Protective Custody

Бдение Дракона Он усаживает её на край кровати — движение плавное, отработанное. Руки знают, что делать: придерживать, выравнивать, удерживать. Она наклоняется вперед, слишком слабая, чтобы удержать равновесие. Он подхватывает её, прежде чем сила тяжести берет верх. Слишком легкая. Слишком холодная. Страх сжимает его сердце. Пауза. Еще один вдох. Контроль. Она покачивается, тяжело дыша. Куртка, которой он накрыл её, сползает, обнажая черную кожу на синяках. Его куртка. Она должна была согреть её, но теперь кажется, что это повязка на чём-то, что он не в силах остановить. От этого зрелища его переполняют чувства: горе, ярость, отчаянное облегчение от того, что она все ещё дышит, — всё это сплелось в один невыносимый клубок. Он снова делает вдох. Медленно. Размеренно. Задерживает дыхание. — Доктор здесь, — голос Кирана пробивается сквозь помехи. Её голова слегка дергается — скорее вздрагивает, чем кивает. Реагирует. Дышит. Всё ещё жива. Эта мысль придает ему сил, но в то же мгновение выбивает из колеи. Он оборачивается к остальным. — Закажите новый телефон. Последней модели. С доставкой. Служба безопасности позаботится о том, чтобы никто не узнал, что она здесь. И позовите доктора Адебайо. Без промедления. — БОСС! Паника Люка сотрясает воздух. — Босс, она… — Киран замолкает на полуслове. Он оборачивается. Задерживает дыхание, выдыхает. Вдыхает. Грудь горит от воздуха, который он втягивает, и от сдерживаемого гнева. Платье сидит криво — там, где она умудрилась его распустить, оно разошлось, и одна сторона сползла с плеча, обнажив грудь до повязки. Его пиджак валяется на полу, от него нет толку. Плед задрался, края окрасились в розовый. Кто бы это ни сделал, он работал быстро и умело. Тем не менее синяки глубокие, черно-фиолетовые, они покрывают ребра и позвоночник. Карта насилия. Он читает это как послание, адресованное ему. Его пульс сбивается, но затем выравнивается. Что-то тёмное вспыхивает в нем. Моё. Не слово — инстинкт. Годы самодисциплины дают о себе знать. Старый голод давит на него. Ярость бурлит под кожей, слишком близко, слишком громко. Оно хочет вырваться, чтобы уничтожить то, что причинило ей боль. Его злое начало клубится там, невидимое для других, но все равно обжигающее его изнутри. Он выдыхает — медленно, размеренно; плечи расправляются, челюсть напрягается, когда тени угрожают его зрению. Контроль. Выдержка. Со стороны он сама неподвижность. Внутри — война, которая ведется с каждым ударом сердца. Он напоминает себе, что ей не нужен монстр. Ей нужен мужчина — та его часть, которая помнит о мягкости и нежности, которые он дарит только ей. Та часть, которая сохраняет контроль, когда всё остальное рушится. Он прислушивается — к её дыханию, прерывистому и неровному, к своему сбивчивому сердцебиению. Один вдох. Потом другой. Тьма сжимается, подчиняясь ритму, который он заставляет её соблюдать. Она сражалась в одиночку. Конечно. Безрассудная, дерзкая, слишком храбрая для своего же блага. Сквозь гордость проступает гнев — острый, защитный, беспомощный. Она жива, хотя не должна была, и мысль о том, как близко он был к тому, чтобы потерять её, приводит его в ярость и одновременно разбивает сердце. Он хочет сорваться. Запереть её, изолировать, пусть мир сначала попытается пробиться к ней. Хочет укутать её в шелк, в тень, во что угодно, что скроет ее раны. Хочет — и всё же может только дышать. Контролировать. Держать. Её грудь вздымается и опадает — неровно, но ритмично. Этот вид приковывает его взгляд — доказательство того, что она здесь, доказательство того, что она жива. Сам того не замечая, он подстраивается под её дыхание, в такт каждому поверхностному вдоху, каждому хрупкому выдоху. Мир сужается до этого ритма, и он следует ему, а вокруг них обоих воцаряется тишина — доказательство того, что они выжили, доказательство того, что они едва не погибли. Приглушенный выдох Люка разносится по комнате. — Боже правый... Он по-прежнему стоит лицом к стене, его маска откинута в сторону. Даже для того, кто видел худшее, что может предложить город, он выглядит потрясённым. Следующее слово произносит Киран, его голос звучит тихо и резко: — Как она еще в сознании? В нем не осталось бравады — только застывший ужас. Он застыл на полпути между тем, чтобы остаться, и тем, чтобы сбежать, и вся его поза кричит о дискомфорте, несмотря на маску, скрывающую его лицо. Она всё еще пытается раздеться, из ее горла вырываются тихие стоны от боли. Какое-то мгновение Сайлус просто смотрит на неё — шок и что-то гораздо более мрачное не дают ему пошевелиться. Когда он наконец говорит, его тон тщательно выверен и нарочито спокоен. Таким голосом он говорит, когда вот-вот что-то сломает. — Котёнок, — его голос звучит сдержанно, тепло и нарочито легко. — Ты немного торопишься, не так ли? Она моргает, на ее лице мелькает растерянность. — Доктор, — тихо произносит она, как будто это слово все объясняет. — Нужно… для доктора. Даже в полубессознательном состоянии она пытается помочь. Это бесит. И одновременно вызывает умиление. Но в основном бесит. — Мм, нам не терпится устроить шоу, не так ли? Давай отложим представление до приезда доктора. Он приседает, поднимая свою куртку с того места, где она упала. Ткань стала тяжелее, покрытая пятнами и теплая от ее кожи. Он оборачивает её вокруг ее плеч, аккуратно закрывая, прикрывая синяки и дрожь. Его руки хотят дрожать, но не делают этого. Он им этого не позволит. Наступает пауза — напряжённая, звенящая. Её дыхание едва слышно доносится сквозь ткань, и он заставляет себя снова подстроиться под её ритм. Держись, всегда держись. Не успевают эти слова прозвучать, как тишина нарушается — резкий стук, механический скрежет за дверью. Врывается Мефисто, сверкая красными глазами, рассекая воздух крыльями, словно лезвиями. Воздух слегка вибрирует с каждым взмахом, вторя пульсу, который он пытается унять. Он взволнован, обводит взглядом комнату, а затем с металлической настойчивостью фокусируется на Сайлусе. Позади него в дверях появляется мужчина — постарше, запыхавшийся, но собранный. В груди острое чувство облегчения. — Этот ваш сопровождающий, он был очень настойчив, чтобы я приехал как можно скорее, не так ли? — говорит доктор Адебайо, с привычной ловкостью ставя на пол свою медицинскую сумку. Его взгляд сразу же падает на девушку на кровати, и он оценивает её состояние с быстротой человека, навидавшегося слишком много травм. — Служба безопасности упомянула о чрезвычайной ситуации — я так понимаю, речь об этой молодой леди? — Аде, — в голосе Сайлуса в равной степени слышится облегчение и напряжение. — Ей становится всё хуже. Люк и Киран демонстративно отворачиваются, благоразумно избегая его взгляда, а доктор Адебайо смотрит на них, приподняв брови, прежде чем снова обратиться к Сайлусу. — Может быть, нам стоит провести осмотр в более уединенной обстановке? — Вы свободны, — просто говорит Сайлус, и близнецы исчезают, не дожидаясь пока он повторит приказ. Доктор Адебайо двигается как человек, который уже делал это раньше, — медленно, размеренно, осторожно. Она словно не здесь, взгляд расфокусирован, каждый вдох — это борьба за то, чтобы вернуться в реальность. Сайлус не шевелится, заставляя себя сохранять спокойствие, пока его движения не становятся такими же медленными и терпеливыми, как у Аде. Каждый звук кажется угрозой; даже спокойствие может нарушиться, если он будет действовать слишком быстро. Вопрос Аде звучит мягко, но четко. — Когда началась вся эта неразбериха? — Нападение произошло примерно два часа назад. Она оставалась в сознании примерно на протяжении тридцати минут поездки. Сайлус сохраняет ровный профессиональный тон, как будто это подведение итогов, а не медленный коллапс. Его руки остаются сцепленными за спиной, чтобы не дотянуться до нее. Кажется, что каждый неглубокий выпад её груди подсчитан, отслежен, занесен в каталог. Контроль — это язык, на котором он говорит бегло. Эмоции — в меньшей степени. Аде слегка надавливает на её бок. — Эти ребра доставят ей много хлопот. Она резко и прерывисто вздыхает, и этот звук пронзает его, как натянутая до предела струна. Он смотрит, как руки Аде, уверенные и профессиональные, обводят край компрессионной повязки. Доктор одобрительно кивает. — Кто-то уже наложил повязку — хорошая работа, очень профессионально. Но нам нужен лучший обзор, чтобы понять, с чем мы имеем дело. Эту повязку нужно снять. — Осторожно, — предупреждает Сайлус. Слово звучит ниже, чем он хотел, — рычание, смягченное вежливостью. Но она все равно вздрагивает. Куртка медленно сползает. Компрессионная повязка остается на месте, но под ней и над ней проступают синяки — черно-фиолетовые, расползающиеся в стороны, с красными полосами на ребрах, плече и бедре. Свет только усугубляет ситуацию — он слишком яркий, слишком беспощадный. Контролируемое дыхание, контролируемая реакция. Он позволяет голосу Аде заполнить пространство. Аде проверяет её температуру, проводя рукой от лба к шее. Кожа под его прикосновением пылает. Затем он опускает руку ниже — к пульсу, к влажной ткани, собранной на талии. Он хмурится. — Это платье всё ещё мокрое, — замечает он. — Как она так промокла? Сайлус поджимает губы. — Прорыв в аквариуме. Резервуар разбился — она оказалась в воде. Выражение лица Аде становится мрачным. — И как долго она продолжала бороться? В мокрой одежде, в холодной воде? — в его голосе звучит не удивление, а мрачное понимание. — Достаточно долго. — Гипотермический шок, а теперь еще и перегрев организма, — теперь Аде двигается быстрее, перепроверяя свои действия и жизненные показатели. — И эта вода — аквариумная вода в открытых ранах. Бактерии, паразиты, всевозможные загрязнения. Возможно, у нас уже начинается инфекция, — он поднимает взгляд и встречается глазами с Сайлусом. — Температура будет расти, пока не спадет. Каждое слово тяжело отдается у него в груди. Он копит их, хранит, потому что они слишком острые, чтобы их держать в себе. Его котёнок едва держится на ногах, ей тяжело дышать. Её пальцы вздрагивают, дрожь усиливается. Она полулежит с прикрытыми глазами, пытаясь прислушаться, но у неё ничего не выходит. Он продолжает смотреть — потому что это всё, что он может делать. Держись. Она снова теряет контроль: дыхание сбивается, взгляд расфокусирован. Каждый поверхностный выдох приближает её к краю, и он замечает все: дрожь в ее пальцах, подрагивающие ресницы, рассеянный взгляд, скользящий мимо него. Она борется с собственным телом, и он видит, что она на грани. — Она получила серьезную травму, — голос доктора Адебайо меняется: тон становится отрывистым, движения — точными. Из его позы уходит непринужденность, её сменяет та спокойная сосредоточенность, которую Сайлус видит в людях, которые слишком долго этим занимаются, чтобы дрожать от страха. — Такое дыхание — это очень плохо. Ушиб легкого, возможно, пневмоторакс. Мы должны наблюдать за ней очень внимательно, да? Он смотрит, как Аде наклоняется к нему, нежно, но настойчиво. — Юная леди… оставайся со мной, малютка, — бормочет доктор, прикладывая что-то холодное к ее груди. Раздается тихий металлический щелчок — это стетоскоп. — Просто дыши нормально. Она пытается, но дышит прерывисто и поверхностно. Каждый вздох звучит неправильно. Слишком тихо. Слишком хрупко. Лицо Аде мрачнеет. — Да, как я и думал. Тяжелый ушиб легкого — легочная ткань сильно повреждена. Легкое еще не коллабировало, но это уже близко, а? Ей нужен кислород, капельница, обезболивающее. Мистер Сайлус, с такими тяжелыми травмами ей действительно нужно в больницу, — продолжает Аде. — Ей нужны средства визуализации, оборудование для мониторинга, подходящие кислородные системы. Это слово звучит как обвинение. Больница. Её глаза резко открываются, взгляд становится пронзительным и диким. Паника охватывает её раньше, чем она успевает что-то подумать; он видит это по расширенным зрачкам, напряженным челюстям, прерывистому дыханию. — Нет, — слово произнесено невнятно, но смысл ясен. — Никакой больницы. Она пытается сесть, но это движение едва не приводит к очередному разрыву. Сайлус тут же оказывается рядом, обхватывает её плечи руками, его движения автоматичны — он сдерживает её, не ограничивая. — Спокойно, — говорит он низким, ровным, мягким голосом, который она слышит только от него. — Никакой больницы. Обещаю. Её дыхание становится не то чтобы спокойным, но уже не таким прерывистым. Пульс под его пальцами замедляется, борьба отступает дюйм за дюймом. Он не шутит. Если она так боится этого слова, то решение простое — избавиться от необходимости его произносить. Если понадобится, он сам отвезет ее туда. — Но риск осложнений… — начинает Аде. — Какое оборудование вам требуется? Я распоряжусь, чтобы его доставили в течение часа, — вмешивается Сайлус, вопрос поднимается сквозь помехи бесполезности, прежде чем он успевает разрешиться. Это придает ему устойчивость — приказы, логистика, решения. То, что он может починить. То, что он может построить. — Расходники, персонал — всё, что вам нужно. Аде моргает, выполняя повторную оценку. — Пульсоксиметр, кардиомонитор, портативный УЗИ-аппарат для оценки состояния легких, кислородный концентратор, — говорит врач через некоторое время. — Стойка для капельницы, надлежащие протоколы обезболивания. И кто-то с медицинским образованием на подхвате. — Готово, — он не колеблется. — Что еще? Аде выдыхает, и его тон становится серьезным. — И мы должны очень внимательно следить за тем, чтобы не занести инфекцию. Попадание аквариумной воды в открытые раны — это очень плохо. Бактерии, паразиты, всевозможные загрязнения. Температура может подняться еще выше, прежде чем спадет. Сайлус кивает. В его голове уже начал складываться план: контакты, поставки, люди, которых он переманит до рассвета. Она попросила его об одном, и он сдержит обещание, даже если для этого ему придется изменить мир вокруг неё. Она ерзает, пытаясь найти позу, в которой не будут болеть раны. Он видит, как она замирает на полпути, как напрягается её лицо, как она морщится, не в силах скрыть боль. Последовавший за этим звук — прерывистый вздох, низкий, сдавленный стон — ранит его сильнее, чем следовало бы. От такого звука в нем что-то сжимается — рефлекторная, защитная, бесполезная реакция. — Облегчи ее боль, — тут же говорит Сайлус, его голос звучит напряжённо от беспокойства. — Я поставлю капельницу. Это поможет восполнить потерю жидкости и уменьшить боль, — спокойно и деловито отвечает Аде. — Но, мистер Сайлус, сегодня она не может оставаться одна. К таким травмам нельзя относиться легкомысленно. Он ставит рядом с кроватью компактный кислородный баллон, из которого тихо и ровно шипит выходящий воздух. — Просто немного подышит, пока отдыхает. Врач работает неторопливо и аккуратно. В воздухе разливается резкий запах спирта. Раздается щелчок упаковки, в свете лампы поблескивает шприц. Аде проверил вену на руке и ввел отмеренную дозу. Она вздрагивает, и Сайлус тут же оказывается рядом, чтобы поддержать ее, пока лекарство медленно распространяется по крови. Ее дыхание выравнивается, плечи расслабляются. — Уже лучше, — с тихим удовлетворением говорит Аде. — Теперь мы как следует ее вымоем и переоденем во что-нибудь более подходящее для восстановления. Сайлус кивает и занимает свое место у кровати. Аде достает медицинские ножницы и методично разрезает рваную ткань, отделяя ее от тела. — А, она очень щепетильна в вопросах одежды, да? — непринужденно говорит Аде, пока ножницы разрезают очередной шов. Сайлус поджимает губы. — У нее есть своё мнение. Смех Аде согревает стерильный воздух. — Большинство барышень такие, нет? Но я думаю, она тебя простит. Может, ты купишь ей что-нибудь ещё более красивое, чтобы загладить вину, хмм? Что-нибудь более… подходящее для такой юной леди, о которой вы так заботитесь. Слово «подходящее» звучит с тихой точностью. Аде поднимает глаза — в них веселье и понимание. Сайлус встречается с ним взглядом и не утруждает себя отрицанием. Звук ножниц, рассекающих ткань, ровный и безжалостный. С каждой полоской ткани становится видно все больше — синяки, порезы, кровь там, где кожа лопнула от удара. Сайлус не сводит с нее глаз, пока Аде работает, стиснув зубы, ярость смешивается со страхом, пока не становится единым целым. Когда последняя часть ткани спадает, воздух колеблется. Она лежит, наполовину укрытая тенью и светом, синяки расползаются по ее ребрам и бедрам, линия ключицы резко выделяется на фоне повреждений. Уязвимая в том смысле, который она бы возненавидела. Это зрелище цепляет его. Каждый инстинкт кричит о том, чтобы прикрыть её, спрятать даже от воздуха, который касается её. Неожиданная вспышка горя — он представлял, что первый раз, когда он увидит ее обнаженной, будет чем-то другим. Избранным. Осознанным. Не таким. Выражение лица Аде меняется — вокруг глаз появляется напряжение, вспыхивает тихая симпатия, которую он быстро прячет за привычкой. Он не отводит взгляд, его движения остаются механическими, отстраненными. Он промывает рану физраствором, очищает марлей, накладывает швы там, где кожа не срастается, и заклеивает пластырем там, где можно. В воздухе остро пахнет антисептиком. Сайлус придерживает голову и руку девушки, пока Аде работает. Он чувствует жар, исходящий от ее кожи, — лихорадка уже нарастает. Контроль становится физическим действием, каждый вдох отмерен, чтобы не нарушить тишину. Аде берет новый рулон компрессионной повязки, ее голос звучит спокойно. — Мистер Сайлус, приподнимите ее немного, — говорит он мягким, но твердым тоном. — Нужно сменить повязку, пока она не начала мешать ей дышать. Он без колебаний подкладывает одну руку ей под плечи, а другую — под колени. Она совсем легкая. Она кажется такой хрупкой — совсем не похожей на ту женщину, которой была несколько часов назад. При виде её запрокинутой головы и бледной кожи на его рукаве что-то сжимается у него в груди. Аде убирает испорченную ткань в сторону. Сайлус помогает ей, осторожно укладывая на кровать и прижимая к себе, так что она опирается на его грудь. Одна его рука машинально обхватывает ее затылок, пока Аде работает. От этого движения она издает тихий звук — то ли протест, то ли стон, — и на мгновение её глаза приоткрываются, взгляд затуманенный и расфокусированный. — Я не… Я не могу… — выдыхает она, голос звучит хрипло от усталости. — Не двигайся, котёнок, — говорит он, его голос звучит ровно и тихо, когда он касается ее волос. — Дай нам поработать. Она выдыхает, напряжение в её плечах снова спадает, и она обессиленно приваливается к нему, снова теряя сознание. Доктор Адебайо смачивает рану физраствором, смахивает кровь и грязь и накладывает чистую марлю. На две рваные раны накладываются аккуратные швы, остальные заклеиваются пластырем. Он снимает окровавленную давящую повязку, проверяет, нет ли крепитации и болевых ощущений, а затем накладывает новую повязку — с умеренным натяжением, так, чтобы она не сдавливала ребра и не мешала дышать. Сайлус крепко держит её, стараясь не дергать за катетер в руке. Это похоже на таинство, на мрачную инверсию нежности: он держит её, пока другой мужчина возвращает её в этот мир. Каждая нить, проходящая сквозь кожу, звучит слишком громко. Каждый её вдох кажется чужим. Он чувствует, как под покровом тишины и холода снова поднимается гнев. Без прикрытия. Без оружия. Она нарушила приказ и пошла одна. Теперь он ясно видит, чем это могло закончиться. Еще минута, и странник проломил бы ей голову — или разорвал бы грудь. Он не шевелится, потому что любое движение может что-то сломать. Аде кивает в сторону кровати. — Нам понадобится одежда на пуговицах, которую легко снять, не причиняя боли. Он замирает на мгновение дольше, чем нужно. Руки Аде спокойны и уверены, но все его инстинкты сопротивляются тому, чтобы отпустить ее. Она такая теплая, хрупкая, но дышит, и какая-то часть его — древнее, чем логика, и более острое, чем самообладание, — не хочет, чтобы она отстранялась. Он выдыхает, заставляя себя пошевелиться. Аккуратно перекладывает её на руки Аде, задержав пальцы на её запястье ровно настолько, чтобы убедиться, что пульс под его рукой ровный. Только после этого он встает. Сайлус подходит к шкафу. В шкафу царит единообразие: черный и серый, шелк и точность. Он выбирает черную шелковую рубашку на пуговицах: достаточно длинную, чтобы прикрыть тело, с удобными пуговицами, мягкую на ощупь, в отличие от кожи, которая и так страдает. Практично — так он себе говорит. Он возвращается, когда Аде уже заканчивает с последней повязкой. Вместе они приводят её в вертикальное положение. Шелк шелестит по синякам, пока они натягивают ткань на ее руки и плечи. Подол доходит до середины бедра. Сайлус застегивает первые пуговицы с особой тщательностью, и привычка контролировать ситуацию превращается в нежность под другим именем. В черном она кажется меньше, не такой хрупкой. От этой мысли у него внутри всё успокаивается. — О, это действительно очень красиво. Шелк? Практично, говорите? — с нескрываемым весельем в голосе спрашивает Аде. — Он мягкий, — сухо отвечает Сайлус. — Да, мягкий. И удобный. Вы очень внимательны к таким практичным вещам. Большинство мужчин вообще не обращают внимания на ткань. Но вы — ах, вы выбираете шёлк. Для комфорта. Он вздыхает — почти смеется, если бы он был из тех, кто смеется в таких комнатах. Он не произносит ни слова. — Мы уже закончили? — Не совсем. Нужно быть очень осторожными с повязкой. Ребра нельзя перекручивать. Поддержите её за плечи, да? Держи её, пока я работаю с тканью. Он поправляет её, придерживая предплечьем вдоль позвоночника, а ладонью — дальнее плечо. Аде полностью вдевает руки в рукава, поправляет накидку под планкой и аккуратно застегивает пуговицы. — Полегче, полегче, — бормочет Аде. — Ах, вы очень бережно с ней обращаетесь. Очень… внимательно. Думаю, вы уже делали это раньше, ухаживая за кем-то особенным, мистер Сайлус? — Я и раньше перевозил раненых. — М-м-м, — уклончиво отвечает Аде, не скрывая улыбки. — Держите её вот так — идеально. У вас хорошо получается. Последняя пуговица встает на место. Черный шелк аккуратно облегает повязку и синяки, достаточно прикрывая, но оставляя доступ к телу. Её дыхание остается ровным, кислород тихо шепчет, капельница мерно капает. — Вот, — говорит Аде, отступая на шаг. — Так гораздо лучше. Должен сказать, мистер Сайлус, у вас отличный вкус. Этот цвет очень выгодно оттеняет её кожу, не правда ли? Он бросает на Аде взгляд. — Это всего лишь рубашка. — Просто рубашка, — неубежденно эхом повторяет Аде. Сайлус не убирает руки, пока Аде не заканчивает говорить. Только после этого он укладывает её на подушки, поправляет катетер, чтобы он не перекручивался, и разглаживает шелковую повязку. «Практично», — снова говорит он себе, пока в комнате витает слабый запах спирта, физраствора и её тела, а узел в его груди развязывается еще на один трудный сантиметр. Аде опускается ниже, аккуратно разрезая ножницами последние полоски изорванной ткани на ее ногах. — Ей слишком долго пришлось их выносить, — бормочет он с каким-то подобием уважения в голосе. Ткань спадает, обнажая остальные повреждения: синяки на икрах, содранная кожа в местах, где впивались каблуки, порезы, в которые забилась грязь. На её икрах видны царапины от осколков, тонкие, как бороздки от проволоки, а свод одной ступни рассечен — видимо, осколок попал в неё, когда она делала шаг. Он работает без промедления. Сначала промывает раны физраствором, медленно и аккуратно, удаляя кровь и грязь из неглубоких рваных ран. Затем накладывает марлевые повязки — прижимает, приподнимает, меняет — до тех пор, пока вода не станет прозрачной. Он дезинфицирует каждую рану антисептиком, и даже сквозь туман от лекарств слышно, как она тихо шипит. — Растяжение связок, — наконец говорит он, осторожно надавливая на сустав. — Не сломано. Она сильно вывихнула его, но сила ещё есть. — Он перевязывает лодыжку чистой марлей, делая обертывание гладким и ровным. — Ноги были наказаны — холодной водой, стеклом, самой дракой. Мы будем держать их в тепле и чистоте, следить за инфекцией. Сайлус молча наблюдает. Каждая отметина ощущается сильнее, чем предыдущая: волдыри на пятках, багровеющие пальцы на ногах, мелкая дрожь, которая никак не проходит. Она боролась до последнего, пока даже сама возможность стоять на ногах не стала вызовом. В груди у него сжимается что-то, очень похожее на горе, но он сдерживается. Он заставляет себя сохранять спокойствие, потому что, если он этого не сделает, его может охватить ярость. — Она сильная, — просто говорит Сайлус. — Да. Но даже самым сильным иногда нужен кто-то, кто присматривал бы за ними. Аде заканчивает завязывать последнюю бинтовку, аккуратно заправляя край марли под себя. Он в последний раз нежно нажимает на ее ногу, проверяя кровообращение, прежде чем осторожно опустить её. Напряжение в его плечах спадает; точность движений смягчается, возвращаясь к спокойной рутине. Он выпрямляется, снимает перчатки, выбрасывает использованные материалы и подходит к столу, чтобы с привычной сноровкой упаковать свой набор. — Вы хорошо выбрали, мистер Сайлус. Я имею в виду рубашку. Очень… практичный выбор. Акцент на практичности ясно дает понять, что Аде говорит вовсе не о рубашке. Тон Аде смягчается, когда он пожимает плечами, на которых висит сумка. — То, что вы делаете — заботитесь о ней, оберегаете, — это хорошо. Ей это понадобится. Восстановление будет нелегким. Сайлус не сводит с нее глаз. — Я знаю. Когда дверь за Аде закрывается, тишина становится еще более гнетущей. В тишине слышится слабое шипение переносного кислородного баллона — механическое дыхание в ответ на её собственное. В воздухе все еще витает запах антисептика и шелка — напоминание о том, что она жива. Сайлус придвигает стул ближе к кровати и устраивается поудобнее. Разбуди её через два часа. Проверь, как она реагирует. Обрати внимание на жар, поверхностное дыхание, признаки того, что её организм дает сбой. Приказы, которые он может выполнять. Структура помогает справиться со страхом. И раньше он не спал по нескольку суток. Это просто еще один вид наблюдения. Только теперь враг не снаружи. В его рубашке она кажется совсем маленькой. Черный шелк делает её кожу почти прозрачной в свете лампы, придавая ей призрачное сияние. Аде прислонил её к подушкам, чтобы ей было легче дышать, и теперь её лицо обращено к нему. Она неподвижна. Слишком неподвижна. На этот раз она спокойна. На её лице нет гримасы боли. Она просто молчит. Его рука скользит по её волосам, заправляя выбившиеся пряди. От воды в аквариуме в её волосах остался слабый химический запах — соли, стекла, крови под стерильным налетом. Воспоминание о том, как она была с другим мужчиной — в том платье, на тех каблуках, — острой болью отзывается в его груди. Время тянется медленно. Часы на стене отбивают свой неспешный ритм, вторя тихому шипению кислорода. Чем дольше он смотрит, как она дышит, тем сильнее учащается его пульс. Не от страха — тот уже прошел, — а от нарастающего беспокойства. Безрассудства. Он видел такое раньше, в полевых условиях, когда люди убегали от чего-то, что не могли исправить. Она с головой окунается в хаос, как будто это единственное место, где она еще может быть полезной. Он смотрит на неё — хрупкое спокойствие, вздымающуюся и опадающую грудь — и понимает, что это не случайность и не просчет. Это было сделано намеренно. Своего рода вызов, граничащий с самоистязанием. Эта мысль застревает у него в горле. Он не может и не хочет её озвучивать, но она всё равно там. Час проходит в тишине — слышно лишь шипение кислорода и приглушенный шум города за стеклом. Его самообладание натянуто, как струна, и дрожит. И тут появляется первый признак: дрожание губ, едва заметное подергивание мышцы под глазом. Ее дыхание учащается, и тихий звук, который она издает, больше похож на мольбу, чем на сон. — Нет, — выдыхает она, и это слово звучит напряженно и дрожаще. — Нет, пожалуйста, я не могу… Его тело замирает. Инстинкт подсказывает, что нужно действовать — разбудить её, что-то исправить, — но в голове всплывают слова Аде: «Дай ей отдохнуть». Он заставляет себя не убирать руки, костяшки пальцев белеют на подлокотнике. Но ее тревога нарастает. — Помоги мне, — шепчет она, и это не просто звук — это рана. Её пальцы тянутся к чему-то, чего он не видит. — Пожалуйста, я не могу дотянуться… Бабушка, нет… Он узнает это имя раньше, чем успевает подумать. Бабушка. Жозефина. Взрыв. В его памяти всплывает картина: она бросается в бой не для того, чтобы победить, а чтобы искупить вину. Чтобы уравновесить чашу весов, которая никогда не склоняется в ту или иную сторону. Понимание не смягчает гнев, а делает его еще более холодным. Потому что теперь он точно знает, что она делала — и что она продолжает делать даже во сне. Из-под ее ресниц беззвучно и свободно текут слезы. Ее дыхание становится неровным — слишком поверхностным и частым. — Прости, — выдыхает она, едва произнося слова. — Прости, я не смогла… Калеб, прости… Каждый слог звучит как удар. Он знает эти имена, знает, что они для неё значат. Потеря. Неудача. Призраки, от которых ей не скрыться. И вот она снова тянется к нему, слепая и дрожащая, и что-то внутри него сдается. Он оказывается рядом с ней раньше, чем успевает додумать мысль до конца. Стул едва слышно скрежещет по полу. Ее дыхание хриплое, прерывистое, с тихим шипением кислорода из канюли. Даже во сне она борется. Он замирает, заставляя свой пульс биться в такт с ее. Сначала спокойствие. Сначала контроль. Шелк прилипает к ее коже, влажной от жара; каждый неглубокий вдох выдает ее напряжение. Он пока не прикасается к ней. Синяки слишком глубокие, повязки еще свежие. Прикосновения имеют вес, а вес все разрушает. Затем ее пальцы начинают двигаться — хватаются за простыни, беспокойно шарят по ним, словно она ищет что-то, чего там нет. По всему её телу пробегает дрожь, напряжение, которое он слишком хорошо знает. Это паника, а не боль. Он видел это раньше, чувствовал в собственных мышцах в самые темные ночи. Инстинкт берет верх. Его руки находят её плечи — крепкие, уверенные, давление рассчитано до миллиметра. — Ты в безопасности, — говорит он низким и ровным голосом, в котором слышится приказ, замаскированный под утешение. — Ты в моей постели, на базе. Кошмары тебя не тронут. Её дыхание сбивается, затем вырывается в слова — едва слышные, полузадушенные лихорадкой. — Помоги мне, — шепчет она, мольба грубая и дезориентирующая. — Пожалуйста, я не могу дотянуться… Её руки дергаются на простынях, пальцы шарят в пустоте. Мгновение спустя: — Бабушка, нет… — имя срывается на всхлип. — Прости, я не смогла… Калеб, прости… Он не понимает, что за образы проносятся у нее перед глазами, видит только её страдания: прерывистое дыхание, напряженные мышцы, словно она борется с призраками, которых он не может коснуться. От её кожи исходит жар. Лихорадка усиливается, стирая границы между кошмаром и реальностью. Сами слова проникают ему под кожу и застревают там. Не откровение — подтверждение. Безрассудство как ритуал. Чувство вины, ставшее доктриной. Вот что заставляет её сломя голову нестись навстречу смерти. — Милая, тебе нужно проснуться, — мягкость в голосе нарочитая, это контролируемая модуляция тона. Выверенная, как нажатие на спусковой крючок. — Вернись ко мне. Он медлит, прежде чем встряхнуть её. Не из-за сомнений — он не склонен сомневаться, — а потому, что её хрупкость требует осторожности. Он меняет хватку, растопыривает пальцы, чтобы распределить силу, и слегка встряхивает её. Ее ребра хрустят под его руками, и она задерживает дыхание — слишком слабый, слишком человеческий звук. — Котёнок, — теперь резче. Ещё одно встряхивание, почти до боли. — Просыпайся. Сейчас же. Она хватает ртом воздух, словно тонет, и он с трудом проталкивается в её горло. Звук разрезает тишину. Ее глаза распахиваются — дикие, лихорадочно блестящие, расфокусированные. На мгновение она его не видит. Не видит ничего. Затем ее взгляд падает на его грудь. Сначала он не понимает, что она видит. Затем на ее лице отражается ужас — неподдельный, неприкрытый. Она вздрагивает и прижимается к нему руками сквозь тонкую ткань рубашки. — Нет, нет, нет, — задыхается она, слова срываются с её губ в приступе паники. Она прижимает ладони к груди, растопыривает пальцы в поисках чего-то, чего там нет. От этого движения у нее сдавливает ребра, он чувствует, как по её телу пробегает дрожь, она тяжело дышит. Но не останавливается. Он рефлекторно хватает её за запястья, крепко, но осторожно. — Спокойно, — его голос едва громче шепота. — С тобой все в порядке. Но это не так. Ее глаза, дикие и блестящие, как стекло, устремлены куда-то вдаль. Она неровно дышит через канюлю, каждый вдох влажный и поверхностный. Капельница дрожит у нее на руке, пока она борется с собой — каждое движение тянет за трубку, и она в отчаянии рвет её. Затем она толкает его — сильнее, чем могла бы. Толчок приходится прямо в грудь. Для человека в таком состоянии, под действием успокоительных, такая сила не имеет смысла. Он автоматически сжимает руку, мышечная память срабатывает раньше, чем он успевает подумать. Сдерживай движения. Береги. Не сломай. — Котёнок… — слово срывается с его губ. Но она все еще сопротивляется, прижимается ладонями к его груди, словно пытаясь сквозь шелк и кожу нащупать что-то потерянное. Ее движения прерывисты, хаотичны — она действует под влиянием адреналина и лихорадки, — и каждое движение отдается в ней, как электрический разряд. Он видит, как она вздрагивает, как по ее телу пробегает дрожь, но она не останавливается. — Нет, нет, нет, — задыхается она, ее голос срывается от напряжения. — Прости, прости, я не хотела… Этот звук опустошает его. — Ты заставил меня, — задыхается она, каждое слово звучит отрывисто, с надрывом. — Зачем ты заставил меня это сделать? Там столько крови, я не могу… я не смогла тебя остановить… Слова проникают под кожу, холодные и неотвратимые. Он не хочет, чтобы в нем зарождалось осознание, но не может его остановить. Воздух становится разреженным, звуки давят, и даже дышать кажется неправильным. Его тело замирает, словно само движение может вызвать следующее слово — сделать его реальным. Не говори этого. Но она это делает. — Меч, — выдыхает она. На мгновение мир раскалывается на части. Она вспоминает. Он видит, как меняется её лицо: под лихорадкой проступает узнавание, а сквозь бред, как стекло, пробивается горе. И он знает, какое воспоминание всплыло в её памяти, потому что тоже его чувствует. Не тепло. Не те дни, проведенные на дурманных полях, когда её пальцы скользили по его подбородку и он верил, что им удастся обмануть судьбу. Не клятвы, произнесенные под давно исчезнувшим небом. Не та любовь, которая должна длиться вечно. Нет. Она помнит меч. Всё останавливается. На мгновение это слово — единственное, что он слышит: её голос и его отголоски заполняют пространство, где должна быть мысль. Его пульс бьется раз, другой, а потом замирает. Его руки хотят двигаться, чтобы удержать, контролировать, но они застывают, разрываясь между инстинктом и неверием. Он чувствует, как бьется его сердце под её ладонями, как груз веков давит на узкое пространство между ними. Когда он наконец приходит в движение, оно медленное, размеренное — результат шока. Его пальцы сжимают ее руку, теплые и уверенные на её разгоряченной коже. Это не сдерживание. Это якорь. Доказательство. — Котёнок, — слово едва срывается с его губ. — Ты в безопасности. Ты здесь, со мной. Ее взгляд снова скользит по его груди в поисках чего-то. — Но меч… — Никакого меча, — он берет её руку и прижимает к своему сердцу. Спокоен. Жив. — Крови нет. Только жар. Она прерывисто вздыхает, из ее груди вырывается тихий звук, и тело начинает расслабляться. Он не отпускает её руку, большим пальцем поглаживая дрожащее запястье. — Это просто сон, — добавляет он уже тише. — Вот и всё. Она смотрит на него затуманенным взглядом. По вискам стекает пот, кожа пылает от жара. — Но я убила тебя, — шепчет она едва слышно. — Ты заставил меня, и я… Другая его рука медленно и осторожно касается её лба, смахивая влажные от пота волосы. — Лихорадочные сны, — повторяет он. — Не реальность. Напряжение в её теле постепенно спадает. Усталость одолевает её быстрее, чем разум. — Прости, — её рука, всё ещё лежащая на его груди, сжимается. — Ты не можешь меня бросить. Его хватка становится крепче, удерживая её на месте. — Я никуда не уйду, — говорит он низким и грубоватым голосом. — Я здесь, котенок. Ее дыхание успокаивается под его ладонью. Рядом с кроватью гудит кислородный концентратор — небольшое напоминание о том, что она всё еще здесь. Воздух между ними пропитан жаром и призраками. Он не двигается, пока её рука не ослабевает в его ладони, пока дрожь не утихает и она не погружается в сон, который не похож на капитуляцию. Только после этого он снова может вздохнуть с облегчением. Она помнит самое худшее. Предательство. Момент, когда он лишил её выбора. Его руки поверх её рук на рукояти, проталкивающие лезвие сквозь плоть и свет. Звук, который он издал, — он никогда этого не забудет. Когда она проснется — по-настоящему проснется, избавившись от бреда и тумана в голове, — вспомнит ли она об этом? Или сон развеется, как дым, до наступления утра? Он не знает, какого исхода хочет. Забвение было бы милосердием. Воспоминание — наказанием. И то, и другое было бы заслуженным. Его руки все еще дрожат, когда он снова опускается в кресло. Он сосредотачивается на ритме: медленный вдох, медленный выдох. Это помогает ему успокоиться, пока не перестает помогать. Она неподвижна. Ни следа охватившей ее паники. Лишь едва заметное движение грудной клетки и тихое шипение кислородной маски, совпадающее с его собственным пульсом. Она выглядит хрупкой. Слишком хрупкой. Не как колдунья, которая когда-то поклялась связать их души. Не как женщина, которая пожертвовала своей жизнью ради него. Просто как она — хрупкая, человечная, такая ранимая, что каждый её вздох кажется украденным. Контроль. Это все, что у него осталось. Контроль — и боль под ним. Желание протянуть руку — убедиться, что она настоящая, — противоречит всем правилам, которые он для себя установил. Он не шевелится. Даже самое незначительное движение может что-то в нем разрушить. Он вспоминает другую ночь — другое тело, застывшее под его руками, то же беспомощное ожидание дыхания, которое так и не пришло. Мышца на его челюсти дергается. Воспоминание вспыхивает и угасает, не успев оформиться. В комнате почти тихо, её освещает мягкий янтарный свет прикроватной лампы. О том, что время идет, можно догадаться только по слабому шипению переносного кислородного баллона и медленной капельнице. Ее дыхание выравнивается. А его — нет. Этот звук должен был бы его успокоить, но вместо этого он давит на него, пока он не чувствует привкус железа во рту. Горе не дает о себе знать. Оно просто заполняет его легкие, пока в них не остается воздуха. Он не может исправить то, что натворил. Не может отменить клятву, данную на мече, и последствия, которые будут сказываться всю жизнь. Но он может сделать вот что. Защитить её. Сохранить ей жизнь. Нет. Стоп. Не сейчас. Он заставляет свои мысли двигаться дальше — уводит их от края пропасти, направляет на что-то полезное. Есть дела, которые не будут ждать, пока он окончательно утонет. Ассоциация охотников скоро начнет задавать вопросы — о допуске, отчетах, бюрократии, необходимой для выживания. Она не будет готова. Он уже слышит в своей голове ее вызов. Ему просто нужен ноутбук. Три этажа вниз. Десять минут пешком. Десять минут, за которые может случиться что угодно. Он медленно и размеренно выдыхает через зубы, пока дрожь в руках не утихает. Ее пульс, дыхание, шелест кислородной трубки — все это становится для него якорем. Единственное, за чем остается следить. Он ещё раз смотрит на неё — живую, дышащую, — и решение приходит само собой. Нет. Он не уйдет. Не сегодня. И не сейчас. Тихий стук прерывает его размеренный ритм: вдох, выдох, тихий счет, который успокаивает его руки. Он не отворачивается от неё. Один взгляд в сторону двери. Люк воспринимает это как разрешение. Дверь открывается ровно настолько, чтобы он мог проскользнуть внутрь. — Босс. Телефон, который вы просили. Два пальца. Безмолвный жест в сторону стола. Устройство падает с приглушенным стуком — слишком громким для той тишины, которую он поддерживал. Люк нерешительно останавливается в дверях. — Что-нибудь ещё? — Ноутбук, — слово звучит ровно, автоматически. — И её файл с авторизацией. Пауза. Затем Люк кивает. — Пять минут. Дверь закрывается. Сайлус прислушивается — не сбилось ли её дыхание, не изменилось ли оно, что может означать кошмар. Ничего. Только ровный шепот кислородного аппарата и медленное механическое бульканье капельницы. Когда её грудь начинает ритмично подниматься и опускаться, он выдыхает — размеренно и спокойно. Люк возвращается с тем и другим. Ни лишних движений, ни вопросов. Сайлус освобождает место на приставном столике — отодвигает в сторону пустые флаконы с физраствором и окровавленную марлю, — и все снова приходит в порядок. Люк уходит до того как в комнате снова воцаряется тишина. Экран ярко вспыхивает в янтарной темноте. Он инстинктивно отворачивает его от кровати, защищая ее даже от этого небольшого вторжения. Ком в груди становится чуть легче. Есть чем заняться. Есть что исправить. Его плечи опускаются. Совсем чуть-чуть. Он делает глубокий вдох, контролируя выдох, и сбрасывает груз, который давил на его ребра с тех пор, как всплыли воспоминания о мече. Бюрократия. Незыблемая основа. Форма загружается. Его пальцы находят нужные клавиши. Заполняются все поля: специализация охотника, оценка травмы, продолжительность лечения, лечащий врач. Память о мече давит на его грудную клетку; он подавляет её, направляет в нужное русло. Каждое нажатие клавиши — еще одна линия порядка, проведенная через хаос.

      Запрос на продление отпуска по болезни

      Охотник: 5294XXXXXX

      Причина: тяжелая черепно-мозговая травма, множественные переломы ребер и обширные повреждения мягких тканей, приведшие к нарушению дыхательной функции.

Требуется постоянное наблюдение.

      Продолжительность: 6–8 недель (при условии повторной оценки).

      Ассистент: доктор А. Адебайо, частная практика.

Синее свечение падает на пакет с физраствором, придавая жидкости призрачно-бледный оттенок. Она будет злиться из-за этого, когда окрепнет. Еще один украденный выбор. Ещё одна брешь в её независимости, которую она так яростно оберегает. Но она будет дышать. Она поправится. У нее хватит сил, чтобы злиться. Этого достаточно. Ноутбук издает тихий, но резкий звук. Он первым делом смотрит на кровать. Она не шевелится. Ответ уже ждет.

      От: Captain.Jenna@DSHunters.gov

      Тема: отпуск по состоянию здоровья — одобрено

      Время: 03:47

Его взгляд прежде всего падает на время. Три сорок семь утра. Её капитан ещё не ушла из офиса — она продолжает работать, несмотря на хаос, охвативший город. Одобрение происходит мгновенно. Без проверки. Без вопросов.

      Ваше обращение обработано и зарегистрировано. Пациент не может быть допущен к несению службы до получения разрешения от врача. Благодарим вас за обеспечение надлежащего контроля — она склонна игнорировать протоколы восстановления.

      — Капитан Дженна

      P.S. Убедитесь, что она ест что-то без кофеина или протеиновый батончик.

В груди что-то шевелится — острое и неожиданное чувство веселья. Её капитан знает её. По-настоящему знает. Кофеин, протеиновые батончики. То, как она изматывает себя и называет это дисциплиной. Склонность игнорировать протоколы восстановления. Дипломатичная формулировка. Его губы почти изгибаются в улыбке. Он позволяет себе это. Он закрывает ноутбук. Экран гаснет, и комната снова погружается в полумрак. Он откидывается назад, прислонившись головой к подушке кресла. Её дыхание остается ровным, и шипение кислородного баллона вторит ему. Его пальцы один раз постукивают по подлокотнику, затем замирают. В памяти всплывают воспоминания. Две атаки. Скоординированные. Слишком точные, чтобы быть случайностью. Но это проблема на завтра. Сегодня она дышит. Это все, что имеет значение. Он сидит у кровати и смотрит, как поднимается и опускается её грудь. Боль под ребрами становится почти невыносимой. Не командование. Не контроль. Преданность. Признание ничего не меняет. Преданность или нет, но он ей все равно нужен. Капельница все еще подключена. Кислород все еще шипит, вторя ее дыханию. Он ерзает на стуле. Позвоночник протестует — неудобный угол для человека его роста, а подушка слишком мягкая, чтобы на ней можно было так долго сидеть. Боль растекается от поясницы вверх, через плечи, и оседает у основания черепа. Он разминает шею. Что-то хрустит. Не помогает. Ноги ниже колен онемели. Он встает, чтобы вернуть кровь в ступни. По икрам ползут мурашки. Он подходит к окну. Три шага. Внизу раскинулся город — неоновые огни сливаются с вечной тьмой, искусственное сияние Зоны N109 окрашивает всё вокруг в оттенки красного и холодного синего. Солнце не взойдет. Не будет рассвета, чтобы отсчитывать часы. Только бесконечная ночь, как всегда. Он смотрит десять секунд. Не может стоять так далеко. Возвращается на стул. К ней. Считает её вдохи. Восемнадцать в минуту. Неглубокие. Он подстраивается под её ритм — вдыхает, когда она вдыхает, выдыхает, когда она выдыхает. Моргает. Осознание покалывает кожу. Новая привычка. Дышать в такт с той, кто борется за жизнь. Его внимание привлекает капельница. Он считает: двенадцать капель, тринадцать, ритм ровный. Пакет еще наполовину полон. Аде принесет еще, когда вернется с оборудованием. В коридоре раздался звук. Шаги? Его взгляд прикован к двери. Воздух вокруг него сгущается, его эволюционная реакция на потенциальную угрозу опережает мысли. Ничего. Просто здание оседает. Давление спадает. Медленно. Слишком медленно. Он выдыхает — медленно, размеренно — и снова начинает считать её вдохи. Где-то в темноте над его кроватью шевелится Мефисто. Слышатся слабые механические звуки, красные глаза следят за происходящим. Ворон молчал с тех пор, как ушла Аде, и сидел на изголовье кровати, словно часовой. Сайлус, не глядя, принимает поток данных: коридор свободен, здание под охраной. Хорошо. Ярость хочет вырваться наружу. В глазах нарастает напряжение, острое и настойчивое. В памяти всплывает воспоминание: она стоит, прижавшись спиной к стене, расправив плечи, но отвернув голову и закрыв глаза, готовая к удару, который не в силах предотвратить. В её позе читается поражение. Непокорность. Но она всё равно стоит. Его руки сжимаются в кулаки. Ладони наполняются жаром, между пальцами клубится черно-красный туман. Он ловит его — разжимает руки, по одному пальцу за раз. Туман послушно рассеивается. Вкус меди исчезает изо рта. Он задерживает дыхание… Затем отпускает. Медленно. Сознательно. Сдерживая гнев. Контроль. Просто. Отточено практикой. Ее грудь вздымается и опускается — неровно, но ритмично. Он смотрит. Считает. Дышит в такт с ней, пока напряжение не спадает и его ладони не перестают гореть. Четыре утра. Пришло время для проверки. Он идет в ванную. После нескольких часов в полумраке свет кажется слишком резким, и он щурится. Какое облегчение — заняться чем-то конкретным, чем-то, что можно контролировать. Действие вместо бдения. Он смачивает мочалку холодной водой, выжимает её и складывает с той же точностью, с какой сделал бы что-то другое. Проверяет температуру на запястье. Достаточно хорошо. Он возвращается к кровати и аккуратно прикладывает ткань ко лбу девушки. Температура продолжает расти. Её кожа обжигает его ладонь, когда он убирает волосы с ее лица. — Котёнок. Ты меня слышишь? Её веки трепещут. Она слишком долго не может открыть глаза. Когда она их открывает, они кажутся стеклянными, расфокусированными. В них лихорадочный блеск. — М-м-м? Не её имя. Но близко к тому. — Сожми мою руку. Он протягивает ей руку. Ее пальцы сжимают его — слабые, дрожащие, но все же. Он считает до трех. Она отпускает его руку. Хорошо. Отзывчивая. Он убирает волосы с её лба. Прикосновение остается на коже — доказательство того, что она настоящая, доказательство того, что она здесь. — А теперь спи. Она уже. Глаза закрываются, дыхание выравнивается. Она доверяет ему свою охрану. У него перехватывает дыхание. Рука, лежащая на матрасе, дрожит. Он заставляет себя успокоиться. Он возвращается на стул. 4:15 Кошмар начинается с малого. Всхлип. Её голова ворочается на подушке. Он уже встает. Уже двигается. — Нет, — выдыхает она. — Пожалуйста… Её руки тянутся к нему. Его эвол пробуждается — мгновенно, без предупреждения. По коже пробегает энергия, острая и колючая. Тени клубятся у его ног, расползаются по полу и цепляются за края кровати. Он перехватывает её руки, прежде чем она успевает разорвать капельницу. — Ты в безопасности, — шепчет он, сжимая её пальцы, пока жужжание нарастает, поднимаясь по его спине. — Я здесь. Я тебя держу. Жжение под кожей. Его зло борется с его самоконтролем. На этот раз все занимает больше времени. Требует больше усилий. Он считает вдохи — сначала ее, потом свои, — пока они оба не успокаиваются. Жужжание стихает до легкого покалывания. Тени отступают. Она не просыпается. Но хватка ослабевает. Ее дыхание выравнивается. Семьдесят три вдоха. Чуть больше четырех минут. Наконец он отпускает руки. Ноги протестуют, когда он снова садится. Он не обращает на них внимания. Должно быть, один из близнецов проскользнул в комнату, пока он был занят с ней, — на приставном столике теперь стоит таз с водой, рядом — ведерко со льдом и чашка кофе. Тихая и эффективная работа. Они знают, что нужно, и не нужно об этом спрашивать. Компресс согрелся. Он подходит к тазу, выжимает ткань в свежей холодной воде и возвращается к ней. Его пальцы задерживаются на её виске, чтобы проверить, не поднимается ли температура. Она все еще растет. Она всё ещё борется. Он сидит. Ждёт. Наблюдает. Дверь открывается. Тихо. Осторожно. Люк проскальзывает внутрь, двигаясь нарочито бесшумно, как человек, который знает, что в больничной палате лучше не шуметь. Его маска отбрасывает янтарные блики. — Босс, — раздается едва слышный шепот. — Доложить? Сайлус не сводит с неё глаз. — Давай быстрее. — Ситуация в ресторане у всех на слуху. Её называют героиней, — в голосе Люка слышится что-то похожее на гордость. — Движение до сих пор парализовано — на расчистку уйдут дни. Киран усилил охрану — никто не пройдет через первый КПП без вашего разрешения. Я занимаюсь оперативными вопросами. Перенес встречу в Харборв на следующую неделю, сказал брокеру, что у вас чрезвычайная ситуация, — пауза. — Всё улажено. Вам не нужно беспокоиться о бизнесе. — А медицинское оборудование? — Заказано. Поставщик доктора Адебайо торопится — должно прийти к его возвращению сегодня утром. Портативные мониторы, кислородные концентраторы — всё, что вы указали. Сайлус кивает. Люк правильно понимает, что его отпускают, и молча выходит. Дверь со щелчком закрывается. Герой. Это слово слишком мало. Его руки сжимают подлокотники, ткань стонет под напором. Она боролась. Она чуть не умерла. Она была готова умереть, лишь бы уйти туда, куда он не сможет последовать за ней. От ярости его губы кривит усмешка. Тени поднимаются с пола и расползаются по стенам. Его тело бьется в конвульсиях — яростно, требовательно. Давление воздуха падает, в ушах звенит. Все предметы в комнате дрожат. Нет. Не сейчас. Не здесь. Он пытается подавить это чувство. Оно сопротивляется, нарастает, подпитываясь яростью, ужасом и беспомощностью, которые бушуют в его душе. Он стискивает зубы. Все его мышцы напряжены от усилия сдержать себя. Тени извиваются, сопротивляясь. Дыши. Дыши. Ее грудь вздымается и опускается. Он переводит взгляд на неё. Считает. Восемнадцать вдохов в минуту. Девятнадцать. Снова восемнадцать. Он подстраивается под её дыхание: вдыхает, когда она вдыхает, выдыхает, когда она выдыхает. Он использует её ритм как точку опоры, шаг за шагом возвращаясь в реальность. Тени отступают. Медленно. Сражаясь с ним за каждый сантиметр. Давление нормализуется. Последним, неохотно, стихает гудение под кожей. Его руки дрожат, когда он сжимает подлокотники. Он заставляет себя успокоиться. Она ещё дышит. Она ещё здесь. Пять утра. За окнами гудит город — вдалеке слышны звуки машин и низкий рокот торговли, которая никогда не спит в зоне N109. Неоновые огни мерцают на стекле. Красный, синий, зеленый. Те же цвета, которыми была окрашена ее кожа, когда он нашел её среди обломков. Он пытается вытеснить это воспоминание. Оно не уходит. Тени тянутся к кровати. Не угрожающие — жаждущие. Его злоба рвется наружу, притягивая его к ней, как гравитация. Туман сочится из его сжатых кулаков. Воздух звенит от напряжения, всё в нем хочет дотянуться, прикоснуться, окутать ее чем-то, что защитит её. Он оттаскивает его. Не дает ему двигаться. Здесь нет места насилию. Ей не нужно то, что он собой представляет — то, что это такое. Дыши. Она здесь. Она жива. Считай. Заставляй себя ослабить хватку. Тени неохотно отступают. Туман рассеивается. Руки болят от того, что он сжимал бедра с такой силой, что на них остались синяки. Еще одна проверка. — Котёнок. Глаза открыты. На этот раз у нее получается быстрее. Всё ещё растерянная, всё ещё в лихорадке, но уже справилась. — Сайлус? — её голос звучит едва слышно, но это её голос. От облегчения у него что-то внутри расслабляется. — Я здесь. Где ты? Пауза. Мысли путаются. — …кровать. — Хорошо. Ты в безопасности. Можешь пожать мне руку? Она справляется. Лучше, чем раньше. Не намного, но достаточно. — Молодец, — он позволяет себе коснуться её лица — проводит ладонью по щеке, большим пальцем по виску. Температура всё ещё повышена, но не растет. Держится на одном уровне. — А теперь спи. Она подчиняется. Доверяет. Всегда доверяет ему, зная, что он прогонит кошмары. Он хотел бы, чтобы это было возможно. Компресс нужно снова сменить. Он подходит к тазу, выжимает ткань. Вода уже слишком теплая, толку от нее мало. Он добавляет еще льда из ведра, ждет, пока вода остынет, и возвращается к ней. От прикосновения холодной ткани к ее лбу она слегка вздрагивает во сне. Он терпеливо держит её там, пока её дыхание не выравнивается. 5:30. Еще один кошмар. На этот раз все по-другому — никаких попыток дотянуться, только тихие прерывистые звуки. Из-под закрытых век текут слезы. Его сила покидает его прежде, чем он успевает её остановить, — вырывается, как выдох, от которого перехватывает дыхание. Вспышка паники, чуждой и острой, как лезвие, пронзает его, когда черно-красный туман обвивает её руки, словно змеи, поднимаясь по плечам. Он моргает. Собирает воедино обтрепанные края своей воли, но потом останавливается. Струйки дыма скользят по её щеке, мягкие, как шелк, лаская её лицо. Он завороженно наблюдает. Его сила движется с невероятной нежностью, окутывая её, словно пытаясь поглотить её боль, страх, горе. Она окутывает её. Обнимает так, как не смогли бы обнять его руки. — Я здесь, — его голос разносится эхом в тишине. Не уверен, что она его слышит. Но это неважно. Плач стихает. Ее дыхание успокаивается. Туман задерживается, не желая уходить, в последний раз касается её виска, а затем медленно, постепенно рассеивается. Уходит в него, как прилив. Он не двигается. Нахмурившись, смотрит, как последние искорки гаснут на его ладони. Задумчиво. Мефисто возвышается над ними. Поступают данные: здание защищено, в коридоре тихо, её дыхание ровное. — Я знаю, — бормочет Сайлус. Ворон снова усаживается. Красные глаза слабо светятся в темноте. Шесть утра. Наконец-то. Наконец-то она спит спокойно. Никаких кошмаров. Никаких попыток дотянуться до призраков. Просто спит — по-настоящему спит, чтобы сон исцелял, а не мучил. Он высматривает признаки того, что это ненадолго. Ждет привычного развития событий: сначала покой, потом паника, затем отчаянный цикл начинается заново. Но минуты тянутся. Пять. Десять. Пятнадцать. Её дыхание остается ровным. Она не всхлипывает. Не извиняется перед теми, кто её больше не слышит. Только она. Отдыхает. Он позволяет себе закрыть глаза. Всего на мгновение. Усталость давит на него, как физический груз. Спина ноет. Ноги болят. Каждая мышца в его теле протестует против того, что он часами сидит в этом кресле. В висках пульсирует — начинается головная боль от напряжения. Руки дрожат, когда он поднимает их, чтобы потереть лицо. Он заставляет себя держать их ровно. Его эвол наконец успокоился — больше не вздрагивает от каждого звука, каждого воспоминания, каждой призрачной угрозы. Он лежит, свернувшись в клубок и настороже, но больше не пытается вырваться на свободу. Он дышит. Считает до десяти. Открывает глаза. Она не пошевелилась. Все ещё спит. Все еще безмятежна. Янтарный свет не меняется. Рассвет не наступает. Просто бесконечная ночь в Зоне N109 тянется и тянется. Но что-то всё же меняется. Что-то внутри его груди, где уже несколько часов нарастает напряжение. Впервые с тех пор, как он нашел её истекающей кровью среди обломков, он чувствует облегчение. Не облегчение. Пока нет. Но близко. Шаги. На этот раз несколько пар, настоящие и целенаправленные. Его взгляд устремляется к двери. Воздух вокруг него сгущается, прежде чем он успевает это осознать — часы сверхбдительности не отключаются по щелчку пальцев. Тихий стук. Низкий голос Люка. — Босс, доктор Адебайо пришел с оборудованием. Давление спадает. Он выдыхает. — Пригласи их. Дверь открывается. Первым входит Аде, за ним — его команда с медицинскими кейсами и оборудованием для мониторинга. Они действуют с привычной эффективностью, превращая его спальню в подобие операционной. По полу тянутся кабели. Загудели аппараты. Желтый свет сменился холодным сине-белым светом медицинских мониторов. Она спит как убитая. Это беспокоит его больше, чем следовало бы. Обычно его котёнок жаловался на шум, вторжение, суету. Молчание означает, что она слишком слаба, чтобы что-то замечать. — Пока показатели выглядят стабильными, — сообщает Аде, осторожно проверяя линию внутривенного вливания. — Но следующие двадцать четыре часа будут критическими. Её организм борется изо всех сил. Один из техников настраивает монитор. Другой калибрует подачу кислорода. Их движения бесшумны, профессиональны. Она хнычет. Мягко. Сломанно. Все техники замирают. — Нет… — у неё перехватывает дыхание. — Пожалуйста… прости меня… Слова обрываются на всхлипах, она где-то далеко, в лихорадке. — Помогите мне… — отчаяние. Грусть. — Столько крови… почему я не могу… пожалуйста… Взгляд одного из санитаров перескакивает с кровати на него. Он бледнеет. Быстро отводит взгляд. Умный человек. Взгляд падает на оборудование. Внезапное сосредоточенное внимание к показаниям приборов. Его поймали на том, что он смотрит на то, на что не должен, и заметили его реакцию. В ладонях нарастает знакомое жжение. Его руки сжимаются на подлокотниках — не то чтобы в кулаки, но почти. Эти незнакомцы не должны этого видеть. Они не должны видеть её уязвимость. Взгляд Аде встречается с его взглядом. Держись. — Ах, джентльмены, — говорит доктор мягко, но решительно. — Думаю, мы закончим с остальным в коридоре, да? Дайте этой молодой леди немного покоя и тишины. Они уходят. Быстро. Аде подходит к её кровати и с привычной легкостью находит пульс. — Ну вот, малютка, — бормочет он тем самым теплым, отеческим тоном. — Здесь ты в безопасности. А теперь отдыхай. Ее всхлипы стихают. Не совсем, но достаточно. — Она реагирует на спокойные голоса, — замечает Аде, поправляя одеяло. — Эти призраки преследуют её даже во сне. — Станет ли лучше? — слова Сайлуса звучат грубее, чем хотелось бы. Аде откидывается на спинку стула, изучая его лицо. — Тело заживает быстрее, чем разум, мистер Сайлус. Но да, со временем и при должном уходе… Взгляд Аде меняется, встречается с его. В этом взгляде понимание. Спокойное и уверенное. Одеяло сползло, обнажив её плечо. Он наклоняется вперед. Мягкой тканью он поправляет одеяло, касаясь кончиками пальцев ее кожи. Она все еще слишком горячая. Ее дыхание остается ровным. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Его грудь вздымается и опускается в такт её дыханию. Он делает это уже несколько часов — привычный, автоматический процесс. Успокаивающий. Тело подстраивается под тело без спроса. Он замечает, что происходит. Но не останавливает это. Он откидывается на спинку кресла. Спинка кресла впивается в спину — та же боль в тех же местах. Над ним на изголовье кровати шевелится Мефисто, слышится тихий механический щелчок и мягкое царапанье когтей, цепляющихся за изголовье. Красные глаза слегка тускнеют, но не закрываются. Комната замирает вокруг них. Янтарный свет не меняется. Она спит. Он наблюдает.