Три недели — и в новую жизнь.

Антон проводил взглядом закрытую дверь и тяжело, по-стариковски, выдохнул. Потом перевёл глаза снова на Ромку, который так и сидел, развалившись на парте, но смотрел теперь не на Антона, а куда-то в окно, за которым медленно кружился частый декабрьский снег. — Пятифанов, — позвал Антон устало. Ромка дёрнулся, но голову не повернул. — Ты чего пришел-то? Да и так рано…, — Антон подошёл к парте, поднял с пола ножницы, которые обронила Катя, и принялся крутить их в пальцах, разглядывая тусклый металл. — Ты же обычно к третьему уроку выползаешь. Ромка наконец повернулся. Чёлка упала на глаза, и он поспешно откинул её назад — жест нервный, неловкий. Опустил голову, уставился в парту, на которой ещё сохранились следы выцарапанные карандашом: «Цой жив» и чей-то корявый автопортрет. — Не ваше дело, — буркнул он вполголоса. Грубо, но как-то без обычной своей наглости. Запнулся на полуслове, сглотнул. — Просто… захотелось прийти пораньше. И всё. Врать он не умел. Совсем. И сейчас это было написано у него на лице крупными буквами. Антон смотрел на него и видел то, что не видел, наверное, никто в этой школе. Ромка Пятифанов, гроза старшеклассников и вечный должник по всем предметам, сейчас сидел перед ним, ссутулившись, в своей пропитанной сигаретами толстовке, которую уже столько времени не может постирать, и был похож на побитого пса. Только вот не скулил. Правда была простая и мерзкая, как похмелье в понедельник утром. Мать опять забухала. Вчера притащила какого-то хмыря с сомнительной улыбкой и бутылкой «Андреевской» в авоське. Всю ночь из-за тонкой фанерной стенки доносились пьяные стоны, скрип кровати и мат. Ромка лежал на продавленной кровати, накрыв голову подушкой, сжимая зубы так, что скулы сводило. А под утро, когда ханыга попёрся в сортир и наступил в прихожей в его новые ботинки, Ромка просто встал, оделся и ушёл. На улице было темно, фонари не горели, и он брёл по сугробам до школы два часа разными и долгими путями, ведь если бы пришел сразу как только вышел — то она была бы закрыта. И сейчас, глядя на Антона, он чувствовал странное, почти физическое облегчение. Будто этот высокий блондин в круглых очках, с усталыми глазами и спокойным голосом был не просто учителем. Будто он был… ну не знает Ромка… светом в окне, что ли? Спасением. Боженькой. Чистым листом, на котором нет ни пьяной матери, ни вонючего хахля, ни вечного стыда за то, что ты живёшь в этой дыре. Сказать такое вслух? Да ни за что. Антон хмыкнул, не дождавшись ответа. Ножницы в его руках сверкнули, поймав тусклый свет лампы дневного освещения. Он протянул их Ромке рукоятками вперёд. — Раз пришёл, — сказал Антон, кивая на разложенные на первой парте листы. — Бери и вырезай. Поможешь Полине. Руки есть чем занять, может, и в голове порядок наведётся. Ромка замер. Ножницы, которые учитель протягивал ему, блеснули в свете утренней лампы. Полина подняла голову от своей снежинки и смотрела на него с каким-то странным выражением — то ли ждала, то ли надеялась, что он откажется. Он и отказался. Ромка медленно, с подчёркнутой ленцой, поднялся с парты. Толстовка на нём мятая, волосы торчат в разные стороны, под глазами синяки, которых раньше не было. Он усмехнулся криво, в своей обычной манере, будто и не было того затравленного взгляда минуту назад. — Это чё? — спросил он, кивая на листы с узорами. Голос его окреп, снова стал наглым, почти вызывающим. — Снежинки, что ли? — Снежинки, — подтвердил Антон спокойно. — Проблемы? Ромка фыркнул. Развернулся вполоборота к выходу, засунул руки в карманы широких, не по размеру больших джинсов. — Я такой бабской хренью страдать не буду, — бросил он через плечо. — Пусть этим девчонки занимаются. У них лучше получается. Он вальяжно, даже слишком вальяжно для парня, который два часа брёл по морозу, чтобы сбежать из дома, направился к двери. Антон опешил. Такого поворота он не ждал. — Пятифанов! — окликнул он, повышая голос. — Вернись обратно, я сказал! Но Ромка уже толкнул дверь и вышел в коридор. Только холодный сквозняк мазнул по лицу и стих. — Рома! — крикнул Антон вдогонку, но в ответ — лишь эхо пустого коридора да далёкий лязг батареи. Дверь медленно закрылась, с противным скрипом. Антон постоял секунду, глядя на облупившуюся краску, потом закатил глаза. Ну конечно. А чего он ждал? Пятифанов — он и есть Пятифанов. Весь в себя. — Твою ж дивизию…, — выдохнул Антон тихо, потирая переносицу под очками. Он вернулся к своему столу, тяжело опустился на скрипучий стул. В голове гудело. Катя с её истериками, Ромка с его выходками, Лилия Павловна, которая обязательно придёт разбираться… Декабрь только начался, а уже хотелось на каникулы. — Антон Борисович… Голос тихий, робкий, едва слышный. Антон поднял голову. Полина стояла рядом. Совсем близко. В руках она держала две аккуратно вырезанные снежинки — такие красивые, будто не из бумаги, а из кружева. Каждый завиток выведен старательно, с любовью. — Вот, — сказала она, протягивая их. — Я уже две сделала. Антон посмотрел на снежинки, потом на Полину. Скромная, тихая, с черными длинными косичками и большими голубыми глазами. Из всех его учениц она меньше всего походила на ту, которая будет перечить. Скорее уж на ту, которую обидят — и слова не скажет. — Молодец, — сказал Антон устало. — Положи на стол. Полина кивнула, шагнула к столу, аккуратно положила снежинки на край. И замерла. Антон уже отвернулся к окну, глядя на падающий снег, когда почувствовал прикосновение. Тёплая, чуть влажная ладошка накрыла его руку, которая лежала на столе. Он дёрнулся и удивлённо посмотрел на Полину. Она стояла, опустив глаза, но руку не убирала. Щёки её горели ровным, спокойным румянцем. — Антон Борисович, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не переживайте вы из-за них. Из-за Ромки и Кати. Они того не стоят. Правда. Нечего вам из-за них нервы свои тратить. Антон смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается странное, неловкое чувство. Что-то тёплое и тревожное одновременно. Он мягко, очень осторожно высвободил свою руку из-под её ладошки. Полина руку не удержала — позволила убрать, но глаз не подняла. — Спасибо за тёплые слова, Полин, — сказал Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ценю. А теперь давай, занимайся вырезанием. Ещё много работы. Полина кивнула и отошла к своей парте, села, взяла ножницы. Но Антон краем глаза заметил, как дрогнули её пальцы, когда она брала новый лист. И как она украдкой, на секунду, подняла на него глаза — и тут же отвела. Он вздохнул. Только этого не хватало. ——— Звонок прозвенел неожиданно громко — старый, дребезжащий, на весь коридор. Дверь распахнулась, и класс наполнился шумом, гамом, топотом ног и запахом улицы. Ребята рассаживались по местам, перебрасывались новостями, кто-то делился жвачкой, кто-то списывал домашку. Антон обвёл взглядом ряды. Первая парта: Кати Смирновой нет. Ну, это ожидаемо — теперь она неделю будет демонстративно игнорировать его уроки, пока мама не придёт разбираться. Дальше: пусто. Пусто. И ещё раз пусто. Еще три пустующих места: Пятифанов Роман, Будаев Игорь, Бабурин Семён. Антон мысленно закатил глаза. Эти трое — местная «банда». Если их нет на уроке, значит, они уже где-то нашли приключения. Курят за школой, вымогают у кого-то деньги или просто шляются по коридорам, делая вид, что они круче всех. Антон знал эту троицу как облупленных. Семён — недалёкий, но верный, как пёс, Игорь — хитрый, вечно придумывает идиотские схемы, а Ромка… Ромка у них заводила. Куда Ромка — туда и остальные. «Ну, Пятифанов, если вы опять херачите кого-то или решили взорвать петарду в школьном туалете, я собственноручно приведу тебя за ухо к директору». — подумал Антон устало Но вслух сказал другое: — Так, народ, открываем учебники. Страница сто двенадцать. Повторяем стихотворение. Кто не выучил — у вас есть ровно десять минут, чтобы выучить и показать нам свою феноменальную память. Класс зашуршал страницами, завздыхал, а Антон снова посмотрел на пустующие места. И почему-то вспомнил взгляд Ромки — тот самый, затравленный, когда он говорил, что просто захотел прийти пораньше. Что-то там было не так. Что-то серьёзное. Но думать об этом сейчас не было сил.