Разбитый ангел

Чернила на странице впитывались, как кровь в промокашку. Он смотрел на рисунок, и губы его растянулись в улыбке, лишенной тепла, — лишь тонкая щель на бледном лице. Молли Хендерсон. Имя казалось теперь таким легким, почти невесомым, в отличие от того, как тяжело было её тело, когда он волок его к ванной. Он закрыл глаза, позволив памяти нахлынуть снова, свежей и яркой, как только что вспоротое лезвием нёбо. Был дождь. Мелкий, настырный, застилавший фонари туманной дымкой. Он стоял под навесом заброшенной остановки, наблюдая, как она выходит из кафе. Школьная форма, чуть помятая, сумка через плечо. Она смеялась в телефон, и смех этот пронзил тишину улицы — звонкий, живой, раздражающий. Так смеются те, кто не знает цены звуку. Кто не слышал, как хрустит трахея под давлением. Он последовал за ней. Не спеша, его шаги сливались с шумом дождя. Она жила на окраине, в одном из тех кирпичных двухэтажных домиков, где пахло пирогами и безнадежностью. Окно на первом этаже — её комната. Занавески с цветочками. Глупо. Он ждал, пока погаснет свет в родительской спальне. Ждал еще час. Дождь превратился в ливень, барабанящий по крышам, заглушающий все остальные звуки. Идеальный оркестр для его симфонии. Лом, который он нашел в сарае, легко вошел в щель рамы. Старое дерево сдалось с тихим стоном. Он вплыл в комнату, как тень, отрываясь от ночи за спиной. В воздухе пахло дешевым парфюмом, пудрой и молодостью. Отвратительно сладкий запах. Она спала. Закутавшись в одеяло, одна прядь кудрявых каштановых волос на подушке. Он стоял над ней, вдыхая этот сонный мирок, чувствуя, как внутри него что-то расправляет крылья — тяжелые, черные, липкие. Не ангельские. Ничего ангельского. Он был Разбитым Ангелом, тем, кого сбросили в грязь, и теперь он пачкал всех, кто пытался парить. Проснулась она, когда холод лезвия коснулся ее шеи. Глаза, огромные от ужаса, потемнели мгновенно. Он приложил палец к губам. — Тссс, — прошептал он, и в его голосе была странная, почти ласковая интонация. — Не порти музыку. Она попыталась крикнуть, но звук застрял в горле, превратившись в хрип. Он позволил ей встать, позволил ей пятиться к стене, позволил этим секундам страха наполнить комнату, как вино бокал. Это был лучший момент — предвкушение. Когда она понимала, что это конец, но тело все еще боролось, инстинкт цеплялся за призрачный шанс. — Пожалуйста… — выдавила она, слезы потекли по щекам, смешиваясь со слюной. — Я все сделаю… Не надо… Он наклонил голову, изучая ее лицо. Такая чистая пластина для его искусства. — Всё сделаешь? — переспросил он мягко. — Но ты уже всё сделала. Ты родилась. Ты светилась. Это и есть твоя вина. Он ударил ее не лезвием, а кулаком. Коротко, точно, в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из ее легких, она сложилась пополам. Потом — удар в лицо. Хруст хряща был музыкой приглушенной, басовой. Он бил методично, не в ярости, а с холодным, сосредоточенным интересом, наблюдая, как синяки расцветают на ее коже, как губа разрывается, как один глаз заплывает. Ее крики — сначала громкие, потом все более хриплые, сдавленные — были для него ариями. На полу, в ванной комнате с розовой плиткой, он закончил начатое. Колюще-режущие предметы, которые нашел на её же туалетном столике: ножницы для маникюра, вязальная спица, булавки для волос, пилочка для ногтей, розовый канцелярский нож. Каждый предмет находил свое место, вонзаясь в плоть, цепляясь за полиэтиленовую пленку, которой он обматывал еще теплое тело. Он создавал композицию. Превращал жизнь в произведение. В вещь. Последним была длинная спица. Он примерился, глядя в её единственный еще видящий, полный непонимания и агонии глаз. — Это для симметрии, — объяснил он шепотом и медленно, с ощутимым сопротивлением, ввел острие через глазницу в мозг. Тишина, наступившая после её последнего вздоха, была оглушительной. Он сидел на корточках, слушая её. Прислушиваясь к отсутствию звука. Потом достал из кармана портативный магнитофон, нажал «стоп». Кассета тихо щелкнула. Еще один шедевр для его архива. И только потом он снял с её шеи кулон. Золотая арфа. Безделушка. Но в его руке она стала трофеем. Символом того, что он забрал её музыку. Навсегда. Он открыл глаза. Дневник лежал перед ним. Он аккуратно перелистнул страницу с Молли. Дальше были другие. Элли, чьи серьги в виде розовых лебедей он оторвал почти вместе с мочками, пока она билась в предсмертных конвульсиях на полу школьного спортзала. Лили, у которой он забрал часы, остановив их время в тот миг, когда перерезал ей горло скальпелем в университетский библиотеке. Кэти, Бэки, Эмма… Каждая история была тщательно выписана, каждая деталь сохранена. Он писал по-французски. Язык его детства, язык забытых колыбельных и первых обид. Текст выведенный по спирали, с середины до отсутствующих полей — лабиринт, в котором он прятал суть. Эти девушки… Они были разными, но в его глазах — одинаковыми. Сияющими. Уверенными. Нормальными. Они смеялись, мечтали, любили. Они жили так, как он никогда не мог. В их глазах не было той изначальной, фундаментальной трещины, что прошла через всю его душу. Они были цельными. А он — разбитым. Они любили жизнь, радовались каждому прожитому моменту, мечтали, строили планы на будущее. Убивая их, он не просто отнимал жизнь. Он гасил этот назойливый, ослепительный свет. Он восстанавливал справедливость. Если он не мог быть целым, то и мир не мог быть цельным рядом с ним. Он оставлял после себя симметричные, безмолвные композиции — опровержение той хаотичной, шумной жизни, что они вели. И он получал от этого наслаждение, глубокое и всепоглощающее. Не животную радость, а холодное, интеллектуальное удовлетворение художника, завершившего сложную работу. Каждый хрип, каждый хруст, каждый момент осознания в их глазах был штрихом на его холсте. Он коллекционировал эти моменты, как коллекционировал их вещицы. Серьги, часы, браслеты… Каждый трофей в его коробке был запертым внутри криком. Он рисовал их лица, на широких идеально натянутых холстах, не такими никакими они были для других, а такими мёртвыми которыми они были для него. Он знал, что полиция ищет его. Следствие возглавлял тот старый петух, Уитм, и его выпестованный сынок, возможно бы если не карьера в полиции, он бы тоже кого-то убивал, хотя нет кишка тонка. Пусть ищут. Они ищут маньяка, чудовище. Они не ищут художника. Они не поймут мотив, потому что мотив — не месть, не секс, не жажда наживы. Мотив — это превращение. Он превращал живое в искусство, хаос — в порядок, свет — в вечную, благоговейную тишину. Он отправлял заблудшие души туда куда они должны были попасть. И он не собирался останавливаться. Новые кандидатуры уже намечались на полях дневника, их имена обведены вязьми узоров. Кассеты для новых записей лежали аккуратной стопкой. Инструменты ждали своего часа. Он слышал вдалеке сирену. Приближалась. Они нашли его старую квартиру. Пусть. Он уже был далеко. Он оставил им подарок — дневник и коробку с кассетами. Пусть послушают. Пусть попробуют понять ту красоту, что он создавал. Пусть их слабые, нормальные умы сломаются, пытаясь осмыслить его логику. Они должны слышать как прекрасен был голос умирающей девушки, слушать их молитвы, кому они молились? Он закрыл дневник, погладил пальцами потрепанную кожаную обложку. Где-то там, в другом городе, уже зажигались огни в окнах девушек, которые еще не знали, что станут его следующим шедевром. Он улыбнулся снова. Впереди было так много работы. Разбитый Ангел летит дальше, — подумал он, исчезая в ночи, оставив за собой лишь эхо чужих криков и тихий звон золотого кулона на дне кармана. *** Тесса Крейвен сидела в своем кабинете, и тишина вокруг нее была густой, тяжелой, наполненной недавно услышанными звуками. Перед ней на столе лежала картонная коробка. Сверху — стопка аудиокассет в простых пластиковых коробочках. Под ними — толстая тетрадь в кожаном переплете. Ее длинные ногти скелетной формы, выкрашенные в холодный перламутровый оттенок, медленно отстукивали дробь по стеклянной поверхности стола. Ритм был неровным, выдавая внутреннее напряжение, которое она тщательно скрывала за маской профессионального спокойствия. Она только что прослушала одну из записей. Всего три минуты. Этого хватило. Голос девушки, искаженный ужасом и болью, её мольбы, переходящие в клокочущие хрипы, и на фоне этого — тихое, ровное дыхание убийцы. И ещё что-то… легкое, почти мелодичное постукивание. Как будто он отбивал такт. И ещё какие-то слова, похожие на молитву, они молились о пощаде, а о чём молился их мучитель, или кому? Тесса закрыла глаза, делая глубокий вдох. Она составляла профиль в уме, пока слушала. Организованный, интеллектуальный, с глубокой потребностью в контроле и демонстрации превосходства. Хладнокровие, с которым совершалась расправа, говорило об опытном социопате, возможно, с нарциссическими чертами. Но французские тексты на полях, эта спиральная вязь… Здесь была не только жестокость. Здесь был ритуал. Здесь было творчество. Она открыла дневник на первой странице. Рисунок. Тесса не моргнув глазом изучала его, анализируя каждую линию. Насилие было гиперреалистичным, но поза… поза была тщательно выверена, почти театральна. Убийца видел сцену. Он был режиссером. Она знала что они нашли холсты, все девушки которых он убил были нарисованы, одновременно отвратительно, и сознанием художественного дела. Она собрала коробку, дневник и папку со своими первоначальными заметками. Её движения были точными, экономичными. Голубые глаза, обычно ясные, сейчас были похожи на лед над глубокой водой. Пора было идти к другим. К команде, которую собрал Уитм. К людям, чьи психологические портреты уже сложились, основываясь на личных делах, успехи, и знакомство с некоторыми, определяя её стратегию взаимодействия, уровень доверия, возможные точки давления. Джонатан Уитм, начальник. Шестьдесят лет. Самоуверенность, подпитанная деньгами и положением. Будет требовать быстрых результатов, давить авторитетом. К нему — с безупрежной профессиональностью, холодным уважением, но без тени подобострастия. Ему нужно чувствовать контроль. Пусть думает, что он его имеет. Он старой закалки, то есть женщины никто, посмотрим как быстро он поменяет своё мнение. Томас Уитм, сын. До тридцати. Зеркало отца, но с налётом незрелой бравады. Обидчивый, тщеславный. С ним — осторожно, не задевая его эго. Можно использовать его желание доказать себя, направив на рутинную, но важную работу. Толку с него скорее всего будет мало. Легион. Тридцать четыре. «Хороший собутыльник», выпивать с ним в баре интересно, расскажет много жизненных историй, и посмеяться можно. Значит, коммуникабелен, умеет располагать к себе, возможно, обладает неофициальными связями. Ценит простые понятия. Может быть полезен для контактов на улице, для сбора неформальной информации. К нему — прямо, без психологических замысловатостей. Элиан Лоренс. Двадцать пять. «Хороший мальчик». Вероятно, идеалист, добросовестный, возможно, наивный. Чуткий. С ним можно будет работать над тонкой расшифровкой эмоционального подтекста, если потребуется. Но его нужно беречь от самых мрачных деталей, они могут его сломать. Хотя кто знает, а может под идеальным фасадом, прячется нечто темнее. Калеб Картер. Двадцать девять. «Хороший друг». Надёжный, командный игрок, эмоционально устойчивый. Опора. На него можно будет положиться в плане логистики и поддержания рабочей атмосферы в группе. Однажды приходилось вести с ним дело, хорошо сработались. Кассандра Мортон. Двадцать восемь. «Цветочек». Тесса уже присмотрелась к ней. За внешней хрупкостью и аккуратным почерком в тестовых бланках угадывалась цепкая внимательность и внутренняя стойкость. И она знала французский. Это была не просто удача. Это был ключ. Касси станет её ближайшим союзником в расшифровке этого дневника. К ней — с доверием, но без скидок на «цветочность». Она должна будет выдержать тот же натиск ужаса, что и все. Единственная женщина в этом отделе, хотя бы теперь не должно быть так одиноко. Тесса взяла коробку с уликами. Она была тяжелее, чем казалось. Не физически. В ней лежала вся тьма одного разбитого сознания, которое теперь предстояло понять, чтобы остановить. Она вышла из кабинета и направилась по длинному коридору к залу для совещаний. Её каблуки отстукивали чёткий, неумолимый ритм по старому паркетному полу полицейского участ. Впереди была комната, полная разных характеров, амбиций и страхов. И посередине — стол, на который она положит этот дневник и коробку с кассетами. Игра начиналась. И психолог Тесса Крейвен была готова играть свою роль безупречно. Чтобы поймать того, кто называл себя Разбитым Ангелом. Чтобы доказать, что даже в самых тёмных лабиринтах разума можно найти нить, ведущую к свету. Или, по крайней мере, к правосудию. Она приоткрыла дверь в зал. Все уже были там. Все взгляды устремились на неё — начальника Уитма, оценивающий и нетерпеливый; Томаса, слегка высокомерный; Легиона, с любопытством; Элиана, с открытым ожиданием; Калеба, с молчаливой поддержкой; и Кассандры, с тихим, сосредоточенным вниманием. Тесса вошла, поставила коробку на стол. Звонкий стук прозвучал, как выстрел, возвещающий начало. — Господа, — её голос был ровным, низким, без единой ноты трепета. — И мисс Мортон. Перед нами голос и мысли того, кого мы ищем. Давайте познакомимся с ним поближе. *** Зал для совещаний пах старой бумагой, дешевым кофе и напряжением. Тесса Крейвен поставила коробку на полированный стол. Шесть пар глаз застыли на ней. Её собственные ногти, длинные и острые, легонько постукивали по картонной крышке — методичный стук метронома, отсчитывающего секунды до начала кошмара. «Господа. И мисс Мортон». Взгляд её скользнул по лицам. Джонатан Уитм восседал во главе стола, его седая голова была слегка откинута назад, поза кричала: «Я здесь главный». Его сын Томас сидел рядом, развалившись, одна рука небрежно перебирала кончики волос до середины шеи. Он поймал взгляд Тессы и позволил губам растянуться в самоуверенной, предполагающей взаимность улыбке. Тесса отвела глаза, как от ничего не значащей детали интерьера, слишком самодовольным он ей показался, определённо не в её вкусе. Калеб Картер сидел напротив, его тёмный, спокойный взгляд встретился с её — мгновенная, без слов, передача поддержки. Легион, прислонившись к стене у окна, доставал пачку сигарет, потом, поймав холодный взгляд Уитма-старшего, с театральным вздохом убрал её обратно. Элиан Лоренс сидел прямо, руки сложены на столе, его молодое лицо было собрано и серьезно. Он готовился к работе, а не к показухе, собираю всю волю в кулак, понимаю что принесла психолог нечто не особо приятное. Кассандра Мортон заняла место у проектора, её изящные пальцы перебирали чистые листы бумаги. Внешне «цветочек», но Тесса заметила, как её голубые глаза оценивающе скользнули по Томасу, когда тот начал свою немую пантомиму. Амбициозная. Уверенная. Иррациональная. Её характер был сложным, но сейчас нужен был именно такой — не сломающийся при первом же порыве ледяного ветра из прошлого убийцы. — Перед нами, — голос Тессы рассекал тишину, — голос и мысли того, кого мы ищем. Давайте познакомимся с ним поближе. Она открыла коробку. Сначала достала стопку кассет. Простые, ничем не примечательные. Положила их на стол с тихим стуком. Потом извлекла сам дневник. Кожаная обложка была потертой, углы стерты. — Вот основной ключ. Его личный дневник, который он вёл с момента первого убийства. И аудиозаписи. Каждая кассета — это… процесс. От начала и до конца. Они отображают всё что происходило на протяжении каждого из убийств. Томас присвистнул, глупо и неуместно. Джонатан бросил на него раздражённый взгляд. — Так давайте уже послушаем этого уродца, — проворчал Уитм-старший, постукивая пальцами по столу. — Хватит тянуть кота за причинные места. Тесса не спешила. Её взгляд упал на Кассандру. — Мисс Мортон, вы готовы делать пометки? Особое внимание на любые фоновые звуки, помимо очевидного. Касси кивнула, взяв ручку. Её поза была собранной, в глазах — не любопытство, а холодная концентрация. — И конечно же, дневник, — продолжила Тесса, открывая его на первой странице, и клацнув в пультом лежащем рядом с ней, вывела отсканированные страницы на экран. В зале на секунду воцарилась тишина, пока все впивались взглядом в детализированный, чудовищный рисунок. Кто-то подавил резкий вдох. Элиан отвернулся, сделав глубокий вдох, его рациональность впервые наткнулась на нечто, что сложно было уложить в логические рамки. — Рисунок выполнен с анатомической точностью, но композиция театральна. Он видит это как сцену, в самом извращённом понимании сцены. Как произведение, — голос Тессы был клинически спокоен. — Текст… написан по спирали, с середины листа до его полей. На французском. Джонатан нахмурился. — На каком? Отлично. Значит, нужен переводчик. Легион, к утру найми кого-нибудь. Легион открыл было рот, чтобы ответить, но его опередила Тесса. — Это не потребуется, — её тон был ровным, но окончательным. Она перевела взгляд на Кассандру. — Касси, у тебя, походу, тот самый разборчивый почерк, основываясь на твоих тестах. Да и кто-нибудь здесь знает французский? По гробовой тишине не могу определить, или кто-то обладает талантом овладеть французским за 15 минут. Она окинула зал ледяным взглядом. Томас ехидно ухмыльнулся, но промолчал, ещё бы идиота кусок, пошутил бы, что-то,что он потратит эти 15 минут на что-то другое. Легион развёл руками, типа ну я и не выделывался. Калеб отрицательно покачал головой. Элиан, казалось, был погружен в свои мысли, не стоит трогать мужчину с тонкой душевной организацией. — Вот именно, — заключила Тесса. — Мне не нужен наемный переводчик, который сломается после первой же страницы или начнет трактовать текст через призму своего испуга. Мне нужен человек из команды. Который понимает контекст, чувствует подтекст и чей почерк можно разобрать. И глядя на ваш отвратительный мужской почерк, — её взгляд на долю секунды задержался на каракулях в блокноте Томаса, — Касси будет лучше. Мы займемся дневником вдвоём. Остальным — своя работа. Джонатан Уитм покраснел от раздражения. Его авторитет был проигнорирован, решение принято без него. — Мисс Крейвен, я считаю… — Вы считаете, что нужно действовать быстро и эффективно, — парировала Тесса, не повышая голоса. — Я с вами полностью согласна. Расшифровка дневника — дело тонкое и психологически разрушительное. Двое — оптимальное количество. Один утонет, толпа начнет спорить о смыслах. Мы с Мортон будем переводить, выносить ключевые моменты на общую доску, а вы все будете работать с уликами, с местами преступлений, с потенциальными свидетелями. Это командная работа, мистер Уитм. Каждый на своём месте. Она сказала это так, словно делала ему одолжение, признавая его главенство в «большой» картине. Он замер, оценивая. Сопротивляться означало выглядеть глупо в глазах команды, которая уже видела логику в словах психолога. Он фыркнул, отводя взгляд — молчаливое согласие. Ведь сказать ему было нечего, это "мадам", уже сказала всё за него. — А теперь, — Тесса взяла одну из кассет. Её пальцы не дрожали. — Послушаем один фрагмент. Чтобы все поняли, с кем имеем дело. Предупреждаю: это тяжело. Не стесняйтесь выйти, если почувствуете необходимость. Она вставила кассету в магнитофон, стоявший на столе. Палец нажал на кнопку. Сначала были шумы: скрип, шорох ткани, приглушенный удар. Потом — тихий, прерывистый плач девушки. Сдавленные всхлипы, полные такого животного, первобытного ужаса, что у Калеба резко сдвинулись брови, а Элиан замер, уставившись в стол. Легион перестал улыбаться, его лицо стало каменным. Затем голос. Мужской. Спокойный, низкий, почти ласковый. Он говорил по-французски. «Ne gâche pas la musique… Ne pleure pas si fort. C’est une transformation, tu comprends? De la lumière… en éternité silencieuse.» «Не порти музыку… Не плачь так громко. Это преображение, понимаешь? Света… в вечную тишину.» Потом — крик. Нечеловеческий, разрывающий, полный невыносимой боли. Крик, который обрывался, переходя в булькающий, захлебывающийся хрип. На фоне — тот же спокойный мужской голос, что-то напевающий себе под нос. Старая, знакомая удивительная спокойная, колыбельная. Fais dodo, Colas mon p'tit frère, Fais dodo, t'auras du lolo. Maman est en haut, qui fait des gâteaux, Papa est en bas, qui fait du chocolat. Fais dodo, Colas mon p'tit frère, Fais dodo, t'auras du lolo. Томас побледнел. Его бравада испарилась, оставив на лице маску тошнотворного испуга. Он резко отодвинул стул, вскочил и почти выбежал из зала, прикрывая рот рукой. Джонатан бросил ему вслед взгляд, полный презрения, но и его собственные пальцы судорожно сжали край стола, костяшки побелели. Кассандра не отрывала ручку от бумаги, записывая свои ощущения, но её рука дрожала. Калеб закрыл глаза, губы его беззвучно шевелились в молитве. Легион смотрел в окно, тяжело дыша, будто воздух в комнате стал ядовитым. Элиан был бледен, но не двигался, его рациональный ум отчаянно пытался анализировать звук, отстраниться, но это не работало. Тесса наблюдала за всеми, сохраняя каменное спокойствие. Она видела, как трещина страха проходит по каждому. Это было необходимо. Они должны были понять масштаб. Не через слова, а через звук. Через этот леденящий контраст между агонией и спокойствием. Её палец снова нажал на кнопку, и в зале воцарилась оглушительная, давящая тишина. Она длилась почти минуту. — Достаточно, — наконец сказала Тесса. Её голос прозвучал громче, чем она ожидала в этой тишине. — Теперь вы слышали его. Это не просто убийца. Это режиссёр. Для него это эстетический акт. Он получает удовольствие не от боли как таковой, а от процесса превращения живого в неживое, от контроля над самым базовым — жизнью и смертью. Он называет себя «Разбитым Ангелом». Его мотив — экзистенциальная зависть к целостности, к «свету», который он видит в своих жертвах, и желание погасить его, превратив в «вечную тишину» своего творения. Она подошла к доске и взяла маркер. — Работа начинается сейчас. Касси, со мной. Мы берём дневник и идём в мой кабинет. Мы будем переводить его страницу за страницей, выписывать ключевые моменты, символы, возможные указания на личность или следующую цель. Всё, что найдём, будет появляться здесь. Она написала на доске крупными буквами: «РАЗБИТЫЙ АНГЕЛ». Потом ниже: Мотив: «Преображение Света в Тишину». — Мистер Уитм, — она повернулась к начальнику. — Вам и вашему сыну, когда он вернётся, — её тон был слегка язвительным, — нужно пересмотреть все дела с мест преступлений, обращая внимание на любые следы ритуальности, на расположение предметов. Он оставляет сцены. Ищите репетиции. Возможно, у него было место, где он отрабатывал позы, композиции. Она говорила словно она была здесь начальником, но он бы не стал с ней спорить, слишком сильный комп стоит у него в горле. — Легион, — её взгляд перешёл на него. — Твои связи. Узнай, не появлялись ли в последнее время в подпольных кругах, среди коллекционеров «странного», слухи об аудиозаписях или «живых картинах». Или о человеке, увлеченном французской поэзией и анатомией. — Калеб, Элиан, — она посмотрела на них. — Вы работаете в паре. Анализируйте биографии жертв. Ищите не очевидные связи — они могут быть не социальными, а символическими. Школы, хобби, маршруты — всё, что могло сделать их «сияющими» в его глазах. И сверьтесь со свежими заявлениями о пропавших. Он не остановится. У нас есть лишь тот крошечный шанс, что в дневнике есть намёк на следующую жертву. Все молча кивали, уже поглощённые своими задачами, отвлечённые от шока конкретикой действий. Тесса собрала дневник и кассеты обратно в коробку. Кассандра уже ждала её у двери, блокнот и пачка чистых листов в руках. — И помните, — сказала Тесса, оборачиваясь на пороге. Её голубые глаза обвели зал. — Он считает себя умнее всех. Он оставил нам этот дневник, возможно, намеренно. Как вызов. Он играет. Наша задача — не играть по его правилам, а поменять игру. Начнём. Она вышла, и за ней, как тень, последовала Кассандра. Дверь закрылась, оставив остальных в зале, наполненном призраками чужих криков и тяжёлым осознанием того, какая тварь разгуливает на свободе. *** Кабинет Тессы был другим миром: стерильно чистым, прохладным, с мягким светом настольной лампы. Она поставила коробку на свой стол и жестом пригласила Кассандру сесть напротив. — Ты готова к этому? — спросила Тесса прямо, глядя на девушку. Её тон был не материнским, а профессиональным. — Там… многое. Не только жестокость. Там его философия. Его оправдания. Это может быть заразным. И возможно какие-то неприятные детали, не каждый сможет это выдержать. Кассандра встретила её взгляд. В её голубых глазах не было и тени «цветочка». Там горел холодный, амбициозный огонь. — Я справлюсь. Я хочу его найти больше, чем боюсь того, что прочитаю. — Хорошо, — кивнула Тесса. Она достала дневник и положила между ними. — Начнём с первой страницы после рисунка. Текст по спирали. Я читаю вслух, перевожу на ходу, ты ведь меня поймёшь, основные моменты выписываем на доску. Я буду строить профиль, искать паттерны, параллельно этому. Тесса надела тонкие перчатки, чтобы не оставлять отпечатков, и осторожно открыла дневник. Почерк Кассандры в блокноте был действительно идеально разборчивым. Она наклонилась над страницей, всматриваясь в причудливые, изящные буквы. «Première lumière éteinte…» — прошептала. — «Первая погашенная свеча…» Она перевела взгляд на Кассандру, потом продолжила, её голос стал твёрже, перевод шёл почти синхронно с чтением. «Её звали Молли. Она смеялась. Её смех был острым лезвием, которое резало тишину моего мира. Она не знала, что тишина — это священное пространство. Её нужно заслужить. Её нужно создать… Я подарил ей тишину. Вечную. Я взял её суету, её будущее, её глупые мечты об университете и любви… и запечатал в полиэтилен и металл. Теперь она совершенна. Теперь она часть моего искусства, я принёс её ему в жертву, он будет благосклонен. Её кулон… арфа. Инструмент для музыки, которую она больше не сможет играть. Ирония так сладка, что щиплет губы…» Тесса записывала быстро, её собственные заметки ложились рядом с переводом Кассандры. — Обрати внимание на лексику, — сказала она, не отрываясь от блокнота. — «Священное пространство», «искусство», «совершенство», «ирония». Он эстетизирует насилие. У него комплекс творца. Бог из хаоса смерти. Кассандра кивнула, переворачивая страницу. Следующий рисунок. Элли Брукс. Текст был написан уже не только по спирали, но и переплетался с изображением, как лианы. «Вторая… болельщица. Её энергия была такой… шумной. Кричащей. Я превратил её крики в хрип, а затем в тишину. Её серьги… лебеди. Лебединая песня. Прекрасная метафора, не правда ли? Она её не оценила, почему-то она была грустной, ведь она теперь с ним, как здесь можно грустить?» Они погрузились в работу. Часы пролетали незаметно. Тесса переводила, её голос иногда срывался на особо жестоких или откровенно безумных пассажах, но она брала себя в руки, делала глоток воды и продолжала. Кассандра не только записывала, но и направляла, задавала вопросы. — Он всегда пишет о них в момент до и после. В момент «преображения». Ищи упоминания о местах, где он их выслеживал. О том, что его раздражало в них конкретно. — Здесь, — Кассандра провела пальцем по строке. — Про Лили Харрис: «Она тихо переставляла книги в библиотеке, думала, что наводит порядок. Но настоящий порядок — это отсутствие движения. Отсутствие звука. Я навёл порядок в ней…» — Библиотека… Возможно, он наблюдал за ней там. У него должно быть место, откуда он следил. Удобное, скрытое. Они выписывали на отдельный лист все «трофеи», отмечая их описание. Золотая арфа, розовые лебеди, кожаные часы, браслет с лилией… — Это не просто сувениры, — проговорила Тесса, глядя на список. — Это символы. Он обезвреживает их индивидуальность, превращая в элементы своей коллекции. Арфа — музыка, которую он заставил умолкнуть. Лебедь — песня. Часы — остановленное время. Лилия… возможно, невинность? Нужно копнуть в символике. Они дошли до описания убийства Эммы Фостер, виолончелистки. Текст здесь был особенно поэтичным и одновременно жестоким. «…её пальцы, такие умелые на струнах, так беспомощно цеплялись за воздух. Я оборвал последнюю струну её симфонии… Её браслет… веточки. Напоминает мне о саде в доме моей бабушки. Там тоже была тишина. Но не такая… полная. Она выглядела как Афина сошедшая с Олимпа и больше никогда туда не взойдёт,» Тесса замерла. — Сад бабушки. Французский. Повторяющаяся тема тишины из детства. Это ключ. Касси, ищи везде отсылки к детству, к семье, особенно к женским фигурам. Бабушка, мать… Они проработали несколько часов, заполнив уже целую доску в кабинете связями, символами, предположениями. На столе перед ними лежали переписанные и переведённые страницы — ужас, систематизированный в рабочий материал. В какой-то момент Кассандра откинулась на спинку стула, проводя рукой по лицу. — Он… он действительно верит, что делает что-то прекрасное. Он не лжёт в дневнике. Он искренен в своем безумии. Он верит что убивая, преподносит их кому-то, не знаю своему извращённому богу, или дьяволу? — Самые опасные безумцы — именно те, кто выстраивает вокруг своего безумия стройную, логичную для них систему, — ответила Тесса, вставая и подходя к доске. Она нарисовала круг и в центре написала: «Тишина = Совершенство = Контроль». — Его мир разбит как он сам — «Разбитый Ангел». Хаотичен. Шумен. Он не может его контролировать. Но он может контролировать смерть. Может создавать маленькие островки совершенной, контролируемой им тишины — эти убийства. Каждая жертва — это попытка собрать разбитый мир воедино через уничтожение того, что, как он считает, его разбило — «света», «целостности» других. В дверь постучали. Вошёл Калеб. Он выглядел уставшим, но собранным. — Есть кое-что по биографиям, — сказал он. — Никаких явных пересечений. Разные районы, социальные слои, увлечения. Но Элиан заметил одну деталь. Все они в течение последнего года перед смертью получали какие-то награды, признания. Молли — премия за эссе, Элли — грамота за спортивные достижения, Лили — благодарность от библиотеки, Кэти — статья в газете о волонтёрстве, Бэки — победа в дебатах, Эмма — сольный концерт. Их «сияние» было публичным. Их заметили. Тесса обменялась взглядом с Кассандрой. — Это оно, — уверенно сказала психолог. — Он выбирает тех, кого «осветили». Кого признали целостными, успешными, заметными. Его зависть имеет конкретную мишень. Он охотится не за просто девушками, а за локальными «звёздочками». Проверьте местные газеты, школьные доски объявлений, соцсети на предмет недавно отмеченных девушек 16-20 лет. Особенно в творческих или социальных сферах. Это может быть его путеводная нить. Ищите кого-то в его типаже, весёлые, любимое обществом, и брюнетки, кудрявые. Калеб кивнул и вышел, чтобы передать информацию другим. Тесса повернулась к Кассандре. — Мы сделали больше, чем я ожидала за первый день. Теперь нужно структурировать всё это для общего брифинга завтра. И продолжить перевод. Он ещё не закончил. В конце дневника, перед тем как бросить его, он что-то писал. Нам нужно до этого дойти. За окном уже сгущались сумерки. В кабинете, освещённом лампой, две женщины — психолог с ледяным умом и амбициозная переводчица с железной волной — продолжали разматывать клубок безумия, строча на листах, заполняя доску, шаг за шагом приближаясь к пониманию того, кто называл себя Разбитым Ангелом. Где-то там, в городе, он, возможно, уже выбирал следующую «свечу», которую собирался погасить. И теперь у них появился шанс опередить его. Маленький, хрупкий, но шанс. Они постараются его не упустить....