Protective Custody

Аварийный протокол Ты смотришь на него так, будто он сошел с ума, и, честно говоря, так оно и есть. Самый разыскиваемый преступник в базе данных Ассоциации охотников спокойно разгуливает по месту преступления, как будто идет за продуктами, а ты слишком измотана, чтобы как следует испугаться. — Ты что, совсем с ума сошел? — слова срываются с губ прежде, чем ты успеваешь их остановить. Твой голос хрипит, но становится громче от полного неверия. — Повсюду охотники. Эксперты по осмотру места преступления. Весь квартал кишит сотрудниками Ассоциации, а ты просто… — ты яростно жестикулируешь, указывая на него, на хаос позади него, на саму дерзость его существования. — Что с тобой не так? Он останавливается прямо перед тобой, так близко, что тебе приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Его красные глаза с клинической точностью скользят по тебе, оценивая босые ноги, порванное платье, то, как ты слегка покачиваешься, несмотря на все попытки стоять прямо. Его челюсть едва заметно дергается, когда он задерживает взгляд на кровавой полосе на твоей щеке. — Мы знакомы? — спрашивает он с безупречным, сводящим с ума спокойствием. Ты моргаешь. — Что? — Я просто приехал за своей девушкой, — он лезет в карман куртки и достает что-то похожее на вполне настоящее удостоверение личности. — Скай. Продавец фруктов, — уголок его рта приподнимается. — Насколько я слышал, у нее был тяжелый вечер. — Сайлус… — Боюсь, ты меня с кем-то перепутала, милая. Дерзость. Абсолютная, ничем не сдерживаемая дерзость этого человека. Тебе хочется его задушить, но в то же время — да поможет Бог — ты, сама того не желая, впечатлена. А потом твой мозг, работающий на остатках адреналина, решает, что это идеальный момент, чтобы обратить внимание на то, во что ты одета. Платье. Он видит тебя в этом платье. Несмотря ни на что, твое лицо пылает, и ты с трудом сдерживаешься, чтобы не обхватить себя руками. Оно все равно испорчено. Порвано, испачкано кровью, и, скорее всего, его уже не спасти. Роскошная ткань, в которой ты чувствовала себя такой элегантной всего несколько часов назад, теперь висит клочьями, и, конечно, именно такой он ее видит. Такой он видит тебя. — О боже, платье… — слова срываются с губ, прежде чем ты успеваешь их остановить. Выражение его лица меняется, в алых глазах мелькает что-то теплое, когда он смотрит на испорченный наряд. Когда он говорит, в его голосе слышится знакомое мрачное веселье. — Какая жалость, — его взгляд медленно скользит с порванной ткани обратно к твоему лицу. — Это платье заслуживало лучшего вечера — и лучшей компании. Не успеваешь ты и слова сказать, как он ловко стягивает с себя темную куртку. Ткань окутывает твои плечи, словно щит, согретый теплом его тела, и от нее исходит знакомый аромат дорогого одеколона и чего-то еще, присущего только ему. Ты хочешь возразить, но облегчение от того, что ты укрыта, затмевает твою гордость. — Нам пора идти, — просто говорит он, положив руку тебе на локоть. — Я не могу просто… — начинаешь ты возражать, потому что это безумие, потому что ты охотник, а он — преступник, которого разыскивают, и, наверное, есть с полсотни вариантов, как все может пойти наперекосяк. — У меня нет телефона. Сумки. Ключей. Я не могу просто исчезнуть с каким-то случайным человеком без… — Котёнок, — его голос мягко, но настойчиво прерывает твои сумбурные мысли. — Посмотри на себя. Ты неохотно подчиняешься. Босые ноги на холодном асфальте. Кровь на руках и лице. Твои любимые туфли, которые ты так любила, теперь безнадежно испорчены. Платье, от которого остались одни лохмотья. Его пиджак висит на тебе, как на ребенке, играющем в переодевания. — Ты не в том состоянии, чтобы стоять здесь и спорить о семантике, — в его тоне есть что-то такое, от чего у тебя сдавливает грудь. Он обхватывает твой локоть, чтобы поддержать. — Кто-нибудь увидит нас вместе, — шепчешь ты, но уже прижимаешься к нему, потому что ноги снова начинают дрожать и ты не уверена, что сможешь долго продержаться в положении стоя. — Тогда тебе повезло, — говорит он, с привычной легкостью направляя к выходу, — что у меня такое незапоминающееся лицо. Ты позволяешь ему перевести тебя через дорогу, но после трех шагов по холодному тротуару ты начинаешь хромать так сильно, что он останавливается. Адреналин, который помог тебе выстоять в драке, который позволил тебе, не раздумывая, сбросить туфли на каблуках, который заставлял тебя двигаться, когда ты уже должна была рухнуть без сил, — теперь исчез. Полностью. Ты даже не заметила, как ударилась об это при выходе. А без него каждая травма дает о себе знать с жестокой ясностью. Твои ноги — это ад. Каждый шаг пронзает лодыжки острой, жгучей болью. Холодный бетон режет кожу, как стекло, натертую до мозолей каблуками, которые ты носила слишком долго, и рассеченную в местах, которые ты даже не можешь определить. Правая лодыжка слегка подворачивается на неровном асфальте, и ты не можешь сдержать стон от боли — наверняка растяжение, скорее всего, во время драки, но, черт возьми, ты не помнишь, когда это было. Лекарство, которое дала фельдшер, помогает — слава богу. Ты чувствуешь, как оно притупляет самые острые ощущения, но этого недостаточно. Оно не избавит тебя от режущей боли в ребрах при каждом вдохе, от пульсации в голове и уж точно не избавит от ощущения чего-то влажного и теплого между пальцами ног — это точно кровь из порезов, о которых ты не помнишь. «Последствия», — вяло думаешь ты. Карма, может, и стерва, но вот Последствия? Она — ледяная стерва. Оказывается, игнорирование прямых приказов и драка с кучкой странников в вечерних нарядах имеют свою цену, и твое тело предъявляет счет с процентами. — Хватит, — говорит он и, прежде чем ты успеваешь спросить, что он имеет в виду, подхватывает тебя на руки, словно ты ничего не весишь. — Отпусти меня! — вырывается у тебя, и ты инстинктивно хватаешься за его плечи, чтобы не упасть, но при этом сердито смотришь на него. — Я могу идти сама! — Нет, не можешь, — его тон звучит как приказ, пока он идет к машине, совершенно не обращая внимания на твои попытки вырваться. — Ты едва держишься на ногах, котенок. А теперь перестань сопротивляться. — Это нелепо, я вполне способна… — Тащиться по улице вся в крови? Да, я заметил. Тебе хочется возразить, но, честно говоря, когда тебя несут на руках, это кажется раем по сравнению с тем, как ты передвигаешься на своих измученных ногах. И в этом есть что-то до боли знакомое — сколько раз он в прямом и переносном смысле подхватывал тебя на руки? Это его стандартное решение любой проблемы, связанной с твоей подвижностью. Дверь машины открывается раньше, чем ты успеваешь до нее дотянуться, и появляется Люк. Увидев, в каком ты состоянии, он замирает. — Черт возьми, мисс Хантер, что с вами случилось? — обычная легкость в его голосе сменяется чем-то более резким. Затем, поймав взгляд Сайлуса, он быстро поправляется: — Я имею в виду, с вами все в порядке? Сайлус усаживает тебя на заднее сиденье и сам садится рядом, захлопывая за собой дверь. Ты оказываешься зажатой между роскошной кожей и его массивным телом, а Люк оборачивается с водительского сиденья, чтобы взглянуть на тебя. — Босс, — тихо говорит он, и по его тону понятно, что все хуже, чем они ожидали. — Может, стоит позвонить… — Да. Пусть он встретит нас у дома, — перебивает его Сайлус, уже протягивая руку, чтобы с профессиональной точностью проверить пульс на вашем запястье. — Поехали. По обычному маршруту. — Понял, босс. — Люк возвращается к рулю, а Киран оборачивается с пассажирского сиденья и уже набирает номер. — Доктор Адебайо? Да, это Киран. Нам нужно, чтобы вы как можно скорее приехали домой. Нет, не к боссу, а к мисс Хантер. Она… — его голос затихает, когда он оглядывается на вас. — Она сильно пострадала. Разумеется, у них есть дежурный врач. Разумеется, они предусмотрели именно такой сценарий. И разумеется, у Сайлуса есть знакомый врач, который не задает вопросов о ночных вызовах на дом в Зоне N109. Твой измученный мозг пытается осмыслить происходящее сквозь пелену боли. Сайлус исцеляется. Ты видела, как затягиваются раны, как исчезают травмы, словно их и не было. Ему не нужны врачи. По крайней мере, для себя. А значит, кто бы это ни был, кому он доверяет настолько, чтобы позвонить, когда не может справиться сам… этот человек видел его уязвимым. Тот, кто видел, как он был сломлен настолько, что даже его тело не могло восстановиться. От таких мыслей голова идет кругом, а может, это просто последствия сотрясения мозга. Скорее всего, сотрясение. Да, точно сотрясение, и тебе бы хотелось, чтобы оно поскорее прошло. Киран заканчивает разговор и убирает телефон в карман, и тут до тебя наконец доходит, что происходит. Знакомый маршрут, о котором говорил Люк. Дом. Его дом. — Подожди, — ты пытаешься сесть прямее, не обращая внимания на то, как протестует все твое тело. — Ты везешь меня в зону N109. — Да, — Сайлус даже не смотрит на тебя, продолжая с раздражающим спокойствием следить за твоим пульсом. — Мне нужно домой. В мою квартиру… — Домой? — его голос обманчиво мягок, но в нем чувствуется сталь. Наконец он поднимает взгляд от твоего запястья и смотрит тебе прямо в глаза. — И что ты собираешься делать? — он слегка наклоняет голову, как хищники, оценивающие добычу. — Сидеть в одиночестве с сотрясением мозга и возможным внутренним кровотечением? — Я что-нибудь придумаю. Отдохну, приложу лед, может, закажу продукты… — Котенок, — единственное слово прерывает твой протест, когда он крепче сжимает твое запястье. Его глаза сужаются. — Ты потрясена. Ранена. Едва держишься на ногах, — каждое слово падает камнем. — И ты хочешь, чтобы я подвез тебя до твоей пустой квартиры. Без возможности позвать на помощь, когда ты упадешь в обморок. Он приподнимает бровь, словно ему действительно интересно, как она собирается выкрутиться. В воздухе повисло слово «когда», а не «если». Его хватка на твоем запястье ослабевает, а взгляд становится пренебрежительным. — После сегодняшней впечатляющей демонстрации рассудительности, милая, ты не вправе принимать такие решения. Эти слова ранят, потому что они правдивы, но это не мешает вам возмущаться. — Я — охотница. В опасности были мирные жители — я не могла просто уйти. Мой долг — защищать людей. — Твой долг, — голос Сайлуса звучит равнодушно, выражение его лица становится жестким. — Скажи мне, котенок, разве ты должна была в одиночку развлекаться с несколькими странниками? — его голос становится тише, в нем появляются бархатистые нотки, от которых по спине бегут мурашки. — Без оружия, — пауза, взвешенная. — Игнорируя прямые приказы отступать? — Я не могла просто бросить этих людей — и я была не совсем безоружна. У меня было запасное оружие. — Ты могла бы укрепить периметр и дождаться подкрепления, — перебивает он тебя, его голос не повышается, но почему-то становится более напряженным. — Но ты ведь так не поступила, верно? Люк ерзает на водительском сиденье, явно сосредоточившись на дороге. Киран вдруг замечает что-то интересное за окном со стороны пассажира. Его рука перемещается с твоего запястья на челюсть, заставляя тебя посмотреть ему в глаза. — Ты не можешь прикрываться профессиональным долгом, когда твои решения были далеки от профессиональных, — его хватка слегка усиливается. — Ты поедешь со мной домой. Ты обратишься к врачу. И ты позволишь кому-то, у кого есть хоть какое-то чувство самосохранения, позаботиться о том, чтобы ты осталась жива. Ты вдруг сникаешь и обессиленно откидываешься на кожаное сиденье. Потому что он прав, и ты ненавидишь его за это, но слишком устала, чтобы продолжать спор. Его хватка ослабевает, большой палец скользит по твоей скуле. — Куда еще ты собиралась пойти, котенок? У тебя нет ответа. А может, и есть, но слова больше не приходят на ум. Не приходят, когда агония пульсирует в каждой клеточке твоего тела, требуя внимания. Не приходят, когда ты чувствуешь, как мысли ускользают, как песок сквозь пальцы. Поездка в Зону N109 превращается в череду мучений и обрывков воспоминаний. Ты то теряешь сознание, то оно вспыхивает, как умирающий огонек, и каждый раз, когда Сайлус возвращает тебя к жизни, его голос звучит все настойчивее. — Котёнок. Оставайся со мной, — он обхватывает твоё лицо ладонью, прижимая большой палец к скуле. — Открой глаза. Ты пытаешься, но веки кажутся невероятно тяжелыми. Теперь все болит — глубокая, ноющая боль, которую не унять даже обезболивающим. Дыхание стало поверхностным и учащенным, каждый вдох обжигал ребра. Дрожь не прекращается, хотя кажется, что кожа вот-вот загорится. Ты не помнишь, когда тебе перестало быть холодно и стало жарко, но ледяная вода в аквариуме, кажется, была здесь всего несколько часов назад, и твое тело не может решить, какая температура ему нужна. — Люк, — голос Сайлуса, резкий и командный, пробивается сквозь туман. — Быстрее. — Босс, если я поеду еще быстрее… — Делай что хочешь. Дрожь в руках распространилась по всему телу, тебя трясет так сильно, что ты не можешь это контролировать. Тебе холодно, очень холодно, но в то же время ты весь горишь. Мир вокруг тебя катится под откос. — Как тебя зовут? — спрашивает Сайлус, и тебе требуется несколько секунд, чтобы осмыслить вопрос. — Я… что? — слово звучит невнятно. — Как тебя зовут, котенок? Скажи мне свое имя. Ты пытаешься ответить, но слова путаются. Все кажется таким далеким, словно ты тонешь под водой. Его лицо то появляется в фокусе, то исчезает. — Черт, — тихое, но злобное ругательство. — Киран, позвони еще раз врачу. Скажи, чтобы был готов немедленно приехать. Звучит плохо. Наверное, вам стоит об этом беспокоиться, но думать становится все труднее. — Эй, — снова голос Сайлуса, на этот раз более настойчивый. Его рука сжимает твое запястье. — Не засыпай, котенок. Посмотри на меня. Но тьма так манит, она намного проще, чем боль, которая разъедает тебя изнутри. Ты позволяешь себе плыть по течению. — Нет, — резко, властно. Легкое жжение на щеке — он что, дал тебе пощечину? — Ты не имеешь права так поступать. Не сейчас. — Я устала, — бормочешь ты, едва ворочая языком. — Я знаю. Мы почти на месте. Время дробится на части. Ты смутно осознаешь, что машина остановилась, слышишь голоса — настойчивые, встревоженные. Сильные руки поднимают тебя и несут. Ты чувствуешь тепло и знакомый запах его комнаты, но все это кажется далеким, приглушенным. Кто-то усаживает тебя на край кровати, и ты тут же пытаешься лечь, но чьи-то руки удерживают в вертикальном положении. — Доктор здесь, — говорит голос. Киран? Люк? Уже не разобрать. Ты киваешь или тебе кажется, что киваешь, но ты не уверена, что твоя голова действительно двигается. Тьма снова манит тебя, настойчиво и ласково. — Доктор, — бормочешь ты, и это слово всплывает в тумане твоего сознания. Доктор — это… медицинский осмотр. Медицинский осмотр — это… Твои руки шарят по спине в поисках молнии на платье. Пальцы не слушаются, они неуклюжие и трясутся, но ты должна быть готова. Должна помочь. Молния заедает, не расстегивается. Ты тянешь сильнее, несмотря на боль в ребрах. Молния внезапно поддается, и ты чувствуешь, как ткань расходится, обнажая спину. — БОСС! — голос Люка срывается от страха. — Босс, она… — слова Кирана резко оборвались. Ты слышишь, как двое людей крутятся на месте так быстро, что их ноги скребут по полу, а затем Сайлус резко выдыхает и оборачивается к тебе. В комнате стоит оглушительная тишина. Ты смутно осознаешь, что что-то не так, но не можешь понять, что именно. Платье сползло с тебя, куртка Сайлуса валяется на полу, ткань разошлась, обнажив компрессионную повязку и огромные синяки, которые распространяются выше и ниже нее, словно на гротескном холсте. Одна сторона платья сползла с плеча, обнажив грудь. — О боже, — выдыхает Люк, по-прежнему глядя в стену. — Как она еще в сознании? — в голосе Кирана слышится напряжение, похожее на ужас. Выражение лица Сайлуса стало нарочито бесстрастным, но ты замечаешь, как у него дергается мышца на челюсти, когда он переводит взгляд с тебя на наложенную Мэй давящую повязку, которая уже покрылась пятнами и задралась из-за твоих движений, а ее край стал розовым от просочившейся засохшей крови. Над и под повязкой расплываются огромные фиолетово-черные синяки, а каждый сантиметр, который не закрывает повязка, испещрен следами от когтей и свежими ссадинами. Ты дышишь прерывисто и неправильно. — Котенок, — его голос звучит сдержанно, тепло и нарочито легко. — Ты немного торопишься, не так ли? Ты моргаешь, сбитая с толку его вопросом. — Доктор, — объясняешь ты так, будто в этом нет ничего удивительного. — Нужно… для доктора. Он поднимает с пола свою куртку и аккуратно накидывает ее тебе на плечи, прикрывая грудь. — М-м, так и хочется устроить шоу, да? Давай прибережем представление до прихода врача. Не успевает он договорить, как в дверь начинают яростно стучать и кричать. Появляется явно взволнованный Мефисто, его красные глаза обшаривают комнату, прежде чем с механической настойчивостью остановиться на Сайлусе. За ним в дверях появляется пожилой мужчина с медицинской сумкой, слегка запыхавшийся. — Этот ваш сопровождающий, он был очень настойчив, чтобы я приехал как можно скорее, не так ли? — говорит доктор Адебайо, с привычной сноровкой ставя на пол свою медицинскую сумку. Он смотрит на вас, и даже в таком состоянии вы узнаете этот взгляд — быструю клиническую оценку травмы. — Служба безопасности сообщила о чрезвычайной ситуации — я так понимаю, речь об этой молодой леди? — Аде, — в голосе Сайлуса появляется облегчение. — Ей становится все хуже. Эта нотка облегчения — ты улавливаешь ее сквозь пелену. Редкая. Ты пытаешься сосредоточиться. Значит, это он. Доктор. Сайлус ему доверяет. Тот, кто видел его уязвимым. Твой затуманенный разум пытается уловить детали: средний рост, широкие плечи, бледный шрам от щеки до подбородка, — но очертания расплываются. Люк и Киран по-прежнему упорно смотрят в стену, и доктор Адебайо, приподняв брови, бросает на них взгляд, прежде чем снова обратиться к Сайлусу. — Может быть, нам стоит провести осмотр в более уединенной обстановке? — Вы свободны, — просто говорит Сайлус, и близнецы быстро выходят, вероятно, радуясь, что их отпустили. Доктор Адебайо медленно подходит к тебе, его движения осторожны и размеренны. — Юная леди, вы меня слышите? Я — доктор Адебайо. Мне нужно вас осмотреть, чтобы понять, с чем мы имеем дело. Его голос звучит глухо, словно он говорит сквозь воду. Ты снова пытаешься сосредоточиться на его лице: теперь у него добрые глаза, седеющие волосы, а руки, открывающие сумку, двигаются с профессиональной уверенностью. — Когда началась вся эта неразбериха? — спрашивает он Сайлуса, но ты уходишь в себя, не успев услышать ответ. Прохладные руки касаются твоего запястья, проверяя пульс. — Как давно она в таком состоянии? Голос Сайлуса теперь звучит ближе. — Сначала она была в сознании и говорила связно. Примерно через полчаса после начала поездки ее состояние резко ухудшилось. — Эти ребра доставят ей много хлопот, — от легкого прикосновения к твоему торсу ты вздрагиваешь, боль пронзает тебя, как сквозь туман. — Нужно снять эту куртку, чтобы понять, с чем мы имеем дело. — Осторожно, — предупреждает Сайлус, и ты чувствуешь, как он снимает с тебя куртку. Последовавшее молчание говорит само за себя. Компрессионная повязка, которую наложила Мэй, все еще на месте, но этого явно недостаточно. Ты тяжело дышишь, пока доктор Адебайо осторожно надавливает на ребра, оценивая повреждения. Доктор Адебайо прижимает тыльную сторону ладони ко твоему лбу, затем к шее. Он хмурится все сильнее. Его рука опускается ниже, он проверяет твой пульс и замирает, коснувшись ткани испорченного платья, которая собралась складками на твоей талии. Материал все еще влажный и холодный на твоей разгоряченной коже, от чего твои бедра кажутся липкими и чужими. — Это платье все еще мокрое, — замечает он, ощупывая ткань. Его взгляд становится пристальным. — Как она так промокла? — Прорыв в аквариуме во время боя. Резервуар разбился, она была в воде, — напряженным голосом подтверждает Сайлус. Выражение лица доктора Адебайо мрачнеет от понимания. — И она продолжала бороться? В мокрой одежде, в холодной воде? — он не ждет ответа, уже зная его. — Как долго? — Достаточно долго, — мрачно отвечает Сайлус. — Гипотермический шок, и теперь организм пытается наверстать упущенное, — руки врача двигаются быстрее, он снова измеряет ей температуру. — А эта вода — аквариумная вода в открытых ранах. Возможно, у нас уже началось заражение. Температура будет расти, пока не спадет. Он переключает внимание на ее дыхание, прикладывает стетоскоп к ее груди и внимательно слушает. Он хмурится все сильнее. — Это серьезное дело, мистер Сайлус. Она получила серьезную травму, — голос доктора Адебайо стал клиническим, профессиональным. — Такое дыхание — оно совсем нехорошее. Ушиб легкого, возможно, пневмоторакс. Мы должны очень тщательно следить за этим. Ты пытаешься сказать им, что с тобой все в порядке, что все выглядит хуже, чем есть на самом деле, но слова не идут. Язык кажется толстым и неповоротливым. — Юная леди, дышите ровно, — говорит доктор Адебайо, меняя положение стетоскопа. — Просто дышите как обычно. Но нормально дышать больно, и кажется, что воздуха не хватает. Перед глазами снова все плывет. — Возможен пневмоторакс, — слышишь ты, как он шепчет Сайлусу. — Значительный ушиб легкого, серьезное повреждение тканей. Ей нужна кислородная поддержка, внутривенное введение жидкостей, обезболивание и постоянный мониторинг. Руки с профессиональной отстраненностью скользят по твоему телу, ощупывая, прощупывая, оценивая. Ты то приходишь в себя, то снова теряешь сознание, ловя обрывки мыслей. «…протокол при сотрясении мозга…»; «…каждые два часа…»; «…если температура поднимается…»; — Мистер Сайлус, с такими серьёзными травмами ей действительно нужно в больницу, — Голос доктора Адебайо становится настойчивее. — Возможности визуализации, оборудование для мониторинга, системы кислородной поддержки… Это слово пронзает туман, как лезвие. Больница. Внезапно ты приходишь в себя, как не была уже несколько часов, и сквозь бред прорывается паника. — Нет, — слово звучит невнятно, но решительно. — Никакой больницы. Ты пытаешься сесть, не обращая внимания на то, как сильно кружится голова. Больница — это вопросы: где ты была, кто тебя привез, почему ты скрылась с места преступления. Больница — это Зейн. Зейн — это лекции о безрассудном поведении и неверных решениях, а сейчас тебе не до объяснений, почему самый разыскиваемый человек в Линконе стоит у твоей кровати. — Спокойно, котенок, — рука Сайлуса тут же оказывается у тебя на плече, мягкая, но уверенная. — Никакой больницы. Обещаю. — Но риск осложнений… — начинает доктор Адебайо. — Какое оборудование вам нужно? Какие параметры мониторинга? Я доставлю его в течение часа, — мягко перебивает его Сайлус. Повисает пауза, и вы практически слышите, как доктор Адебайо пересматривает свои ожидания. Конечно. Это же Оникайнус. С ресурсами проблем нет. — Пульсоксиметр, кардиомонитор, портативный УЗИ-аппарат для оценки состояния легких, кислородный концентратор, — говорит врач через некоторое время. — Стойка для капельницы, надлежащие протоколы обезболивания. И кто-то с медицинским образованием на подхвате. — Готово, — тут же отвечает Сайлус. — Что еще? — И мы должны очень внимательно следить за тем, чтобы не допустить заражения, — продолжает доктор Адебайо серьезным тоном. — Попадание аквариумной воды в открытые раны — это очень опасно. Бактерии, паразиты, всевозможные инфекции. Температура может подняться еще выше, прежде чем спадет. Ты пытаешься откинуться на подушки, но от этого движения в ребрах вспыхивает острая боль, и ты не можешь сдержать тихий стон. — Притупи ее боль, — голос Сайлуса звучит напряженно и отрывисто. — Я поставлю капельницу. Это поможет и с жидкостями, и с обезболиванием, — тон доктора Адебайо обнадеживающий. — Но, мистер Сайлус, она не может быть одна сегодня вечером. К этим травмам вообще нельзя относиться легкомысленно. Ты чувствуешь резкий укол в руку, а затем по телу разливается благословенное тепло. Боль притупляется, и впервые за несколько часов ты можешь дышать, не чувствуя, что вот-вот утонешь. — Уже лучше, — с удовлетворением говорит доктор Адебайо. — Теперь мы как следует ее вымоем и переоденем во что-нибудь более подходящее для выздоровления. Слова доносятся до тебя сквозь пелену тумана, обезболивающее растекается по венам, как теплый мед. Веки невероятно тяжелы, и, несмотря на все — ночной хаос, остаточный адреналин, голоса вокруг, — твое тело наконец сдается перед усталостью и милосердием лекарств. Ты смутно ощущаешь прикосновения нежных рук, которые осторожно тебя перемещают, ощущаешь мягкую ткань, которой заменяют испорченное платье, но все это кажется далеким и нереальным. Боль, которая была твоим постоянным спутником на протяжении нескольких часов, наконец стихает, и тебя окутывает благословенное беспамятство. Сон накрывает тебя, как волна, и вместе с ним приходят сновидения… Разговор начинается так же, как и всегда: ты идёшь по знакомой тропинке к бабушкиному дому, а Калеб шагает рядом с той непринуждённой улыбкой, которая дарит ощущение безопасности. — Значит, начинающая охотница думает, что теперь она может справиться со странниками высокого уровня? — поддразнивает он, толкая тебя плечом. — И что дальше, Пип-сквик? Ты хочешь сказать, что больше не нуждаешься в старшем брате? — Я не новичок, — возражаешь ты, и в твоем голосе слышится привычная подшутка, теплая и уютная. — И я прекрасно могу о себе позаботиться, спасибо большое. — Ага, — он весело и добродушно смеется. — И это говорит девушка, которая позвонила мне в слезах, потому что не могла разобраться, как включить кофемашину в своей новой квартире. — Это был ЕДИНСТВЕННЫЙ раз! — М-м-м. А в тот раз ты заблудилась в собственном доме? — Лифты сбивают с толку! Ты подходишь к входной двери, и он останавливается, на его лице появляется выражение защиты — то самое, от которого ты всегда чувствовала, что пока он рядом, ничего плохого не случится. — Знаешь, — говорит он мягким, но серьёзным голосом, — тебе не стоит делать это в одиночку, малышка. Слова повисают в воздухе, наполненные большим смыслом, чем обычно. Не успеваешь ты ответить, как он распахивает дверь и входит внутрь. Взрыв разносит все в клочья. Но на этот раз тебя не отбрасывает в сторону, а швыряет на спину. От удара из легких вышибает воздух, а затем на тебя наваливается тяжесть — давящая, удушающая тяжесть. Тело Калеба, безжизненное и тяжелое, прижимает тебя к земле. Ты не можешь дышать. Не можешь пошевелиться. Не можешь ничего сделать, только смотреть на его лицо, застывшее и пустое, с кровью, стекающей из уголка рта на твою щеку. — О чем ты только думала, меймей? — его голос доносится из трупа, губы не шевелятся, но слова эхом отдаются в твоей голове. Теперь в них слышится насмешка, жестокое веселье. — Ты правда думала, что справишься со всеми? Без меня? — хриплый смех. — Ты недостаточно сильна. И никогда не была такой. Пламя, лижущее края твоего поля зрения, начинает меняться, его оранжевое свечение становится неестественно красным. Дым меняется, в нем уже не чувствуется запах горящего дерева и ткани, а появляется что-то более резкое — пролитое вино, кровь и едкий запах останков странников. А потом приходит вода. Она поднимается из ниоткуда и отовсюду одновременно, холодная и пугающе реальная, пропитывает твое платье, волосы, растекается по полу ледяным потоком, который не должен существовать рядом с пламенем. Но он существует — огонь и вода вместе, пар шипит там, где они встречаются. По мере того как вода поднимается, обломки вокруг тебя меняются: деревянные балки превращаются в перевернутые столы, разбитые окна — в осколки посуды и хрусталя, плавающие в потоках воды. Вода уже по пояс, она ледяная, а труп Калеба такой тяжелый, что тянет тебя вниз, в пучину. Ты в панике пытаешься сдвинуть его с себя — ты вот-вот утонешь под его мертвым весом, а вода все прибывает. — Ты даже сдвинуть меня не можешь, да? — насмешливо шепчет его труп. — Слишком слабая. Знакомые стены дома тают, как воск в пару, превращаясь в элегантную столовую. Из-под воды поднимаются изогнутые перегородки, а там, где раньше была кухня, вырисовывается массивный силуэт разрушенного аквариума — теперь пустого, затопившего все вокруг. И там, среди руин на месте бабушкиного сада — теперь это затопленный пол ресторана, — ты видишь ее. Пожилая женщина из ресторана. Она стоит в поднимающейся воде, ее кардиган промок и отяжелел, добрые глаза широко распахнуты от ужаса, а к ней сквозь поток воды крадется тень с клинком в руке. Тот же момент. Та же беспомощная секунда, когда ты не можешь до нее дотянуться. Но затем черты ее лица меняются, расплываются и снова обретают форму, как стены вокруг вас. Кардиган меняет цвет — это любимый узор бабушки. Лицо становится до боли знакомым. Бабушка. Теперь там стоит бабушка и тянется к тебе теми же отчаянными руками, и ты не можешь понять, где заканчивается одна женщина и начинается другая. Они одинаковые. Они всегда были одинаковыми — все, кого ты не смогла спасти, носили одно и то же лицо той, кого ты любила и потеряла. — Помоги мне, — шепчет она, протягивая к тебе руку. — Пожалуйста, милая, помоги мне. Ты пытаешься пошевелиться, дотянуться до нее, но Калеб придавливает тебя своим весом. Вода поднимается все быстрее, плещется у твоих плеч. Твои руки напрягаются, пытаясь оттолкнуть его мертвое тело, ноги бесполезно барахтаются под водой. Ты можешь только смотреть, как поднимается лезвие. — Нет! — вырывается у тебя из груди, но уже слишком поздно. Сталь входит ей между ребер, и она с тихим стоном падает в воду, исчезая под поверхностью. — Ты потерпела неудачу, — шепчет труп Калеба. — Снова. Они начинают подниматься из воды вокруг вас. Мёртвый ресторан, промокший насквозь. Пара с бутылкой шампанского, всё ещё обнимающая друг друга в смерти. Женщина в голубом платье, с безжизненно свисающей из рук сумочкой. Мужчина, который праздновал событие, которому не суждено было закончиться. И пожилая женщина из ресторана. На ней все тот же кардиган — совсем как у бабушки, — но теперь он пропитан кровью и водой, ткань потемнела и стала тяжелой в том месте, где лезвие пронзило сердце. Ее добрые глаза — те самые, которые смотрели на тебя с такой отчаянной надеждой, когда ты пытался до нее достучаться, — теперь пусты и полны упрека. — Ты была слишком медлительна, — говорит она, ее голос похож на шелест бумаги, который режет глубже, чем любой крик. — Я звала тебя. Тянулась к тебе этими старческими руками. Она поднимает дрожащие пальцы, все еще испачканные ее собственной кровью, с них капает вода. — Но ты действовала слишком медленно. Рядом с ней появляется Ханако, поднимающаяся из воды. На ней все тот же фартук официантки, но теперь он разорван когтями и пропитан кровью так, что первоначальный цвет уже не различить. Ее горло разорвано — там, где ее схватили зубами, остались рваные раны, — а на лице застыла та же яркая улыбка, с которой она разносила закуски. — Я вернулась на кухню, — говорит она, и ее голос влажно булькает в разрушенном горле. — За добавками. Помнишь? Те, что пролились? — ее голова наклонена под неправильным углом, шея едва удерживает ее в вертикальном положении. — Они ждали на кухне. Странники. Они вошли через заднюю дверь. Одна ее рука безжизненно свисает, почти оторванная в плече, но другой она указывает в сторону кухни — туда, где Люпус, должно быть, растерзал персонал. — Я просто принесла тарелки, — продолжает она, и ее жуткая улыбка не сходит с лица. — Хотела помочь. А потом появились зубы, когти и… — она наклоняет голову еще сильнее, до невероятного предела. — Ты ведь не знала, что они там, да? Не проверила кухню, прежде чем отправить людей обратно. — Я не… — слова застревают у тебя в горле, тяжесть Калеба выжимает воздух из твоих легких. Вода уже доходит тебе до подбородка. — Я не знала, что они пойдут через кухню… — Но они это сделали, — продолжает пожилая женщина, пробираясь сквозь заросли. Ее движения дёрганые и прерывистые, как у марионетки на нитях. — Мы тебе доверяли. Ты же Охотник. Ты должна была знать. Должна была нас защитить… Мои внуки, — шепчет она, протягивая к тебе окровавленную руку. — Я обещала, что приду завтра. Воскресный ужин — я каждое воскресенье готовлю им жареную курицу. Ее глаза, такие добрые даже в смерти, тускнеют. — Они подготовят для меня место. Но меня там не будет. Потому что ты не успела. — Я тебе доверяла, — эхом повторяет Ханако, ее улыбка не меркнет, но взгляд остается мертвым и пустым, даже когда вода поднимается вокруг них. — Ты не знала. И я за это поплатилась. — Я пыталась… — твой голос срывается, вода плещется у твоего рта. — Я пыталась спасти тебя, я пыталась достучаться до всех… — Старания не спасают, — произносят они в унисон, их голоса накладываются друг на друга, как хор проклятых. Другие жертвы подхватывают припев, окружая тебя в поднимающемся потоке воды, протягивая мокрые руки и глядя с осуждением. Пара. Женщина в синем. Мужчина, который праздновал. Все они указывают на тебя сломанными пальцами. — Ты подвела нас всех, — звучит голос бабушки, и, когда ты оборачиваешься, ты видишь, что она тоже здесь, истекает кровью в воде, где ее быть не должно. Ее глаза — такие добрые, всегда такие добрые — тускнеют. — Все эти люди, милая. И ты не смогла спасти ни одного из нас. — Ты слабачка, — шепчут мертвые губы Калеба у твоего уха, его труп прижимает тебя все сильнее, вода уже накрывает твое лицо. — Ты всегда была слабачкой. Вот почему я мертв. Вот почему они все мертвы. Потому что ты недостаточно хороша. Груз становится все тяжелее. Лиц становится все больше. Все больше тел, все больше обвинений, все больше доказательств каждой неудачи, каждой слабости, каждого момента, когда ты была недостаточно быстра, сильна или хороша. — Мы умерли, пока ты живёшь, — воют они, смыкаясь вокруг тебя, пока вода поднимается все выше. И ты не можешь дышать, не можешь пошевелиться, не можешь никого спасти, даже себя. Ты тонешь под тяжестью Калеба, под тяжестью всех, кого не смогла спасти. Вода накрывает тебя с головой. Все становится темным, холодным и окончательным. Но потом… Давление. На твоих плечах. Теплое, твердое давление, совсем не похожее на холодные мертвые руки, которые тянулись к тебе. Кошмар пытается найти этому объяснение. Может быть, это руки Калеба прижимают тебя еще сильнее. Может быть, это странники тянут тебя на дно. Но давление неправильное — слишком осторожное, слишком теплое. — Помоги мне, — шепчешь ты в кромешной тьме, и твою мольбу поглощает вода, которой здесь быть не должно. — Пожалуйста, я не могу дотянуться… Голос. Далекий. Приглушенный шумом воды. Но он произносит твое имя — нет, не твое имя. То слово, которое он использует. То, которое означает что-то, что ты не можешь вспомнить сквозь пелену кошмара. Руки легонько встряхивают тебя, и внезапно ты чувствуешь боль — острую, яркую, настоящую боль, пронзающую ребра. Боль, которой нет места во сне. Вода вокруг тебя начинает трескаться, разбиваясь вдребезги, как стекло. — Бабушка, нет… — но лицо бабушки расплывается, превращаясь то в лицо пожилой женщины, то в пустоту. — Ты в безопасности, — снова этот голос, теперь более отчетливый, прорывается сквозь вопли мертвецов. Это не Калеб. И не кто-то из них. — Ты здесь, со мной. Обвинители затихают, их голоса отдаляются, вода уходит. Но ты все еще в ловушке, все еще разрываешься между кошмаром и чем-то еще. Бремя Калеба ослабевает, но ты по-прежнему ощущаешь тяжесть вины. — Прости меня, — всхлипываешь ты, и эти слова звучат где-то между сном и явью. В горле пересохло. — Прости меня, я не смогла… Калеб, прости меня… — Котёнок, — теперь голос стал резче. Руки на твоих плечах сжимаются сильнее, намеренно причиняя боль. Боль в ребрах усиливается — настоящая, мгновенная, не отпускающая. Еще встряска. — Просыпайся. Сейчас. Еще одно потрясение, и внезапно ты резко просыпаешься, хватая ртом воздух, с бешено колотящимся сердцем. Каждое движение причиняет боль — ребра протестуют, плечо пульсирует, и что-то тянет тебя за руку. Капельница, смутно догадываешься ты. Кошмар разбивается вдребезги, оставляя тебя в полубессознательном состоянии в тусклом свете незнакомой комнаты. Голова раскалывается от каждого удара сердца, а простыни под тобой промокли от пота, из-за чего все вокруг кажется липким и неправильным. От лихорадки кожа кажется слишком натянутой и горячей, даже несмотря на то, что тебя бьет дрожь. Кто-то склонился над тобой — это Сайлус, понимаешь ты сквозь пелену. Его руки все еще лежат у тебя на плечах, там, где он пытался тебя разбудить. Но что-то не так. Все кажется каким-то неправильным, искаженным, как будто смотришь сквозь воду. Его грудь обнажена, бледная кожа блестит в тусклом свете. И там, прямо над сердцем, ты видишь его — красный протокор, пульсирующий, как рана, как точка входа. Ты прижимаешь руки к его груди, и они оказываются в крови. Но это не засохшая кровь из сегодняшней бойни в ресторане — она свежая, теплая, стекает между твоих пальцев, как будто все происходит прямо сейчас. — Нет, нет, нет, — задыхаешься ты, лихорадочно ощупывая его кожу, словно можешь каким-то образом остановить кровотечение, которое видишь, но которого не должно быть. От каждого движения в твоих поврежденных ребрах вспыхивает боль, но ты не можешь остановиться. — Прости, прости, я не хотела… Но ты так ясно это видишь: меч торчит из его груди, твои руки сжимают рукоять, его кровь стекает по твоим пальцам, а его глаза расширяются от шока и понимания. Кровь жертв в ресторане, твоя собственная кровь — все это становится моментом, когда ты вонзаешь сталь в его сердце, потому что он заставил тебя выбирать. — Я не хотела, — всхлипываешь ты, отчаянно пытаясь нащупать рану, которая должна быть, и остановить кровь, которая должна течь. От попытки наклониться вперед, дотянуться до него, тебя начинает тошнить. — Зачем ты меня заставил? Так много крови, я не могу… не могу остановить кровотечение… Ты дышишь прерывисто, в панике, и кажется, что ребра вот-вот снова разорвутся. Комната кружится вокруг тебя, реальность кажется раздробленной и неправильной, словно кусочки разных моментов накладываются друг на друга. При каждом движении капельница тянет твою руку, еще один источник боли в море смятения. — Меч, — наконец выдыхаешь ты, и это слово вырывается из твоего горла, как признание. Твой голос едва слышен, он хриплый от лихорадки и крика. — Прости, мне так жаль. Не оставляй меня. Его неподвижность говорит о многом, словно весь мир перестал дышать. Затем его рука накрывает твою, и ты чувствуешь тепло и уверенность в его груди. — Котёнок, — его голос звучит мягко и сдержанно. — Ты в безопасности. Ты здесь, со мной. — Но меч… — Это слово тяжестью ложится на язык, оно имеет какое-то важное значение, которого ты не можешь понять. От разговора пересохло в горле. — Никакого меча, — он прижимает твою руку к своей груди — ровное сердцебиение, теплая кожа, он жив. — Никакой крови, — его большой палец скользит по твоему запястью. — Только жар. Только сны. Ты моргаешь, пытаясь сквозь пелену разглядеть его лицо. Из-за лихорадки все вокруг расплывается, а голова словно набита ватой. Сайлус. Это Сайлус, и он жив, но это не имеет смысла, потому что ты помнишь… — Но я убила тебя, — шепчешь ты, и осознание этого камнем ложится тебе на сердце. Даже этот короткий разговор дается тебе с трудом, каждое слово дается с трудом. — Я должна была это сделать. Ты заставил меня, и я… Прохладные пальцы скользят по твоему лбу. Другой рукой он сильнее прижимает твою ладонь к своей груди — сердцебиение ровное, кожа теплая, это доказательство. — Это лихорадочные сны, котенок. Не реальность. Эти слова должны были бы утешить, но что-то в тебе восстает против них. Это было по-настоящему. Более чем по-настоящему. Вес клинка в твоих руках, выбор, который тебе пришлось сделать, его понимающий взгляд, даже когда жизнь покидала его глаза. — Прости меня, — снова шепчешь ты, потому что, даже если это было не по-настоящему, даже если это были всего лишь бредовые сны, чувство вины тяжким грузом лежит у тебя на душе. Веки кажутся невероятно тяжелыми. — Не оставляй меня. Его рука сжимает твою. — Я никуда не уйду, — его голос звучит грубее, чем обычно. — Я здесь, котенок. Тьма снова затягивает тебя, усталость и лихорадка возвращают тебя в бессознательное состояние. Его сердце под твоей ладонью бьется ровно, успокаивая тебя и доказывая, что все твои воспоминания — лишь бред. Просто лихорадочный сон. Ты позволяешь себе снова погрузиться в сон, и слова уже начинают выветриваться из твоей памяти, как дым, оставляя лишь призрачный отзвук меча, которого никогда не было, и крови, которая так и не пролилась.