Три недели — и в новую жизнь.

Уроки тянулись медленно. Даже слишком. Ромка сидел за своей партой и смотрел в одну точку на доске, не видя ровным счётом ничего. Учительница истории что-то вещала про древних греков, её голос звучал монотонно, как жужжание старого холодильника, и Ромка с ужасом осознавал, что прошло всего пятнадцать минут урока. А впереди — ещё тридцать. А потом ещё один урок. И ещё. И ещё. Он перевёл взгляд на часы над доской. Стрелки будто застыли. Секундная дёргалась мучительно медленно, отсчитывая время с какой-то издевательской ленцой. — Ну это пиздец, — выдохнул Ромка одними губами, опуская голову на сложенные руки. И тут до него дошло. Кроме Бяши, ему и поговорить-то не с кем. Он обвёл взглядом класс. Девчонки шептались на первой парте, строили глазки парням с третьего ряда. Пацаны из их компании сидели кто где — Семён, правда, старался держаться подальше после недавних событий, но остальные перебрасывались записочками, тупили в крестики-нолики, дрыхли на задних партах. А Ромка сидел один. Не то чтобы в прямом смысле — место рядом пустовало, потому что Игорь заболел, — но в переносном. И от этого становилось тоскливо. Как же он раньше не замечал, что вся его жизнь завязана на Бяше? Что все разговоры, все шутки, все планы — только с ним? А без него — пустота и тишина. Ромка покосился на соседний ряд, где сидела Катя Смирнова. И сразу пожалел об этом. Катя уже не первый урок подряд косилась на него. Буквально сверлила взглядом, прищурив свои и без того узкие глазки, надув губки и явно о чём-то напряжённо размышляя. Ромка ловил на себе этот взгляд каждые пять минут. То ли она пыталась разгадать какую-то тайну, то ли просто была шизанутой — он не мог понять. Но от этого взгляда по коже бежали мурашки. — Че ты вылупилась? — рыкнул он вполголоса, когда их взгляды снова пересеклись. Катя не ответила. Только улыбнулась уголками губ — как-то странно, многозначительно — и отвернулась к доске. Но ненадолго. Минут через пять Ромка почувствовал, что она снова смотрит. Изучает. Сканирует. Будто рентгеном просвечивает. — Сдурела совсем, что ли? — пробормотал он, но Катя уже не смотрела на него. Она наклонилась к Полине, которая сидела рядом, и что-то зашептала ей на ухо. Ромка навострил уши. В классе было шумно — учительница увлечённо рассказывала про греческие полисы, ученики переговаривались, кто-то точил карандаш, — но он напряг слух, пытаясь уловить, о чём шепчутся эти две. Катя говорила тихо, почти беззвучно, но Ромка уловил обрывки: — ...заметила, как они побелели... и переглянулись... когда я сказала... Полина дёрнулась, отпрянула от Кати и уставилась на неё круглыми глазами. Губы её беззвучно зашевелились, и Ромка прочитал по ним: «Ты совсем? Что ты несёшь?» Катя закатила глаза — так выразительно, что это было видно даже с другого ряда. Она снова наклонилась к Полине и зашептала, чуть громче, чем в прошлый раз: — Дypa ты, Морозова, раз не заметила. Я тебе говорю — тут что-то нечисто. Пятифанов и твой обожаемый Борисыч... ты видела их лица? Они побелели оба. Как мел. И переглянулись. Будто я в самое больное место ткнула. Полина открыла рот, закрыла, снова открыла. Лицо её пошло красными пятнами. — Это... это не может быть, — выдохнула она одними губами. — Ты ошибаешься. Такого не бывает же… — Посмотрим, — многозначительно протянула Катя и отвернулась от подруги, уставившись в тетрадь. Но Ромка видел, что она не пишет. Она смотрела в одну точку и улыбалась. Самодовольно, хищно, как кошка, которая нашла мышку. У него внутри всё похолодело. Он вспомнил эту сцену утром в кабинете литературы. Как они с Антоном переглянулись, когда Катя ляпнула про ревность. Как оба побелели. Как сердце ушло в пятки. И теперь эта гадина явно что-то заподозрила. — Твою мать, — прошептал Ромка, чувствуя, как по спине бежит холодок. Катя Смирнова — последний человек, который должен был узнать их тайну. Эта змея не упустит возможности использовать это против них. Против Антона. Против него. Он снова покосился на неё. Катя сидела, подперев щёку рукой, и смотрела куда-то в окно. Но в глазах её горел такой огонёк, что Ромка понял: она уже сделала пометку у себя в голове. Теперь она будет следить. За каждым их взглядом, за каждым словом, за каждой мелочью. Урок тянулся бесконечно. Ромка сидел как на иголках, ёрзал, крутил ручку, но мыслями был далеко. Он думал о том, что скажет Антону после уроков. О том, как теперь быть с Катькой. О том, что эта история может плохо кончиться. Когда прозвенел звонок, он вылетел из класса первым, даже не дожидаясь, пока учительница закончит фразу. В коридоре было шумно, но он не слышал ничего. Он нёсся куда-то, сам не зная куда, лишь бы подальше от этого кабинета, от этих взглядов, от этого шёпота. Ноги сами принесли его в столовую — в его любимое место после спортзала, где всегда пахло свежей выпечкой и можно было перехватить чего-нибудь вкусного, чтобы заглушить тревогу. Очередь к раздаче была — мама не горюй. Человек двадцать, а то и больше, толпились перед стеклянными витринами, тыкая пальцами в пирожки и компоты. Ромка остановился на пороге, окинул взглядом это столпотворение и, недолго думая, двинулся вперёд. Как авторитет. Как человек, с которым в этой школе предпочитали не связываться. Он подошёл к очереди, бесцеремонно растолкал локтями парочку пятиклашек, которые пискнули и прижались к стене. Те даже возразить не посмели — только испуганно захлопали глазами. Следующие двое, увидев, кто к ним приближается, сами отошли в сторону, делая вид, что очень заняты рассматриванием потолка. — Спасибо, — бросил Ромка, даже не глядя на них. Он оказался у прилавка первым. За стеклом, на белых противнях, лежали румяные пирожки — с картошкой, с капустой, с повидлом. У Ромки потекли слюнки. Он сегодня не завтракал, если не считать того шикарного омлета у Антона, но с тех пор прошло уже несколько часов, и желудок настойчиво напоминал о себе. Из подсобки вышла повариха Людмила Андреевна — полная, добродушная женщина с вечно красными от пара щеками и золотыми руками. Она работала в школьной столовой сколько Ромка себя помнил и всегда относилась к нему по-особенному. — О, Пятифанов, — улыбнулась она, вытирая руки о фартук. — Явился, оголодал? Чего тебе? Ромка порылся в рюкзаке, нашарил на дне мелочь — несколько монеток, которые чудом завалялись с прошлой недели. Высыпал на прилавок, пересчитал. Хватало ровно на один пирожок. — Людмила Андреевна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно вежливее. — Можно пирожок с картошкой? Повариха посмотрела на него, на его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами — следы бессонной ночи, хотя ночь-то как раз была отличная — и покачала головой. — Эх ты, горе луковое, — вздохнула она. — Смотри, какие глаза голодные. Ладно уж, сделаем тебе комплимент от заведения. Она ловко схватила бумажный пакет, кинула туда не один, а целых два пирожка, и протянула Ромке. — Держи. И чтоб я тебя больше с таким лицом не видела. Ромка опешил. Смотрел на пакет, потом на Людмилу Андреевну, потом снова на пакет. И вдруг на лице его расплылась искренняя, тёплая улыбка — не та наглая, пацанская, которой он обычно прикрывался, а настоящая, детская почти. — Спасибо огромное, — выдохнул он, принимая пирожки. — Вы такая добрая... и красивая. Я смотрю на вас и думаю: с вашей добротой и такой внешностью вам не в столовой работать, а в модельном агентстве. Серьёзно, вы б там всех затмили. Людмила Андреевна залилась краской, замахала на него руками, но глаза её смеялись. — Иди ты, льстец, — сказала она, но беззлобно, даже с удовольствием. — Нашёл тоже, модель. Беги уже, а то звонок скоро. — Ещё раз спасибо! — крикнул Ромка на ходу, запихивая пакет в рюкзак и вылетая из столовой. Настроение чуть поднялось. Маленькая победа. Два пирожка. Почти счастье. Следующим уроком была география. Ромка не спеша поплёлся к кабинету, жуя по дороге один из пирожков — второй решил оставить на потом. Вкуснотища. Людмила Андреевна пекла лучше всех. Он толкнул дверь кабинета географии и замер на пороге. В классе было тихо. Все сидели по местам — даже те, кто обычно шастал по коридорам до последнего. Никто не галдел, не перебрасывался бумажками, не дрых на задних партах. Все смотрели в одну точку. В центр класса. Где стоял Антон. Ромка моргнул. Что за хрень? Почему здесь Антон? Географию же ведёт Светлана Петровна, старая грымза с вечно недовольным лицом. А тут — Антон. В рубашке, с круглыми очками, с указкой, которую он нервно покручивал в пальцах. — Пятифанов, — раздался его голос, и Ромка вздрогнул. Антон говорил строго, учительским тоном, каким обычно отчитывал опоздавших. — Тебя где носит? Пирожки потом слопать успеешь, садись быстро. Ромка сглотнул. Пирожок, который он жевал, вдруг встал поперёк горла. Он молча прошёл на своё место, плюхнулся на стул и уставился на Антона. Что происходит? Почему он так говорит? Таким тоном, будто они чужие, будто не целовались сегодня утром, будто не спали в обнимку всю ночь? А потом до него дошло. Катька. Антон тоже понял, что Катя что-то заподозрила. И теперь он играет роль — строгого учителя, безразличного к Пятифанову, чтобы не вызывать лишних подозрений. Чтобы эта змея не прицепилась. Ромка почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и горькое одновременно. Антон переживает. Антон пытается их защитить. Даже ценой того, что ведёт себя холодно. Он сидел, глядя на Антона, и в груди щемило. — Для опоздавших повторяю, — сказал Антон, когда Ромка уселся. — Сегодня после уроков все остаются. Нам нужно выучить танец на ёлку, которая будет в следующую пятницу. Класс загудел. Кто-то обрадовался, кто-то заныл. А у Ромка внутри всё рухнуло. Как? Как он теперь отдаст Антону ключи, если после уроков весь класс будет торчать в актовом зале? Как они поговорят про Катьку, про её подозрения, про всё? Это же катастрофа! Он сжал кулаки под партой, чувствуя, как злость подкатывает к горлу. Ну почему всё всегда так сложно? Почему нельзя просто... — А дискотека будет? — раздался наглый голос с последней парты. Ромка обернулся. Семён сидел, развалившись, и ухмылялся своей привычной ухмылкой. Морда у него была всё ещё помятая после недавнего избиения, но наглость никуда не делась. Антон поправил очки — этот жест Ромка уже выучил как признак лёгкого раздражения. — Будет, — ответил он ровно. — Дискотека состоится сразу после выступления девятых-одиннадцатых классов. Для одиннадцатых классов дискотека продлится до девяти вечера. Класс взорвался свистом и улюлюканьем. Кто-то захлопал, кто-то засвистел, парни заулюлюкали, девчонки завизжали. Антон поднял руку, призывая к тишине, и шум быстро стих. — Если мы займём первое место, — сказал он, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка, — школа обещает какой-то приз. Какой именно — пока секрет. Девчонки на первых партах зашептались, засияли глазами. Им уже мерещились грамоты, подарки, слава. Антон слабо улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Ромки сердце каждый раз замирало — и, не сказав больше ни слова, вышел из класса. Дверь закрылась. Ромка выдохнул, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. — Ну и дела, — прошептал он. — Ну и дела, Пятифанов. В рюкзаке лежали ключи от квартиры Антона, которые он так и не отдал. В груди колотилось сердце. А впереди был долгий день, полный неизвестности. Катя всё это время не сводила глаз с Ромки. Она сидела на своём месте, делая вид, что смотрит в тетрадь и записывает тему урока, но на самом деле её взгляд был прикован к затылку Пятифанова. Она видела, как он напрягся, когда Антон вошёл в класс. Как сглотнул, когда тот заговорил с ним строгим учительским тоном. Как сжал кулаки под партой, когда услышал про танцы после уроков. И эту мимолётную печаль в глазах, когда Антон вышел из класса — Катя успела её уловить, потому что смотрела неотрывно. Змеиное чутьё подсказывало ей: здесь что-то есть. Что-то очень интересное. Она повернулась к Полине, которая сидела рядом, тупо глядя в учебник, и наклонилась к самому её уху. — Слышь, Морозова, — зашептала Катя, сверля подругу глазами. — Если ты и сейчас ничего не заметила, я тебя просто придушу. Честное слово. Полина вздрогнула, оторвалась от книжки и уставилась на Катю с выражением крайнего раздражения. — Кать, перестань дурью заниматься, — отрезала она, даже не пытаясь понизить голос. — Ты уже достала со своими теориями. Ничего там нет. — Как это нет? — Катя аж подпрыгнула на стуле, но заговорила все также шепотом. — Ты видела, как он на него смотрит? Как они переглядываются? Это же... — Это твои больные фантазии, — перебила Полина, закатывая глаза. — У тебя вместо мозгов сплошные интриги. Не все такие, как ты. — Ах я такая? — Катя повысила голос, и теперь уже несколько человек в классе обернулись на них. — Ну конечно, я дура, а ты у нас самая умная, да? Только вот твой обожаемый Антон Борисович почему-то на Пятифанова смотрит чаще, чем на тебя! Полина побелела. Потом покраснела. Вскочила с места так резко, что стул с грохотом отлетел назад. — Знаешь что? — выпалила она, трясущимися руками хватая рюкзак. — Иди ты со своими теориями куда подальше. Я с тобой рядом сидеть не желаю. И она, собрав вещи, решительно направилась к парте Ромки. Весь класс замер. Учительница географии, которая только вошла в кабинет и разговаривала с каким-то учеником, застыла с открытым ртом. Ученики переглядывались. Кто-то присвистнул. Полина подошла к парте, за которой сидел Ромка, и плюхнулась на соседний стул. Рядом. Вплотную. Катя, глядя на это, побагровела от злости. Вскочила, схватила свою сумку и вылетела из класса, хлопнув дверью так, что стены задрожали. В классе повисла напряжённая тишина. Ромка смотрел на Полину, которая уселась рядом, и не верил своим глазам. Он моргнул, потёр глаза, снова посмотрел. Нет, не показалось. Полина Морозова, тихая отличница, пай-девочка, сидит рядом с ним. С Пятифановым. Добровольно. — Ты на какой хуй тут уселась? — выпалил он, поворачиваясь к ней всем корпусом. Полина метнула в него такой взгляд, что Ромка на секунду опешил. В этих глазах, обычно таких кротких и безобидных, полыхало самое настоящее пламя. — Рот закрой, — процедила она сквозь зубы. — Сижу и сижу. Не твоё дело. Ромка открыл рот, закрыл, снова открыл. Такого он не ожидал. Никто из присутствующих не ожидал. Полина, которая всегда молчала, которая никому не перечила, которая пряталась за спинами подруг — и вдруг такой отпор. — Слышь, Морозова, — зашипел Ромка, наклоняясь к ней. — Ты со своим характером попробуй с Антоном поговори. А со мной так лучше не надо. Я и уебать могу. В виде исключения. Полина дёрнулась, как от пощёчины. Но не отодвинулась. Не встала. Осталась сидеть, вцепившись пальцами в край парты. — Угрожаешь? — спросила она тихо, но твёрдо. — Смелый какой. Ромка хмыкнул, но спорить не стал. Отвернулся к учительнице, делая вид, что его интересует география. Но краем глаза он видел, что Полина сидит неподвижно, уставившись в одну точку. И по её лицу было видно, что в голове у неё идёт какая-то напряжённая работа. Она явно прокручивала слова Кати снова и снова, пытаясь отмести их, забыть, но они возвращались, впивались в мозг раскалёнными иглами. «Твой обожаемый Антон Борисович почему-то на Пятифанова смотрит чаще, чем на тебя». — Нет, — прошептала она одними губами. — Не может быть. Это бред. Катя дура. Но где-то глубоко внутри занозой засело сомнение. Ромка сидел рядом, чувствуя её напряжение, и думал о своём. О ключах в кармане, об Антоне, о Катьке, которая выбежала из класса и теперь неизвестно что устроит. О том, что всё идёт наперекосяк. Звонок прозвенел и урок географии тянулся бесконечно. А впереди было ещё полдня. __________________ Звонок прозвенел пронзительно и резко, как всегда, заставляя класс вздрогнуть и зашевелиться. Ромка не спеша, даже нарочито медленно, сложил вещи в потрёпанный рюкзак, закинул его на плечо и неторопливой походкой направился к выходу. Он знал, что за ним следят. Катька уже вернулась в класс под конец урока, делала вид, что увлечённо пишет, но Ромка кожей чувствовал её взгляд — сверлящий, въедливый, как дрель. Она явно ждала, что он побежит к Антону. Ждала, чтобы уличить, поймать, доказать свою теорию. Ну уж нет, Смирнова. Не на того напала. Ромка вышел в коридор и не спеша поплёлся в сторону столовой. Потом завернул в туалет, постоял там минуты две, делая вид, что поправляет шнурки. Вышел, прошёлся мимо спортзала, заглянул в раздевалку. Сделал круг по первому этажу, потом по второму. Время от времени оглядывался, проверяя, нет ли хвоста. Катька, конечно, была настырной, но не настолько, чтобы таскаться за ним по всей школе. Убедившись, что за ним никто не следит, Ромка быстро нырнул в лестничный пролёт, поднялся на третий этаж и, стараясь ступать бесшумно, прошмыгнул к кабинету литературы. Дверь была приоткрыта. Ромка заглянул в щёлочку. В кабинете не было ни души. Только Антон сидел за своим учительским столом, откинувшись на спинку стула, и задумчиво жевал яблоко. Светлые волосы его слегка растрепались, очки чуть съехали на нос, и в этом было что-то такое домашнее, уютное, что у Ромки сердце пропустило удар. Он толкнул дверь. Та скрипнула — противно, на всю кабинетную тишину. Антон вздрогнул, поднял голову и, увидев Ромку, отложил яблоко в сторону. На лице его мелькнуло удивление, потом тревога, потом какое-то сложное, тёплое выражение. Он быстро поправил очки — нервный, привычный жест — и кивнул на дверь. — Закрой, — сказал он тихо, но твёрдо. Ромка послушно прикрыл дверь, щёлкнул замком. Подошёл к столу, остановился напротив Антона. Тот поднялся со стула, чтобы быть с ним наравне, и теперь они стояли друг напротив друга — близко, слишком близко для учителя и ученика, но ровно настолько, насколько нужно им двоим. — Зачем пришёл? — спросил Антон, и голос его прозвучал мягче, чем он, наверное, хотел. Ромка молча стянул с плеча рюкзак, порылся внутри и извлёк на показ ключи — те самые, от квартиры Антона. Протянул их на раскрытой ладони. — Не хотел оставлять в ящике, — сказал он, глядя Антону в глаза. — Хотел лично отдать. Антон улыбнулся. Той самой тёплой, настоящей улыбкой, которая предназначалась только Ромке. Он взял ключи, пальцы их на секунду соприкоснулись, и от этого касания по коже побежали мурашки. — Спасибо, — сказал Антон тихо и убрал ключи в ящик стола. Они стояли друг напротив друга. В кабинете было тихо, только часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды. Взгляды их встретились, и Ромка почувствовал, как внутри всё закипает. Он больше не мог молчать. — Катька, — выпалил он. — Она точно что-то заподозрила. Я видел, как она смотрела. И Полинке что-то шептала. Это из-за этого ты сегодня так со мной разговаривал? Ну, на перемене? Чтобы отвести подозрения? Антон нахмурился, лицо его стало серьёзным, почти суровым. Он провёл рукой по волосам, поправил очки. — Да, — признался он. — Катя — та ещё змея. Если она что-то унюхает, нам крышка. Она будет теперь следить за каждым нашим шагом, вынюхивать, выискивать. Надо быть осторожнее. Очень осторожнее. И... Он не договорил. Потому что Ромка шагнул вперёд и поцеловал его. Жадно. Страстно. Не давая вырваться, не позволяя отстраниться. Одной рукой он обхватил Антона за шею, притягивая ближе, другой вцепился в его рубашку на плече. Он целовал так, будто это был их последний поцелуй, будто завтра конец света, будто он хотел выпить Антона до дна, запомнить каждое мгновение. Антон на секунду опешил, но потом ответил. Руки его легли на плечи Ромке, прижимая, а не отталкивая. На несколько мгновений они растворились друг в друге, забыв обо всём на свете — о Катьке, о школе, об опасности. Но Антон опомнился первым. Он мягко, но настойчиво отстранился, оторвался от губ Ромки. Лицо его пылало, щёки раскраснелись, дыхание сбилось. Он снял очки, протёр их дрожащими пальцами, снова надел. — Ты что творишь? — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал строго, но получалось плохо. — В школе, Ром! В школе! Нас же увидят, услышат, поймут! Надо быть осторожнее! Ромка смотрел на него. В глазах его плескалась такая тоска, такая нежность, что у Антона сердце разрывалось. — Когда мы снова увидимся? — спросил Ромка тихо. — Ну, не в школе? Когда? Антон вздохнул. Провёл рукой по лицу, успокаиваясь. — Если сможешь, приходи сегодня вечером, — сказал он. — Как вчера. Я буду ждать. Ромка просиял. Лицо его осветилось такой радостью, что Антон невольно улыбнулся в ответ. — Приду, — пообещал Ромка. — Обязательно приду. И, не удержавшись, снова чмокнул Антона в губы — коротко, быстро, но так тепло. Потом развернулся и, довольный, как кот, направился к выходу. У двери обернулся, посмотрел на Антона ещё раз, улыбнулся и вышел. Дверь тихо закрылась. Антон стоял посреди кабинета, глядя на неё, и чувствовал, как на лице расплывается глупая, счастливая улыбка. _________________ Последний звонок прозвенел, и школа взорвалась привычным послеурочным гомоном. Хлопали двери, гремели сменкой в раздевалках, кто-то нёсся в столовую, кто-то — на улицу, в морозный воздух. Но одиннадцатый «В» не торопился домой. Они медленно, но верно подтягивались в кабинет литературы. Ромка пришёл одним из первых. Он плюхнулся за свою любимую последнюю парту, закинул ноги на соседний стул и сделал вид, что ему всё до лампочки. Класс наполнялся постепенно. Девчонки тащились гурьбой, щебеча о чём-то своём. Пацаны заходили по одному, лениво переругиваясь. Игоря не было и Ромка чувствовал это отсутствие как физическую пустоту рядом. Вот правда, даже поговорить не с кем, кроме как с самим Антоном, но при всех это было невозможно. Катя вплыла в класс с таким видом, будто она здесь главная. Прошлась, покрутила головой, оценивая обстановку, и уселась на первую парту, демонстративно достав зеркальце и поправляя причёску. Ромка проследил за ней взглядом и скривился. Змея подколодная. Семён пришёл последним — в своём репертуаре. Ввалился, громко хлопнув дверью, плюхнулся на заднюю парту и уставился на… Смирнову? Но как только их взгляды пересеклись, он сразу покраснел и отвернулся. Ну и дичь.  Антон появился через пару минут. Вошёл быстро, деловито, в руках — какие-то бумажки, наверное, с текстом песни или схемой танца. Он подошёл к столу, положил бумаги, обвёл взглядом класс. Их взгляды встретились на долю секунды. Ровно столько, чтобы Ромка почувствовал, как сердце пропустило удар. Антон тут же отвёл глаза, надел на лицо привычное учительское выражение — строгое, но справедливое. — Так, народ, — сказал он, хлопнув в ладоши, привлекая внимание. — Все в сборе? Давайте перекличку, чтобы знать, кого нет. Перекличка прошла быстро. Кроме Бяши не было ещё пары человек — остальные на месте. Антон отметил что-то в своём списке и отложил его в сторону. — Итак, — начал он, прохаживаясь вдоль доски. — До новогодней ёлки осталась ровно неделя. Выступаем в следующую пятницу. Сегодня — первая и, возможно, единственная полноценная репетиция. Поэтому прошу внимания и дисциплины. Класс зашевелился, зашушукался. Антон поднял руку, призывая к тишине. — Танец у нас будет общий. Все участвуют, все двигаются. Схему я сейчас покажу, разучим основные движения. Но есть один важный момент. Он сделал паузу, обводя взглядом притихших учеников. — Танец у нас будет под живое исполнение. Кто-то один будет петь, а остальные танцевать. Класс оживился. Девчонки зашептались, заоглядывались. Парни заинтересованно подняли головы — петь никому не хотелось, а вот поглазеть на поющую одноклассницу — дело святое. — Я долго думал, кому доверить вокал, — продолжил Антон, и Ромка заметил, как его взгляд скользнул по Полине. — И остановился на Морозовой. Полина, сидевшая на второй парте, вздрогнула и подняла на учителя огромные глаза. — У Полины, — сказал Антон, и в голосе его зазвучали тёплые, почти ласковые нотки, — просто ангельский голос. Я слышал, как она поёт на уроках музыки, и уверен, что она справится лучше всех. Полин, не подведёшь? Полина залилась краской. Щёки её вспыхнули ярким румянцем, она опустила глаза, но на губах заиграла счастливая улыбка. — Я... — начала она, запнулась, сглотнула. — Я попробую. Если вы считаете, что я смогу... — Уверен, что сможешь, — кивнул Антон и улыбнулся ей. Той самой улыбкой, от которой у Полины, наверное, подкашивались колени. Ромка сидел на задней парте и сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Он видел всё. Видел, как Антон смотрит на Полину. Видел эту мягкую, ободряющую улыбку. Видел, как Морозова млеет от этого внимания. И внутри у него всё кипело, бурлило, закипало, готовое выплеснуться наружу. Он знал, что Антон просто играет роль. Что ему нужно быть милым с учениками, особенно с такими, как Полина — старательными, преданными, безответно влюблёнными. Что это часть его работы — вдохновлять, поддерживать, вселять уверенность. Но знать — одно. А видеть, как твой любимый человек улыбается другой — совсем другое. Ромка закусил губу, заставляя себя сидеть смирно. Он сжимал и разжимал кулаки под партой, глубоко дышал, считал про себя до десяти. Только бы не сорваться. Только бы не вскочить, не заорать, не высказать всё, что накипело. — А теперь, — сказал Антон, возвращаясь к делу, — давайте разбирать танец. Полин, ты пока посиди, посмотри, потом подключишься с вокалом. Остальные — встаём, освобождаем пространство. Класс зашумел, задвигал стулья. Ромка тоже встал, но двигался как робот — на автомате, не чувствуя ни рук, ни ног. Он смотрел на Антона, который уже показывал первые движения, объяснял, куда идти, когда поворачиваться, и пытался убедить себя, что всё в порядке. Что Антон любит его. Что он сам ему это сказал. Что Полина — просто ученица, просто девочка с наивными глазами, которая ничего для него не значит. Но злость всё равно кипела внутри. Глухая, иррациональная, разъедающая. И вот, когда место в классе было освобождено, Антон вышел в центр класса, показал основные движения, объяснил, куда идти, когда поворачиваться, как держать руки. Но с каждым его пассом девочки переглядывались всё выразительнее, а на лицах их появлялось то самое снисходительное выражение, которое бывает у женщин, когда мужчина пытается делать «их» работу. — Антон Борисыч, — подала голос Катя, и в тоне её звучала плохо скрываемая насмешка, — вы это, конечно, молодец, но давайте мы сами? Ну, движения подправим, сделаем покрасивее? А то у вас как-то...даже слова подобрать не могу. Несколько девчонок хихикнули. Антон на секунду опешил, но потом развёл руками. — Ладно, — усмехнулся он. — Ваша взяла. Танцуйте, как считаете нужным. Я в ваши девичьи хитрости не лезу. Девочки оживились, сбились в кучку и загалдели, перебивая друг друга. Катя, как главная заводила, быстро взяла инициативу в свои руки, размахивая руками и показывая какие-то па, от которых у парней глаза на лоб полезли. Остальные согласно кивали, вносили коррективы, и вскоре танец начал обретать совсем другие очертания — более плавные, но от этого не менее красивые. Антон отошёл к своему столу и устало опустился на стул. Рядом тут же материализовалась Полина — тихая, скромная, с горящими глазами. — Антон Борисович, — сказала она, садясь на соседний стул, — а про песню? Вы обещали рассказать. Антон кивнул, достал из стопки бумаг листок с текстом. — Да, конечно. Смотри, Полин. Это песня «Снежинка» из старого новогоднего фильма. Мелодия простая, но красивая. Главное — петь с душой, представлять, что ты и есть эта снежинка, которая кружится в танце. Он начал напевать мелодию, тихо, почти шёпотом, показывая, где вдох, где пауза, где повысить голос. Полина слушала, затаив дыхание, ловя каждое его слово, каждый жест. В какой-то момент она придвинулась ближе — так близко, что их плечи почти соприкасались. — Вот здесь, — Антон ткнул пальцем в строчку, — надо чуть растянуть, понимаешь? Чтобы было более... чувственно. Полина кивнула, но смотрела не в текст, а на него. В глазах её плескалось такое обожание, что Антону стало не по себе. Он кашлянул, отодвинулся чуть в сторону. — Давай, попробуй сама, — предложил он, протягивая листок. Ромка стоял в группе мальчишек и наблюдал за этой сценой, чувствуя, как внутри закипает знакомая, уже привычная злость. Он видел, как Полина придвигается к Антону. Как смотрит на него. Как буквально тает от его близости. И каждый раз, когда она оказывалась слишком близко, Ромка закатывал глаза, сжимал кулаки и мысленно считал до десяти. — Да что ж такое-то блять, — прошипел он сквозь зубы, когда Полина в очередной раз приблизилась к Антону, заглядывая в листок через его плечо. — Че ты там бухтишь? — лениво спросил Славик, стоявший рядом. Славик — свой парень, не из их компании, но нормальный, без претензий. — Да так, — отмахнулся Ромка. — Смотреть тошно. Он перевёл взгляд на остальных пацанов. Семён сидел в углу, делая вид, что его вообще здесь нет. Остальные переминались с ноги на ногу, явно скучая. — Слышь, пацаны, — вдруг сказал Ромка, поворачиваясь к ним. — А не пойти ли нам перекурить? А то тут без нас справятся. Идея была встречена с энтузиазмом. Глаза у парней загорелись, лица оживились. — Точно, — поддержал Славик. — Че мы тут как неродные? Девки сами всё сделают, а мы только мешаться будем. Ромка подошёл к Антону, который всё ещё сидел с Полиной, и бесцеремонно перебил их: — Антон Борисыч, мы в туалет. Ненадолго. Антон поднял голову, посмотрел на него. Взгляд их встретился — и Ромка увидел в глазах учителя понимание и лёгкую тревогу. Но Антон только кивнул. — Идите. Только недолго, через десять минут чтобы были здесь. — Ага, — буркнул Ромка и махнул рукой пацанам. Они вывалились в коридор гурьбой. Быстро, почти бегом, сгоняли в раздевалку, натянули куртки поверх школьной одежды и выскользнули на улицу через запасной выход. За школой, за гаражами, было их место. Здесь всегда дул ветер, снег лежал сугробами, и никто не ходил — идеальное место для перекура. — Ну и запарили эти девки, — выдохнул Славик, закуривая. — Вечно им надо что-то своё придумать. — Ага, — поддержал его ещё один парень, Макс. — Танец им не нравится, движения не те. Как будто мы, блять, на мировой арене. Ромка молча закурил, глубоко затягиваясь. Дым обжёг лёгкие, но он почти не почувствовал. Мысли были заняты другим. — Ты чего такой хмурый? — спросил Славик, косясь на него. — Случилось че? — Да всё нормально, — отмахнулся Ромка. — Просто...Бяшки нет, скучно без него. Пацаны понимающе закивали. Кто ж не поймёт? Школа, уроки, какие-то проблемы, а кента рядом нет. — Слышь, Пятифанов, — вдруг сказал Макс, — а ты в курсе, чем Бяшка заболел? Говорят, температура под сорок. Ромка нахмурился. — Не, не знаю. Позвоню ему сегодня, а то даже не оповестил меня, сволочь. Разговор перекинулся на другие темы. Обсуждали новый фильм, который вышел в прокат, ругали футбольную команду, которая опять проиграла, вспоминали старые драки и приключения. Кто-то рассказал анекдот, все заржали. Ромка слушал, вставлял редкие реплики и постепенно чувствовал, как напряжение отпускает. Здесь, среди этих пацанов, не нужно было ничего изображать. Не нужно было скрывать чувства, следить за каждым взглядом, бояться, что кто-то что-то заподозрит. Здесь можно было просто быть собой — уставшим, злым, но своим. — Эй, Ром, — окликнул его Славик, протягивая пачку. — Ещё будешь? Ромка мотнул головой. — Не, хватит. Пойдёмте уже, а то Антошка хватится. — Ой, да ладно, — отмахнулся Макс. — Пусть подождут. Ниче с ними не случится. Но Ромка уже затушил бычок в снегу и направился к школе. Остальные потянулись за ним. Пацаны ввалились в класс гурьбой — раскрасневшиеся после мороза, пахнущие табаком и зимним воздухом. В кабинете было тепло, и этот контраст ударил в голову, заставив на секунду зажмуриться. Ромка шёл последним, прикрывая дверь и стараясь выглядеть максимально незаинтересованным. Антон стоял у своего стола и смотрел на них. Взгляд у него был тот самый — учительский, тяжёлый, с прищуром. Ромка этот взгляд знал хорошо. — Я просил быть через десять минут, — сказал Антон, и голос его прозвучал холодно, как сквозняк из форточки. — Прошло двадцать. В классе повисла тишина. Девочки, только что щебечущие над движениями, замерли и уставились на опоздавших. Полина подняла голову от листка с текстом и тоже посмотрела на Ромку — с каким-то странным выражением, в котором смешались любопытство и лёгкое превосходство. — Да ладно вам, Антон Борисыч, — подал голос Славик, плюхаясь на своё место. — Мы же ниче не пропустили? Девчонки сами всё делали. Антон перевёл на него взгляд, и Славик под этим взглядом как-то сразу сдулся, вжал голову в плечи. — Вы не пропустили? — переспросил Антон, и в голосе его зазвенел металл. — Девочки, скажите, вы уже закончили? Катя, сидевшая на первой парте, ядовито улыбнулась. — Мы уже половину поставили, Антон Борисыч. И начали учить. А эти... ну, вы сами видите. — Вот именно, — кивнул Антон. — Так что, уважаемые, прекращаем разговоры, все встаём, повторяем и учим. И чтобы я больше не учуял ни разу от вас курево. Ещё раз — поведу к директору лично. Всех. Без разговоров. Пацаны закатили глаза, заворчали, но спорить не посмели. Кое-как повставали с мест, потянулись, зевая. Ромка тоже поднялся, чувствуя, как нарастает раздражение. Мало того, что пришлось смотреть на Полину и Антона, так ещё и выслушивать нотации. Но девочки уже налетели на них, как коршуны. — Славик, ты куда? Твоё место вон там, справа! — Алёна бесцеремонно развернула его за плечи и ткнула пальцем в нужную точку. — Атагулыев, ты вообще где встал? Ты с Катей в паре! А ну, быстро! Девчонки тасовали мальчишек, как колоду карт, расставляя каждого по местам. Ромка оказался где-то в центре, между каким-то парнем и девочкой. Рядом с ним, как назло, пристроили Полину — видимо, чтобы он не расслаблялся. — Руки подними, — скомандовала Катя, и Ромка послушно поднял. — Теперь вправо шаг. Нет, не так, вправо, я сказала! Ты вообще слушаешь, Пятифанов?! Ромка слушал. Через силу, через «не хочу», но слушал. Потому что если не будет слушать, то этот вечер затянется до ночи. А ему ещё к Антону идти. Мысль об этом согревала и давала силы терпеть эту дурацкую мутотень. С полчаса они долбили этот танец. Девочки показывали, мальчишки повторяли — кто старательно, кто спустя рукава. Ромка двигался как робот, делая всё механически, но вроде правильно. Краем глаза он следил за Антоном и Полиной, которые сидели за учительским столом и разбирали песню. Полина что-то напевала, Антон поправлял, показывал, где взять повыше, где пониже. Иногда он брал её руку и отбивал такт на её ладони, и тогда Полина замирала, краснела и смотрела на него с таким обожанием, что Ромку подташнивало. — Так, все стоп! — вдруг крикнула одна из одноклассниц, и движение замерло. — Антон Борисыч, идите сюда! Оцените, что получилось. Антон поднялся из-за стола, оставив Полину с листком, и вышел в центр класса. Встал так, чтобы видеть всех, скрестил руки на груди, поправил очки. — Давайте, — кивнул он. — Показывайте. Заиграла музыка — кто-то из девчонок нашел маленький кассетник в кабинете музыки. Ромка, Славик, Макс и остальные начали двигаться, повторяя разученные па. Девочки кружились вокруг них, синхронно взмахивая руками, делая какие-то пируэты. Танец длился минуты две. Когда музыка стихла, все замерли, уставившись на Антона. Тот молчал. Секунду, две, три. Потом медленно обвёл взглядом ряды. — В целом неплохо, — сказал он наконец. — Но есть замечания. Класс выдохнул. — Первое. Вон тех двоих, — он ткнул пальцем в Семёна и Алёну, — поменяйте местами с кем-нибудь в разных концах. Они друг другу мешают. — Второе. Вот это движение, — Антон шагнул к Кате и показал какой-то поворот бёдрами, который девчонки добавили от себя, — уберите. Оно вульгарное. Для новогодней ёлки не подходит. Катя скривилась, но спорить не стала. — В остальном — хорошо, — подвёл итог Антон. — Работайте. Ещё пару репетиций, и будет конфетка. Класс оживился, заулыбался. Похвала от Антона — это дорогого стоила. Антон вернулся к столу, взглянул на часы. — Так, народ, — сказал он громко. — Репетиция окончена. Следующая — в понедельник, в это же время. Все свободны. Он повернулся к Полине, которая всё ещё сидела за столом, комкая в руках листок с текстом. — Полин, — сказал он мягко. — Ты молодец сегодня. Песню разучи, пожалуйста, дома. К понедельнику чтобы знала назубок. Хорошо? Полина подняла на него сияющие глаза и кивнула. — Хорошо, Антон Борисович. Я всё сделаю! — Умница, — улыбнулся Антон. — Иди, отдыхай. Полина встала, бросила на Ромку быстрый взгляд — в котором читалось что-то вроде «видишь, он меня ценит» — и упорхнула из класса вместе с другими девочками. Ромка проводил её взглядом и скривился. Ну надо же, какая королевна. — Парни, — раздался голос Антона. — Расставьте, пожалуйста, парты по местам. И можете идти. Мальчишки, ворча, принялись за дело. Таскать парты — не танцы танцевать. Минут через пять класс приобрёл свой обычный вид. Пацаны похватали рюкзаки и потянулись к выходу. Ромка замешкался. Ему хотелось остаться, сказать Антону что-то, просто побыть рядом хоть минуту. Но Славик уже тянул его за рукав. — Пятифанов, ты идёшь? Че встал? — Иду, — буркнул Ромка и вышел, бросив последний взгляд на Антона. Дверь закрылась. Антон остался один. В кабинете было тихо. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды, да за окном снег тихо шуршал по стеклу. Антон постоял минуту, глядя на закрытую дверь, потом медленно подошёл к столу и начал собирать вещи. Ручки, журнал, стопка тетрадей — всё аккуратно уложил в портфель. Застегнул, оглядел класс. Парты стояли ровно, стулья задвинуты. Чисто, аккуратно, как он любил. Он подошёл к выключателю, задержал руку на секунду. Вспомнил, как весь вечер ловил на себе взгляд Ромки — злой, ревнивый, но такой родной. Улыбнулся своим мыслям. Щёлкнул выключателем. Комната погрузилась в темноту. Антон вышел в коридор, закрыл дверь на ключ и зашагал к выходу. Дома его вечером ждал Ромка. А это стоило всех танцев на свете. _________________ Ромка толкнул дверь и вошёл в дом, всё ещё прокручивая в голове события сегодняшнего дня. Катькины подозрения, Полина с её “ангельским” голоском, репетиция, эти дурацкие танцы... И главное — предвкушение вечера, которое согревало изнутри, несмотря на все то, что сегодня было. Он уже шагнул в прихожую, стягивая на ходу куртку, как вдруг из кухни пулей вылетела мать. Ромка замер с курткой в одной руке и рюкзаком в другой. Мать стояла перед ним — трезвая. Совершенно. Абсолютно. Глаза ясные, руки не трясутся, лицо не опухшее. Таким он не видел её уже очень давно. — Ты где шлялся целые сутки?! — закричала она, и в голосе её звучала такая искренняя тревога, что Ромка опешил. — Я тут с ума схожу, звоню всем, никто ничего не знает! Игорь болеет, ты не ночуешь дома, я уже в милицию собиралась звонить! Ромка стоял, хлопая глазами, и пытался переварить увиденное. Мать трезвая. Мать за него переживает. Мать... мать, которую он не видел такой много лет. — Мам, — выдохнул он, — ты... ты чего? — Чего-чего! — всплеснула руками она. — Где ты был, я спрашиваю?! Ромка сглотнул. В голове лихорадочно заметались мысли. Сказать правду? Про Антона? Нельзя. Соврать? Но что? — Я у Бяши был, — выпалил он первое, что пришло в голову. — Ну, он заболел, я к нему зашёл проведать. А потом мы... ну, засиделись, и я остался. Темно уже было, я не пошёл. Мать смотрела на него, и в глазах её читалась борьба — верить или нет. — А почему трубку не брал, когда я на домашний звонила ему? — спросила она подозрительно. Ромка похолодел. Телефон! Он же совсем забыл про него! — Я... ну, мы же фильм смотрели, громко было, — нашёлся он. — Не слышали. Мать вздохнула, провела рукой по лицу. На глазах у неё блестели слёзы. — Рома, — сказала она тихо, — ты хоть понимаешь, как я испугалась? Думала, с тобой что-то случилось. Там этот... Толик ушёл, я одна осталась, и тут ты пропадаешь... Ромка шагнул к ней, обнял. Мать была такая худенькая, почти невесомая, и от этого на душе стало ещё горше. — Прости, мам, — сказал он в её плечо. — Больше не повторится. Они постояли так минуту, а потом мать отстранилась, вытерла глаза и вдруг спросила: — А где этот... Толик? Ушёл, говоришь? Мать кивнула. — Утром собрал свои манатки и свалил. Сказал, что мы ему надоели, что я дура, что ты выродок... ну и всё такое. Я и не расстроилась даже. Даже легче стало. Ромка почувствовал, как внутри разливается тепло. — Правильно, — сказал он. — Без него лучше. Намного. Мать посмотрела на него, и в глазах её мелькнуло что-то — может, надежда, может, вина. — Пойдём на кухню, — сказала она. — Я суп сварила. Ты же голодный, поди? Ромка моргнул. Суп? Мать варила суп? Добровольно? Трезвая? — Ага, — выдавил он. — Голодный. На кухне пахло так, как пахло только в детстве, когда мать ещё не пила. Запах куриного бульона, лаврового листа, свежей зелени — Ромка вдохнул этот аромат и почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Мать поставила перед ним тарелку — большую, глубокую, полную золотистого супа с кусочками курицы и плавающими кружочками морковки. Сама села напротив, налила и себе. — Ешь, — сказала она. — Остынет же. Ромка взял ложку, зачерпнул, подул. Отправил в рот. И чуть не застонал от удовольствия. Вкус детства. Вкус той жизни, которая была до всего этого кошмара. Он ел быстро, почти не жуя, и мать смотрела на него и улыбалась. — Вкусно? — спросила она. — Ага, — с набитым ртом ответил Ромка. Они ели молча. Потом мать отложила ложку и заговорила: — Ром, я тут подумала... Вчера, когда ты этого... ну, Толика... когда ты за меня вступился, я как будто прозрела. Смотрю теперь на всё другими глазами. На тебя, на себя, на жизнь нашу. Ромка замер с ложкой у рта. — И знаешь, — продолжила мать, — пить мне больше не хочется. Совсем. Я сегодня утром проснулась, посмотрела на бутылку, которую он не допил, и так противно стало. Вылила в раковину всю. У Ромка сердце пропустило удар. — Мам... — выдохнул он. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда, — кивнула она. — Хватит. Напилась уже на всю жизнь. Теперь буду за тебя держаться. Ромка смотрел на неё и не верил своим глазам. Мать, которая последние несколько лет только и делала, что пила, мать, которую он уже почти похоронил для себя, сидела перед ним трезвая и говорила такие слова. — Мам, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я так рад, правда... Она протянула руку через стол и сжала его ладонь. — Прости меня, сынок. За всё прости. Ромка не выдержал. Отвёл глаза, чтобы она не видела, как они защипали. Мотнул головой. — Да ладно, мам. Главное, что сейчас норм всё. Они доели суп. Мать встала, налила им обоим чай в большие кружки, поставила на стол вазочку с конфетами — новыми, только сегодня утром купленными. — Вот, — сказала она. — бери. Ромка взял конфету, развернул, отправил в рот. Сладко. Очень сладко. Они сидели и разговаривали. О школе, о его планах, о том, что она хочет устроиться на работу, чтобы было на что жить. О том, что Новый год надо встречать по-человечески. Ромка рассказывал про репетицию, про танцы, про Полину с её дебильным поведением, а мать слушала и улыбалась. В какой-то момент Ромка вспомнил, что ему ещё к Антону идти. Сердце ёкнуло. — Мам, — сказал он, допивая чай. — Я сегодня дома ночевать тоже не буду. Мать подняла на него глаза. — Опять к Игорю? — Ага, — кивнул Ромка, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — У нас там проект по... ну, по физике, что ли. Задали, надо сдать в ближайшее время. Будем заниматься. Мать пожала плечами. — Делай как знаешь. Только звони, чтобы я не волновалась. Ладно? — Ладно, — пообещал Ромка. Он допил чай, встал, чмокнул мать в макушку — она даже вздрогнула от неожиданности — и пошёл к себе. В своей комнате он рухнул на кровать и уставился в потолок. День был слишком насыщенным. Столько всего случилось — и хорошего, и плохого. Мать трезвая. Катька змеюка. Полина вьётся вокруг Антона. А сегодня вечером — снова к нему. Ромка чувствовал, как глаза слипаются. Надо было поспать хотя бы часок, чтобы не заснуть у Антона на плече. Все-таки учителю тоже нужно хоть немного побыть одному после долгого дня. И после этих мыслей он провалился в сон. __________________ Ромка проснулся оттого, что затекло плечо. Он лежал в неудобной позе, уткнувшись лицом в подушку, и первое, что увидел, разлепив глаза — часы на тумбочке. Семь вечера. — Ёбаный рот! — подскочил он, как ошпаренный. Семь часов! Он проспал почти три часа! Антон, наверное, уже заждался, извёлся весь, думает, что Ромка не придёт. Ромка вскочил с кровати, заметался по комнате. Быстро натянул джинсы — те, что получше, не драные, футболку чистую, сверху толстовку. Подбежал к зеркалу, пригладил торчащие в разные стороны вихры, умылся наскоро холодной водой из-под крана в ванной. Выглядел сносно. Для Антона сойдёт. Он вылетел из комнаты, на ходу застёгивая молнию на толстовке. Мать сидела в зале, смотрела телевизор — какой-то старый фильм. — Мам, я ушёл! — крикнул Ромка, натягивая ботинки. — К Игорю? — уточнила она. — Ага! Не жди, позвоню потом! Дверь захлопнулась, и Ромка помчался по тёмной улице, оставляя за спиной следы на свежевыпавшем снегу.   До дома Антона он добрался минут за тридцать. Запыхался, раскраснелся на морозе, но внутри всё горело от нетерпения. Поднялся на крыльцо, постучал — три коротких удара, как условились. Дверь открылась почти сразу. Антон стоял на пороге — домашний, в мягкой толстовке и спортивных штанах, без очков, с чуть взлохмаченными волосами. Вид у него был такой, будто он тоже только что проснулся или всё это время сидел и ждал. Ромка шагнул внутрь, даже не дав ему ничего сказать. Закрыл за собой дверь, щёлкнул замком и тут же прижался к Антону, обхватив его руками за шею. — Привет, — выдохнул он в плечо. Антон замер на секунду, а потом рассмеялся — тихо, тепло, и обнял в ответ. Руки его легли Ромке на спину, прижимая ближе. — Привет, — ответил он. — Я уж думал, ты не придёшь. — Уснул, — признался Ромка, утыкаясь носом в его шею. — Извини. — Ничего, — Антон погладил его по голове. — Главное, что пришёл. Ромка отстранился, посмотрел на него. Глаза Антона в полумраке прихожей казались тёмными, почти чёрными, и в них светилась такая нежность, что у Ромки сердце сжалось. — Скучал по своей Белоснежке, — ухмыльнулся он, кривя губы в привычной усмешке. Антон фыркнул и отвесил ему лёгкий подзатыльник. — Язык прикуси, Пятифанов. Раздевайся давай. Есть будешь? Ромка мотнул головой, стаскивая с себя толстовку. — Не, я сытый. Мать супом накормила. — Мать? — удивился Антон, принимая из его рук одежду и вешая на крючок. — Супом? — Ага, — Ромка разулся, поставил кеды рядом с Антоновыми кроссовками. — Потом расскажу. Пойдём в комнату? Антон кивнул и повёл его в спальню. Ромка вошёл, огляделся — здесь всё было по-прежнему, уютно и тепло. Он тут же плюхнулся на кровать, раскинув руки в стороны, и похлопал ладонью по месту рядом с собой. — Иди сюда, принцесса. Антон закатил глаза, но усмехнулся. — Слушай, Пятифанов, — сказал он, садясь рядом. — Ты вообще помнишь, что ты в гостях? А ведёшь себя как хозяин. — А ты помнишь, что я твой мужчина? — парировал Ромка и, не давая Антону ответить, притянул его к себе и поцеловал. Поцелуй был жарким, требовательным, почти агрессивным. Ромка целовал его так, будто хотел выпить до дна, будто не видел сто лет, хотя расстались всего несколько часов назад. Его руки скользнули по спине Антона, прижимая ближе, пальцы запутались в его волосах. Но Антон вдруг отстранился. Резко, почти испуганно. Ромка замер, непонимающе глядя на него. — Что? — выдохнул он. — Не так что-то? Антон посмотрел на него. В глазах его плясали смешинки. Медленно, глядя прямо на Ромку, он снял очки, аккуратно положил их на тумбочку и, схватив Ромку за ворот футболки, притянул к себе. Поцелуй был другим. Глубоким, тягучим, бесконечным. Антон целовал его так, будто хотел рассказать что-то важное без слов. Язык его сплёлся с языком Ромки, и у того голова пошла кругом. Они целовались, целовались и целовались — Ромка потерял счёт времени. В какой-то момент он осознал, что они уже не сидят, а лежат: Антон на спине, Ромка нависает над ним, упираясь руками по бокам, чтобы не раздавить. Антон притягивал его к себе, обхватив за шею, и не отпускал. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Антон смотрел на него снизу вверх, и в глазах его было столько всего, что Ромка утонул. — Чего ты такой возбуждённый сегодня? — спросил Антон хрипловато. Ромка усмехнулся, скатился с него, лёг рядом на спину. Рукой продолжал гладить Антона по груди, по плечу. — Я ж говорю, — начал он, и в голосе его зазвучали радостные, почти детские нотки. — Мать. Она трезвая. Представляешь? Совсем трезвая! Суп сварила, конфет купила, разговаривала со мной... по-человечески. Сказала, что пить больше не будет. Что я ей нужен. Он говорил быстро, жестикулировал свободной рукой, и лицо его светилось таким счастьем, какого Антон у него никогда не видел. — Ром, это же замечательно, — Антон погладил его по голове. — Я правда рад за тебя. Очень рад. — Ага, — Ромка повернулся к нему, улыбаясь. — Я сам не верю до конца. Но надеюсь, что всё будет хорошо. Он полежал ещё немного, улыбаясь своим мыслям. А потом улыбка сползла с его лица, сменившись мрачным выражением. — Слушай, — сказал он, и голос его стал жёстче. — Мне не нравится, как ты с Полиной заигрываешь. Антон удивлённо приподнялся на локте. — Я заигрываю? Ром, это просто учительское... — Да видел я ваше учительское! — перебил Ромка, садясь. — Ты с ней за одним столом сидел, в глаза ей заглядывал, улыбался! Она на тебя чуть не дышала! — Это часть работы, — спокойно ответил Антон, тоже садясь. — Я должен быть со всеми учениками одинаково доброжелателен. Иначе... — Ах, одинаково?! — Ромка вскочил, заметался по комнате. — Тогда почему ты со мной не так себя ведёшь на людях? Почему на географии на меня орал, а с ней ворковал? — Потому что нас Катя заподозрила! — Антон тоже повысил голос. — Я должен был вести себя иначе, чтобы отвести подозрения! — Отвести подозрения? — Ромка резко развернулся. — А может, тебе просто нравится, что она на тебя так смотрит? Может, ты кайфуешь от этого? — Не говори ерунды! — Антон встал, подошёл к нему. — Ром, ты же знаешь, что ты у меня один. — Знаю? — Ромка усмехнулся горько. — А что я знаю? Что ты мне сказал «я тоже»? А сам при первой возможности к ней бежишь? — Я не бегу! — Антон схватил его за плечи. — Это ты сейчас несёшь чушь, потому что ревнуешь! — Да, ревную! — выкрикнул Ромка, вырываясь. — А ты бы на моём месте не ревновал?! Если бы я с какой-нибудь девкой ворковал, тебе бы понравилось? — Не кричи, — Антон сжал его плечи сильнее. — Успокойся. — Не успокоюсь! — Ромка дёрнулся, но Антон держал крепко. — Отпусти! — Нет, — Антон притянул его к себе, обнял. — Не отпущу. Ромка замер. Стоял, напряжённый, как струна, в его объятиях. — Ты заебал меня, Пятифанов. Со своей ревностью. — Сказал он тихо, почти шёпотом. И вдруг, резко, он снова притянул его к себе и поцеловал. Жёстко, требовательно, не давая опомниться. А потом, не разрывая поцелуя, повалил Ромку на диван, нависая сверху. В момент, когда их губы соприкоснулись во второй раз, всякая неловкость между ними сгорела дотла. Воздух в комнате, казалось, наэлектризовался до предела, став тягучим и горячим. Ромка перестал слышать что-либо, кроме бешеного стука собственного сердца и шума крови в ушах. Его руки, скользнувшие по влажной от пота талии Антона, чувствовали каждый напряженный мускул под разгоряченной кожей. Он гладил его бока, боясь поверить в реальность происходящего, пока его пальцы, словно живущие своей жизнью, не скользнули ниже. Там, под тканью джинсов, он почувствовал ответную, такую же каменную, пульсирующую как и у себя плоть. Это открытие ударило в голову сильнее любой водки, сметая последние остатки стыда и сомнений. Антон, почувствовав это прикосновение, наконец, отпустил контроль. Если раньше в нем боролись желание и страх сделать больно, то теперь желание взяло верх. Он отстранился лишь на мгновение, чтобы рывком стянуть с себя футболку, а затем так же нетерпеливо стащить её через голову Ромы. Обнаженная кожа соприкоснулась, и это было подобно удару тока. Не теряя времени, Антон припал губами к его шее. Это были не те нежные, пробующие поцелуи, что были раньше. Теперь он кусал, втягивал кожу, оставляя влажные дорожки, спускаясь к ключице, а затем и ниже. Его рот нашел сосок Ромы. Язык дразняще обвел его, прежде чем Антон сомкнул губы, втягивая в себя и слегка посасывая. Ромка выгнулся дугой, вцепившись пальцами в волосы Антона. С его губ срывались сдавленные, почти жалобные звуки — скулеж, полный удивления и животного наслаждения. Это было унизительно сладко — чувствовать себя таким беспомощным и желанным одновременно. Когда Антон насытился этой игрой, он выпрямился. В его глазах, потемневших от желания, появился хищный блеск. Голос, охрипший и низкий, прозвучал как приказ, не терпящий возражений: — Снимай всё. Сам. Рома, пылая от стыда, который только подогревал огонь внизу живота, дрожащими пальцами справился со штанами. Он стянул их вместе с бельем, чувствуя себя невероятно уязвимым под этим тяжелым, жадным взглядом. Антон не спеша поднес два пальца к его губам. — Смочи, — выдохнул он, и в этом слове было столько власти, что Рома повиновался, не думая.  Обхватив шершавые подушечки губами, он старательно обработал их языком, глядя Антону прямо в глаза. Это был самый эротичный момент в его жизни — смесь унижения и дикого, порочного возбуждения. Пальцы, мокрые и горячие, коснулись самого сокровенного места. Рома вздрогнул, вцепившись в плечи Антона, когда тот медленно, наблюдая за реакцией, ввел один палец. Было тесно, непривычно и немного больно, но Рома закусил губу, терпя. Антон действовал осторожно, но настойчиво. Вскоре к первому пальцу присоединился второй. Размеренные, аккуратные движения начали растягивать тугую плоть, и когда Антон нашел нужный ритм, Рома вдруг дернулся и издал сдавленный хрип — волна неожиданного, почти ослепляющего удовольствия пронзила тело. Антон довольно хмыкнул, запоминая эту точку, но не задерживаясь на ней. Поняв, что Рома готов, он вытащил пальцы. Учитель снял с себя низ одежды и откинув его, Антон шумно выдохнул. Его член, напряженный до предела, требовал немедленного продолжения. Он коротко плюнул на ладонь, торопливо провел по всей длине и, приставив головку к влажному, растянутому отверстию, резко подал бедра вперед. Рома вскрикнул — скорее от неожиданности и ощущения наполненности, чем от боли. Резкая вспышка дискомфорта заставила его на мгновение замереть, но Антон не дал ему опомниться. Он начал двигаться. Сначала это были глубокие, размашистые толчки — Антон входил почти полностью, позволяя Роме привыкнуть к себе, к своему ритму, к этой пугающей и сладкой тесноте. Он нависал над ним, опираясь на локти, и смотрел, как меняется лицо Ромы: от боли к удивлению, от удивления к мутному, всепоглощающему удовольствию. — Сильнее... — выдохнул Рома, сам не веря, что говорит это. И Антона словно прорвало. Осторожность исчезла, уступив место первобытному инстинкту. Его бедра задвигались быстрее, жестче, вколачиваясь в податливое тело с нарастающей силой. Звуки, которые они издавали — влажные шлепки тел, сбитое дыхание, скулеж и хриплые стоны Ромы — наполнили комнату. Антон ловил ритм, подстраиваясь под каждый всхлип и дрожь партнера. В какой-то момент он сменил угол атаки и понял, что попал в цель, когда Рома выгнулся под ним, закричав в голос, и его ноги, обхватывающие талию Антона, сжались мертвой хваткой. Теперь каждый толчок был направлен в эту сладкую точку. Рома метался по постели, кусая подушку, чтобы не заорать, но сдержать рвущиеся наружу крики было невозможно. Антон, видя это безумство, лишь ускорялся, вбиваясь в него грубо и глубоко. Затем, повинуясь внезапному порыву, Антон вышел из него и резко перевернул Рому на живот. Тот даже не успел возмутиться, только ахнул, уткнувшись лицом в подушку. Антон навалился сверху, прижимая его к кровати своим весом, и вошел снова — сразу, глубоко, до самого основания. Новая поза позволила ему проникать ещё глубже, и Рома застонал от этого ощущения, разрываясь между желанием отползти и податься назад, навстречу каждому толчку. Антон двигался яростно, почти зверино. Он откинул голову назад, чувствуя, как напряжение внизу живота нарастает до критической точки. Его руки впивались в бедра Ромы, наверняка оставляя синяки, но в этот момент никого из них это не волновало. Рома уже не сдерживал стоны — он выл в подушку, сходя с ума от того, как член Антона терзал его изнутри, задевая тот самый заветный бугорок при каждом движении. — Тох... я... я сейчас... — простонал Рома, и его голос был полон отчаяния и мольбы. — Давай, — прохрипел Антон, усиливая натиск и переходя на короткие, резкие, убийственно точные удары. Этого оказалось достаточно. Рома кончил с громким, срывающимся стоном, не касаясь себя, от одной лишь дикой стимуляции изнутри. Его тело содрогнулось в мощной судороге, сжимаясь вокруг члена Антона до спазма. Антон, почувствовав эту пульсирующую тесноту, с рыком сделал ещё несколько глубоких, бешеных толчков и замер, изливаясь в него горячими, мощными волнами, уткнувшись лицом в потную спину Ромы. Несколько мгновений в комнате была слышна лишь их прерывистая одышка и бешеный стук сердец, отдающийся в висках. _________________ Ромка лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как по всему телу разливается приятная, расслабляющая тяжесть. Рядом, прижавшись к его боку, лежал Антон — тёплый, чуть влажный после всего, с растрёпанными светлыми волосами и счастливой улыбкой на губах. — Ты как? — тихо спросил Антон, поворачивая голову и глядя на него. Ромка покосился на него. В полумраке лицо Антона казалось особенно красивым — мягкие черты, блестящие глаза, лёгкий румянец на щеках. — Нормально, — выдохнул Ромка. — Даже больше чем нормально. — Точно? — Точно, — Ромка усмехнулся и придвинулся ближе, утыкаясь носом ему в плечо. — Лежи уже, Белоснежка. Не расспрашивай. Антон рассмеялся тихо, погладил его по голове. — Спи, Пятифанов. Завтра выходной, можно валяться сколько влезет. — Ага, — зевнул Ромка и закрыл глаза. Они лежали так долго. Минут двадцать, может, полчаса — Ромка потерял счёт времени. Дремота то накатывала, то отступала, но уходить совсем не хотелось. Было слишком хорошо.  — Антош, — вдруг сказал Ромка, не открывая глаз. — М? — А мать? Она же волнуется. Я ж сказал, что к Бяше, а сам... ну, ты понял. Антон приподнялся на локте. — Позвони. Телефон в прихожей. Ромка вздохнул, с сожалением выпутываясь из тёплых объятий. Нашарил на полу свою футболку, натянул кое-как и побрёл босиком в прихожую. Телефонная трубка была холодной. Ромка набрал номер, прислушался к гудкам. — Алло? — сонный голос матери. — Мам, это я. — Рома? Ты чего звонишь в такое время? Случилось что? — Да нет, всё норм. Просто... ну, мы с Бяшей проект делаем, допоздна засиделись. Я поэтому раньше не звонил. Мать помолчала. — Ладно, — сказала она наконец. — Только ты это... завтра возвращайся. Я пирожков напеку. Ромка улыбнулся. — Хорошо, мам. Спокойной ночи. — Спокойной, сынок. Он положил трубку и постоял секунду, глядя на телефон. Мать пирожки печёт. Трезвая. В жизни бы не поверил ещё неделю назад. Вернулся в комнату, нырнул под одеяло и сразу прижался к Антону, ища тепло. — Всё в порядке? — спросил Антон, гладя его по спине. — Ага. Сказала, что пирожков напечёт завтра. — Это хорошо, — улыбнулся Антон. Они полежали ещё немного, и вдруг Антон сказал: — Ром, а сходи-ка ты в душ. Ромка замер. — Чего? — В душ, говорю, сходи. Помыться надо. — Не хочу, — Ромка зарылся лицом в подушку. — Мне и тут хорошо. — Рома, — Антон потянул его за плечо. — Надо. Поверь мне лучше.  — Да ну... — Я сказал, иди, — Антон шлёпнул его по голой заднице. — Быстро. А я пока постель поменяю. Ромка заворчал, но послушно встал и поплёлся в ванную. Оттуда вскоре послышался шум воды. Антон улыбнулся, глядя ему вслед, и принялся стягивать простыню. Всё-таки какой же он... свой. Родной уже. _________________ Минут через двадцать из ванной вышел Ромка — чистый, взлохмаченный, в чужом халате, который оказался ему как раз. — Нормально? — спросил он, останавливаясь в дверях. — Иди сюда, — позвал Антон, похлопывая по свежей простыне. Ромка забрался на кровать, улёгся на спину, довольно жмурясь. Антон лёг рядом, придвинулся ближе. — Ну как ты вообще? — спросил он, глядя на Ромку. — Не жалеешь? Ромка посмотрел на него удивлённо. — С чего бы? — Ну, мало ли... первый раз, всё такое. Могло не понравиться. Ромка фыркнул. — Не понравиться? Ты серьёзно? — он повернулся к Антону, посмотрел в глаза. — Было... я даже не знаю, как сказать. Круто. Очень круто. Сначала больно, да. А потом... потом знаешь, как будто искра внутри зажглась. Странное чувство. Но такое... приятное, что слов нет. Антон улыбнулся, погладил его по щеке. — Я рад. Боялся, что сделаю тебе больно. — Ну, сделал, — усмехнулся Ромка. — Но я выжил. И даже готов повторить. — Ох ты ж наглец, — засмеялся Антон и чмокнул его в нос. — Полежи пока. Отдохни. — А ты? — И я рядом полежу. Они лежали, глядя в потолок. За окном уже не падал снег, в комнате было тепло и уютно, и никуда не хотелось уходить. — Антош, — позвал Ромка тихо. — М? — А у тебя... ну, до меня было с кем-то? Антон помолчал. — С девушками было, — ответил он честно. — Но такого, как с тобой — нет. Никогда. Ромка повернул голову, посмотрел на него. — Правда? — Правда. — То есть с парнями вообще ни разу? — Ни разу, — повторил Антон. — Ты первый. Ромка переварил эту информацию, потом вдруг улыбнулся — широко, довольно. — Значит, я у тебя первый мужик? — Можно и так сказать, — усмехнулся Антон. — Круто, — Ромка придвинулся ближе, положил голову ему на плечо.  — А я у тебя первый. И последний. — Обещаешь? — Обещаю. Они замолчали. Им не нужно было больше слов. Всё самое важное уже было сказано.