трахается с мальчишкой, который годится ей в сыновья? — Заткнись! — Скорпиус рванулся, но нить сжалась сильнее, и он захрипел. — Не трогай его! — Гермиона шагнула вперёд, но Нотт отступил к разбитому окну. — Стоять! — приказал он. — А то прыгну. И он со мной. Третий этаж, правда, но для мага не смертельно. А вот для него... — Он дёрнул нить, и Скорпиус вскрикнул от боли. — Смертельно. Потому что я успею перерезать ему глотку до того, как мы коснёмся земли. — Чего ты хочешь?! — в отчаянии закричала Гермиона. — Я же сказал — зрелища. — Нотт улыбнулся. — Давай поиграем. Я отпущу его, если ты сделаешь выбор. Либо ты убиваешь меня, и он умирает вместе со мной. Либо ты убиваешь себя, и я отпускаю его. — Не смей! — закричал Скорпиус. — Гермиона, не слушай! — Тишина! — Нотт дёрнул нить, и Скорпиус захрипел, теряя сознание. — Время пошло, Грейнджер. Решай. Гермиона смотрела на бледное лицо Скорпиуса, на его безвольно повисшее тело, на нить, впившуюся в нежную кожу шеи. И понимала — выбора нет. — Хорошо, — сказала она тихо. — Я согласна. — Гермиона, нет! — Гарри рванул к ней, но она остановила его жестом. — Если я умру, он останется жив. — Она смотрела на Нотта. — Ты обещаешь? — Обещаю. — Нотт кивнул. — Мне нужна только ты, Грейнджер. Ты и твоя любовь к этому мальчишке. Я хочу посмотреть, как великая героиня умирает ради ничтожества. — Он не ничтожество. — Гермиона подняла палочку. — Он — лучшее, что было в моей жизни. — Как трогательно. Давай, не тяни. Гермиона поднесла палочку к виску. — Авада... — НЕТ! Скорпиус очнулся. Непонятно откуда взявшаяся сила — может, отчаяние, может, любовь, может, просто чудо — вырвала его из забытья. Он рванулся назад, прямо на Нотта, вкладывая в этот рывок всю свою двадцатитрёхлетнюю жизнь. Нить впилась в горло, но он не остановился. Он врезался в Нотта спиной, и оба полетели в разбитое окно. — Скорпиус! Гермиона бросилась следом, накладывая заклинание торможения на лету. Гарри — за ней. Они упали в сад — Нотт, Скорпиус, а через секунду Гермиона, успевшая подхватить парня и смягчить его падение магией. Нотт лежал в трёх метрах, сломанный, истекающий кровью, но всё ещё живой. Он смотрел на них и смеялся — хрипло, булькающе, страшно. — Всё равно, — прохрипел он. — Всё равно пророчество сбудется. Ты... ты не сможешь его защитить вечно, Грейнджер. Кровь Малфоев... она проклята. Он принесёт смерть... всем... кто его любит... — Заткнись. — Гермиона подошла к нему и наставила палочку. — Ты арестован за убийство Драко и Астории Малфой, Дафны Гринграсс, а также за покушение на жизнь Скорпиуса Малфоя. — Арестуй, — выдохнул Нотт. — Всё равно... я уже мёртв. Он закрыл глаза и затих. Подбежавшие авроры оттащили его, наложили щиты, вызвали медиков. А Гермиона стояла на коленях в мокрой траве и держала голову Скорпиуса у себя на груди. — Ты идиот, — шептала она, гладя его по лицу. — Ты сумасшедший идиот. Зачем ты это сделал? — Чтобы ты жила. — Он с трудом открыл глаза. — Ты... ты чуть не убила себя... из-за меня. — Потому что люблю тебя, дурака. — Я тоже тебя люблю. — Он улыбнулся сквозь боль. — И никому не дам тебя обидеть. Она поцеловала его — прямо там, в саду, под проливным дождём, на глазах у десятков авроров и медиков. И никто не сказал ни слова. *** Нотта спасли. Отправили в Азкабан пожизненно, без права апелляции. Его признали виновным по всем статьям, и даже старые связи не помогли — слишком громким было дело, слишком влиятельными жертвы. Скорпиус провёл в больнице три дня. Нить, которой душил его Нотт, оказалась пропитана редким ядом, замедляющим регенерацию. Целители разводили руками — ещё немного, и он бы задохнулся или остался калекой на всю жизнь. Гермиона не отходила от него ни на шаг. Спала в кресле у койки, ела, что приносили, и смотрела на него так, будто боялась, что он исчезнет, стоит ей отвернуться. — Ты себя убьёшь, — ворчал Гарри, принося ей очередную порцию еды. — Я себя чуть не убила, — отвечала она. — Теперь буду жить вечно. — Любовь, да? — Любовь. *** Когда Скорпиуса выписали, они вернулись в её квартиру. Ту самую, с разбитым окном, которое уже заменили магией. Он стоял посреди гостиной и смотрел на неё. — Всё кончено? — спросил тихо. — Всё кончено. Нотт в Азкабане, дело закрыто, пресса успокоилась. — А мы? — А мы — нет. Мы только начинаем. Он шагнул к ней и обнял так крепко, что она почувствовала каждую клеточку его тела. — Я думал, что умру там, — прошептал он в её волосы. — И единственное, о чём жалел — что не сказал тебе, как сильно люблю. — Ты говорил. Каждый день. — Мало. Я буду говорить каждую минуту. Каждую секунду. — Тогда начинай. — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер. Люблю твои морщинки, твою седину, твой строгий взгляд, твой смех, твои руки, твои губы... Всё люблю. И буду любить, пока дышу. Она улыбнулась. — А я люблю тебя, глупый мальчишка. И буду любить, даже когда ты станешь старым и лысым, как твой отец. — Я не буду лысым. У Малфоев хорошие гены. — Посмотрим. — Посмотрим. Они целовались долго, нежно, забыв обо всём. А потом он вдруг отстранился, достал из кармана маленькую коробочку и опустился на одно колено. — Я обещал, что сделаю это, когда всё закончится. — Он открыл коробочку. Внутри лежало кольцо — старинное, фамильное, с огромным изумрудом и гербом Малфоев. — Гермиона Грейнджер, ты выйдешь за меня замуж? У неё перехватило дыхание. — Скорпиус... это кольцо твоей матери. — Да. Я хочу, чтобы оно принадлежало тебе. Потому что ты — моя семья. Моя единственная семья. — Ты уверен? — спросила она шёпотом. — Ты правда хочешь связать жизнь со старой женщиной? — Ты не старая. — Он улыбнулся. — Ты вечная. Как звёзды, как магия, как любовь. Так ты согласна? Гермиона смотрела на него — на этого мальчишку с глазами, полными надежды, на его дрожащие руки, на кольцо, которое принадлежало женщине, убитой за любовь к нему. — Да, — сказала она. — Да, я согласна. Он надел кольцо на её палец — оно пришлось впору, будто специально ждало её. — Ты теперь Малфой, — прошептал он. — Нет. — Она покачала головой. — Я Грейнджер-Малфой. И никогда не откажусь от своего имени. — Ещё лучше. — Он поцеловал её руку. — Ты — моя. Навсегда. *** Свадьбу играли через месяц. Маленькую, тихую, только для своих. Роза и Хьюго пришли — Роза сначала смотрела волком, но когда увидела, как счастлива мать, растаяла. Хьюго сразу подружился со Скорпиусом — они оказались похожи, оба книжные черви, оба немного не от мира сего. Гарри был свидетелем. Джинни — подружкой невесты. Даже Рон пришёл — правда, простоял всё время в углу с каменным лицом, но к концу вечера подошёл и протянул руку. — Будь счастлива, — сказал он хрипло. — Ты заслужила. — Спасибо, Рон. — И ты... — Он посмотрел на Скорпиуса. — Если обидишь её, я тебя лично убью. Понял? — Понял, — серьёзно ответил Скорпиус. — Не обижу. Они пожали руки. Мир был заключён. *** Первая брачная ночь прошла в её — их — квартире. Без свидетелей, без угроз, без страха. Скорпиус был нежен, как никогда. Он словно боялся причинить ей боль одним неосторожным движением, хотя она уже давно объяснила, что возраст — не болезнь. — Ты дрожишь, — заметила она, когда они лежали в темноте. — Я счастлив, — ответил он. — Так счастлив, что страшно. — Чего боишься? — Что проснусь, а это был сон. Что тебя нет рядом. Что я один в своей комнате во Франции, и всё это — просто глупая фантазия одинокого мальчика. — Я здесь. — Она взяла его руку и приложила к своей груди, к сердцу. — Чувствуешь? Я живая. Я настоящая. Я твоя жена. — Моя жена, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Моя Гермиона. — Твоя. Навсегда. *** Утром их разбудил солнечный свет. Впервые за долгие месяцы за окном было ясное небо — ни облачка, ни намёка на дождь. — Смотри, — сказал Скорпиус, выглядывая в окно. — Солнце. Это знак. — Какой? — Что всё будет хорошо. Она улыбнулась и поцеловала его в плечо. — Ты веришь в знаки? — Я верю в нас. *** Через год они купили дом во Франции. Маленький, уютный, с большим садом, в котором Гермиона наконец-то смогла вырастить розы — те самые сорта, которые любила Астория. Скорпиус закончил университет и стал работать исследователем — ездил в экспедиции, раскапывал древние поселения, писал статьи. Гермиона летала к нему при первой возможности, а он — к ней, в Лондон, где она продолжала работать главным аврором. Их любили дразнить — «старушка и мальчик», «Грейнджер и её трофей», «Малфой, который женился на бабушке». Но им было всё равно. Потому что по ночам, когда они лежали в обнимку под звёздным небом Франции или под шум дождя в лондонской квартире, не было ни возраста, ни разницы, ни чужих мнений. Были только они. И их любовь. *** — Гермиона? — позвал он однажды вечером, когда они сидели на веранде и смотрели на закат. — Ммм? — Ты жалеешь? — О чём? — О нас. О том, что связалась с мальчишкой. О том, что люди сплетничают. Она посмотрела на него — на его серьёзное лицо, на светлые волосы, тронутые закатным золотом, на глаза, в которых всё ещё жила та детская надежда. — Знаешь, что я жалею? — сказала она. — Я жалею, что не встретила тебя раньше. Что потеряла двадцать лет жизни без тебя. — Я не жалею. — Почему? — Потому что тогда ты бы не была той Гермионой, в которую я влюбился. Ты — это твой опыт, твои морщины, твоя седина, твоя мудрость. Ты — это ты. И я люблю тебя именно такой. — Ты прав. — Она улыбнулась. — Всё, что было в моей жизни — привело меня к тебе. Значит, не зря. — Не зря, — согласился он. — Ничего не зря. Он поцеловал её, и закат обнял их двоих, стирая границы между прошлым и будущим, между молодостью и зрелостью, между страхом и любовью. Потому что возраст — это просто цифры. А любовь — это когда находишь дом в глазах другого человека и остаёшься в нём навсегда.