Пепел бабочки

Следующие две недели стали для Гермионы временем, которое она никогда не забудет — даже если проживёт ещё сто лет. Это было похоже на лихорадку. На безумие. На падение в пропасть с закрытыми глазами. Они любили друг друга везде, где заставала страсть — на кухне, когда она готовила завтрак, а он подкрадывался сзади и целовал шею; в её кабинете, среди гор документов по делу Малфоев, когда папки летели на пол, а стон приходилось заглушать поцелуем, чтобы не услышали авроры за стеной; в гостиной, на том самом диване, где он спал в первую ночь и куда теперь они падали, не в силах дойти до спальни. Скорпиус был ненасытен. Он просыпался среди ночи, чтобы смотреть на неё, гладить её лицо, шептать бесконечные «я люблю тебя» в темноту. Он мог разбудить её поцелуем в три часа ночи и заниматься любовью до рассвета, а утром, усталый и счастливый, варить кофе и приносить в постель. Гермиона забыла, когда в последний раз чувствовала себя такой живой. Рон был хорошим мужчиной, но с ним всё было правильно, размеренно, по расписанию — секс по выходным, если дети не мешают, если работа не загрузила, если оба не слишком устали. Со Скорпиусом не было расписания. Была только страсть — дикая, первобытная, иногда пугающая своей силой. — Ты меня с ума сводишь, — шептал он, покрывая поцелуями её тело. — Я думаю о тебе каждую секунду. Не могу работать, не могу есть, не могу дышать, когда тебя нет рядом. — Так нельзя, — отвечала она, задыхаясь. — Это нездоровая зависимость. — Плевать. Я хочу зависеть от тебя. Хочу быть твоим. — Ты и так мой. — Весь. Навсегда. Но вместе со страстью пришли и проблемы. *** Скорпиус ревновал. Дико, нелогично, до потери пульса. Первый приступ случился, когда в кабинет Гермионы зашёл Гарри и по-дружески обнял её за плечи, поздравляя с успешно завершённым этапом расследования. Скорпиус, сидевший в углу с книгой, побелел так, что веснушки (у него оказались веснушки — почти незаметные, но если присмотреться, то на носу и скулах золотилась лёгкая россыпь) проступили на лице яркими пятнами. — Убери руки, — сказал он тихо, но так, что Гарри вздрогнул. — Что? — Руки убери от неё. Гарри удивлённо посмотрел на Гермиону, потом на Скорпиуса. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Гермиона встала между ними. — Скорпиус, прекрати. Гарри мой друг. — Мне плевать. Он прикасается к тебе. — Это дружеское прикосновение! — Я сказал — убери руки! Гарри, который вообще-то был героем войны и опытным аврором, тем не менее предпочёл отступить — не из страха, а из нежелания усугублять ситуацию. — Я пойду, — сказал он миролюбиво. — Гермиона, поговори с ним. Когда дверь закрылась, Гермиона повернулась к Скорпиусу. — Ты с ума сошёл? — Может быть. — Он подошёл к ней, взял за руки. — Но я не могу, когда кто-то к тебе прикасается. Даже друзья. Даже Гарри. Ты моя. — Я не вещь, Скорпиус. — Я знаю. Прости. — Он прижался лбом к её лбу. — Я сам себя боюсь. Эта ревность... она как огонь внутри. Я не могу её контролировать. — Учись. Иначе мы не выживем. Он кивнул, но в глазах осталась тень. Это была только первая вспышка. Дальше было хуже. *** В Министерстве работало много мужчин. И многие из них смотрели на главного аврора с восхищением — кто-то профессиональным, кто-то откровенно мужским. Гермиона привыкла к этому за годы службы и научилась не замечать. Скорпиус не умел. Он видел каждый взгляд, каждый намёк, каждую улыбку в её сторону. И реагировал мгновенно — сжимал кулаки, бледнел, иногда переходил на грубость. Однажды, когда молодой стажёр, рассыпаясь в комплиментах, предложил Гермионе помочь донести тяжёлые коробки с архивами, Скорпиус выхватил коробки у него из рук и прорычал: — Я сам. Иди работай. Стажёр ретировался, испуганно оглядываясь. — Ты невыносим, — сказала Гермиона, когда они остались одни. — Я знаю. — Он поставил коробки и обнял её, уткнувшись носом в макушку. — Просто... они смотрят на тебя как на кусок мяса. А ты не замечаешь. — Я замечаю. Просто не придаю значения. — А я придаю. Ты — моя. Только моя. — Скорпиус... — Я знаю, что это неправильно. Но ничего не могу с собой поделать. Она вздыхала и гладила его по голове, чувствуя, как дрожит его тело от напряжения. Он был как натянутая струна — готовый лопнуть в любой момент. *** Самая страшная сцена произошла, когда в Лондон приехал французский друг Скорпиуса. Жан-Поль был высоким брюнетом с вечной улыбкой на лице и явными видами на Гермиону. Он учился вместе со Скорпиусом в университете и, узнав о смерти его родителей, примчался поддержать друга. — Какая у тебя красивая женщина, — сказал он Скорпиусу при встрече, глядя на Гермиону масляными глазами. — Ты не говорил, что твоя тётя так молода и прекрасна. — Она не тётя, — процедил Скорпиус. — Она моя. Жан-Поль удивлённо поднял бровь, но промолчал. Вечером они ужинали втроём. Жан-Поль был очарователен — рассказывал смешные истории из студенческой жизни, сыпал комплиментами Гермионе, то и дело касался её руки, якобы случайно. Скорпиус сидел молча, сжимая вилку так, что она гнулась. — А помнишь, Скорпи, как мы на втором курсе угнали лодку у профессора и плавали по Сене? — Жан-Поль рассмеялся. — Ты тогда чуть не утонул, а я тебя спас. Если бы не я, не сидеть бы тебе сейчас здесь с такой прекрасной дамой. — Спасибо, — выдавил Скорпиус. — Не за что, дружище. Мы же братья. — Жан-Поль обнял его за плечи, но смотрел при этом на Гермиону. — Всё, что у тебя есть — моё, правда? Это было последней каплей. Скорпиус вскочил, опрокинув стул. — Пошли выйдем. — Что? — Жан-Поль удивился. — Выйдем, поговорим. — Скорпиус, нет! — Гермиона встала. — Прекрати! Но он уже тащил друга в коридор. Оттуда донеслись звуки борьбы, глухие удары, крики. Гермиона выбежала и увидела их катающимися по полу — Скорпиус сверху, сжимающий кулак для удара, Жан-Поль снизу, пытающийся защищаться. — Хватит! Гермиона отдёрнула Скорпиуса магией, отшвырнув к стене. Тот ударился спиной и замер, глядя на неё бешеными глазами. — Ты защищаешь его? — выдохнул он. — После того, как он на тебя смотрел? — Он просто друг! — Он хотел тебя! Я видел! — Хватит! — крикнула Гермиона так, что стены задрожали. — Жан-Поль, уходите. Извините за это. Француз поднялся, вытирая кровь с разбитой губы, и посмотрел на Скорпиуса с жалостью. — Ты больной, друг. Тебе нужен врач. И ушёл. Гермиона закрыла дверь и повернулась к Скорпиусу. Тот сидел у стены, обхватив голову руками, и дрожал. — Посмотри на меня, — приказала она. Он поднял голову. В глазах стояли слёзы. — Я чудовище, — прошептал он. — Ты права. Я монстр. — Ты ревнивый дурак. — Я не могу иначе. Когда на тебя смотрят другие... когда они думают о тебе... я схожу с ума. Ты моя. Только моя. Я не хочу ни с кем делить. — А если я уйду? — спросила она тихо. — Если я скажу, что так больше не могу? Он замер. Слёзы потекли по щекам. — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. Я умру без тебя. — Ты не умрёшь. Ты будешь жить и страдать, но не умрёшь. — Тогда я убью себя. — Не смей даже думать об этом! Она подошла и села рядом, прижав его голову к своей груди. — Слушай меня. Я люблю тебя. Но если ты не научишься контролировать свою ревность, мы не выживем. Ты понимаешь? — Понимаю. — Он всхлипнул. — Прости. Прости меня. Я постараюсь. — Мало стараться. Надо делать. Он поднял на неё заплаканные глаза. — Помоги мне. Я не справлюсь сам. Гермиона вздохнула. Она знала, что связывается с человеком, у которого серьёзные проблемы. Но она уже была в этом по уши. — Хорошо. Вместе. Они просидели так до утра — она гладила его по голове, а он постепенно успокаивался, засыпая у неё на коленях. *** Но ревность была не единственной проблемой. Скорпиус был инфантилен. Не по годам, а по сути — его словно законсервировали в подростковом возрасте, когда он уехал во Францию. Он не умел принимать решения, не умел брать на себя ответственность, не умел жить без внешней опоры. — Что мне надеть? — спрашивал он каждое утро, стоя перед шкафом. — Что хочешь. — А ты что посоветуешь? — Скорпиус, ты взрослый человек. — Я без тебя ничего не могу, — признавался он. — Ты — мой компас, моя карта, мой свет в окне. — Так нельзя. Ты должен быть самостоятельным. — Зачем? — Он обнимал её сзади. — У меня есть ты. — А если меня не станет? Он замирал. — Не говори так. Никогда так не говори. — Жизнь не вечна, Скорпиус. И я старше. Я уйду раньше. — Тогда я уйду следом. — Это не любовь. Это безумие. — Это моя любовь. Другой я не знаю. Она пыталась учить его — готовить, планировать день, принимать решения. Он слушал, кивал, а через пять минут снова спрашивал: «А как ты думаешь?» Это выматывало. Иногда хотелось кричать. Но когда она видела его глаза — преданные, любящие, готовые на всё ради неё — гнев отступал. *** Был момент, когда она решила, что так больше нельзя. Он устроил сцену посреди Министерства, увидев, как она разговаривает с коллегой-мужчиной слишком (по его мнению) оживлённо. Кричал, топал ногами, обвинял в измене — на глазах у десятков сотрудников. Гермиона утащила его в пустой кабинет и закрыла дверь. — Всё, — сказала она холодно. — Я устала. Я не могу так жить. Он рухнул на колени. — Прости. Прости. Я больше не буду. — Ты так говорил уже десять раз. — В этот раз правда. Я пойду к специалисту. К маго-психиатру. Буду лечиться. Только не уходи. Она смотрела на него сверху вниз и чувствовала, как разрывается сердце. Таким жалким, таким отчаявшимся она его ещё не видела. — Встань, — сказала она. — Не надо на коленях. — Не встану, пока не простишь. — Я прощаю. Но это в последний раз. Ещё одна истерика — и я ухожу. Честно. Он встал и обнял её, дрожа всем телом. — Спасибо. Я исправлюсь. Обещаю. И он правда попытался. Записался к психиатру, начал пить успокоительные зелья, старался держать себя в руках. Когда ревность накатывала, он уходил в другую комнату и бил подушку, пока не отпускало. Гермиона видела его усилия и ценила их. — Ты молодец, — говорила она. — Я горжусь тобой. — Я ради тебя стараюсь. — Он улыбался устало. — Ты — моё всё. *** Но были и светлые моменты. Много светлых моментов. Он учил её французскому — терпеливо, с шутками и поцелуями за каждое правильно сказанное слово. Она учила его английским идиомам, которые он путал до смешного. — «Бить баклуши» — это драться? — спрашивал он серьёзно. — Нет, это бездельничать. — А «точить лясы»? — Болтать. — А почему лясы? Кто такие лясы? — Не знаю. Так говорят. — Странный у вас язык. — А ваш французский не странный? «Пампуша» — это что? — Это дамская сумочка. — А звучит как еда. Они смеялись до слёз, падали на диван и целовались, забывая обо всём. Он водил её в маггловские рестораны — сам, по своей инициативе. Покупал цветы, открытки, маленькие подарки без повода. Писал стихи — корявые, неуклюжие, но такие искренние, что у неё щемило сердце. «Ты — мой рассвет в ночи, Мой свет в конце тоски. С тобой я научился жить, Дышать, любить, парить...» — Это ужасно, — говорила она, краснея. — Зато от души, — отвечал он и целовал её в нос. *** Однажды ночью, после особенно бурной ссоры и примирения, они лежали в постели, уставшие и счастливые. — Гермиона? — позвал он тихо. — Ммм? — Ты когда-нибудь думала о нас в будущем? Ну, через год, через пять лет? Она задумалась. — Думала. И пугаюсь. — Почему? — Потому что через пять лет мне будет почти пятьдесят. А тебе — двадцать восемь. Ты будешь в расцвете сил, а я... — А ты будешь самой красивой женщиной в мире. — Он перебил её. — Ты всегда будешь самой красивой. — Красота уйдёт. — Не уйдёт. Ты не только красивая. Ты — умная, сильная, добрая, смешная. Ты — Гермиона Грейнджер. Ты — легенда. А легенды не стареют. — Ты идеализируешь меня. — Я люблю тебя. Это разные вещи. Она улыбнулась в темноте. — А ты думал? — Думал. Я хочу, чтобы мы поженились. Гермиона поперхнулась воздухом. — Что? — Я серьёзно. Я хочу жениться на тебе. Как только найдём убийцу и всё утрясётся, я сделаю тебе предложение. — Скорпиус... — Не говори ничего. Просто знай. Я хочу быть с тобой всегда. Навсегда. Она молчала долго. Потом сказала: — Ты сошёл с ума. — Наверное. Но это счастье — быть сумасшедшим. Он заснул, а она долго смотрела на него и думала. Молодой, красивый, богатый. Вся жизнь впереди. И он хочет связать её с женщиной, которая могла бы быть его матерью. Это безумие. Это невозможно. Это... ...Это самое прекрасное, что случалось с ней в жизни. *** А утром пришла беда. Гарри ворвался без стука, с лицом серым от усталости и ужаса. — Нашли, — выдохнул он. — Мы нашли убийцу. — Кто? — Гермиона вскочила. — Тео Нотт. — Но он же мёртв! — Нет. Тот, кого мы нашли — был двойником. Поддельное тело, поддельные улики. Нотт жив. И он здесь, в Лондоне. Мы засекли его магический след у твоего дома. Гермиона похолодела. — Он идёт за Скорпиусом. В этот момент за окном что-то сверкнуло. Зелёная вспышка — и защитные чары на окнах осыпались пеплом. — Ложись! — закричала Гермиона, бросаясь к Скорпиусу. Но было поздно. Окно взорвалось, и в комнату влетела тёмная фигура. — Здравствуй, племянник, — сказал Тео Нотт, улыбаясь. — Давно не виделись.