Protective Custody

В клинике в равной степени пахнет антисептиком и надеждой. Доктор Адебайо откладывает ручку, закончив писать отчет о последнем пациенте, и разминает пальцы, чтобы унять знакомую боль от артрита. Ему 58 лет, но его руки до сих пор помнят каждый шов, каждую экстренную операцию, каждую спасенную или потерянную жизнь в этих стенах. Над головой гудят люминесцентные лампы — дешевые светильники, которые иногда мерцают, но все же работают. За маленьким окном простирается Зона N109 во всей своей разрушенной красе. Он здесь уже четырнадцать лет. Четырнадцать лет ножевых ранений и огнестрельных ран, передозировок и травм, полученных в драках, — бесконечный поток насилия, который струится по этим улицам, всегда находя, куда выплеснуться. А еще: роды, прививки… Первое успешное лечение диабета у маленькой девочки. Член банды, который вернулся через полгода после того, как завязал, и со слезами на глазах благодарит его. Зона и берет, и дает. В основном берет. Но Аде научился измерять успех по более мелким показателям. Входит его следующая пациентка — пожилая женщина с рваной раной на руке, которую она пыталась обработать сама. Рана воспаленная, инфицированная, перевязана тканью, которая, вероятно, была чистой еще три дня назад. — А, мама Волкова, — тепло приветствует он ее, указывая на смотровой стол. — Проходите, проходите. Давайте посмотрим, в какую передрягу вы попали, а? Она с гримасой облегчения опускается на стол. — Ничего страшного, доктор. Просто небольшая царапина от рынка. Само пройдет. — М-м-м, — он осторожно разворачивает ткань, замечая, что от раны исходит жар, а под кожей видны красные полосы. — Этот «небольшой порез» превратился в большую проблему. Когда это случилось? — Может быть… четыре дня назад? — Четыре дня, — он начинает аккуратно промывать рану, его руки двигаются в соответствии с мышечной памятью, отточенной десятилетиями. — И вы не подумали прийти ко мне раньше, потому что…? — Я не хочу вас беспокоить, доктор. У вас и так много дел. — Ах, но ведь это моя работа, не так ли? Заниматься такими вещами, — в его голосе звучит та самая музыкальность, которая помогает пациентам расслабиться, несмотря на боль. — Именно эта работа и позволяет моим старым рукам оставаться такими умелыми. Он работает в спокойной обстановке: промывает рану, наносит мазь с антибиотиком, заматывает ее чистыми бинтами. Движения его автоматизированы, и он может ни о чем не думать. В последнее время обстановка в зоне напряженная. Он чувствует это по тому, как пациенты все чаще поглядывают на дверь, по нервной энергии, которая сгущается в приемной, словно грозовые тучи. На базе Оникайнуса усилили меры безопасности. Он заметил, что патрулей стало больше, появились дополнительные контрольно-пропускные пункты. Кроме того, возникли проблемы с сетевой инфраструктурой. Мистер Сайлус что-то говорил о кибератаках, но отмахнулся от них, назвав незначительными помехами. Но Аде не удалось бы так долго продержаться, если бы он игнорировал закономерности. — Вот так, — говорит он, закрепляя повязку. — Нужно держать это в чистоте и сухости, да? И приходите через три дня, чтобы я мог проверить, как идет заживление. Через три дня, мама Волкова. Не через четыре и не через пять. Через три. — Да, доктор. Спасибо. — А вот здесь… — он выписывает рецепт на пероральные антибиотики. — Принимайте их строго по инструкции. Все, даже когда почувствуете себя лучше. Инфекция коварна, как кошка в ночи. Она делает вид, что уходит, но на самом деле просто прячется в тени, чтобы вернуться с новыми силами. Она с благодарностью берет рецепт, а он отмахивается от ее попыток расплатиться. У нее ничего нет, а у него достаточно денег. Когда она уходит, он подходит к маленькой раковине, чтобы вымыть руки. Вода прозрачная, теплая, ладони привычным образом скользят по антисептическому мылу. Он намыливает руки тщательно, методично, как во время молитвы. Некоторые привычки не терпят спешки. В окно он видит тихую улицу, а ведь он еще даже не поел. Об этом ему слабо напоминает желудок. Несколько человек целеустремленно идут, опустив головы и погрузившись в свои мысли. Такая целенаправленная анонимность помогает людям выживать в подобных местах. Смотрите прямо перед собой. Не задерживайтесь. Не привлекайте к себе внимания. Затем давление меняется. Улица не столько пустеет, сколько затихает. Люди растворяются в дверных проемах и переулках, звуки становятся тише, шаги — глуше, воздух замирает, как перед грозой. Тишина становится намеренной. По рукам Аде бегут мурашки. Тонкие волоски на коже встают дыбом, как будто сам воздух начинает гудеть. А. Он знает это чувство. И тут он их замечает. Четыре автомобиля. Черный. Без опознавательных знаков. Обычные по форме, но безошибочно узнаваемые по назначению. Они подъезжают с выверенной точностью и выстраиваются в ряд, так что… руки Аде все еще в воде. Это формирование. Да. Он это знает. Его руки продолжают мыть инструменты, медленно и сосредоточенно, а глаза следят за офицерами, выходящими из машин. Шесть. Восемь. Десять. Офицеры флота в стандартной тактической черной форме, с видимым оружием и бронежилетами, которые, возможно, и не нужны, но дело не в необходимости. Дело в присутствии. Прежде чем подойти к клинике, старший офицер осматривает улицу — проверяет линии обзора, измеряет углы, оценивает риски. Аде вытирает руки чистым полотенцем. Его плечи расслаблены. Дыхание ровное. Полотенце аккуратно сложено, углы выровнены, и оно лежит там, где ему место. Порядок важен, особенно когда мир вот-вот подвергнет тебя испытанию. Дверь открывается раньше, чем он успевает до неё дотянуться. Они не ждут приглашения. — Доктор Адебайо? Старший офицер молод, ему около тридцати, и его напряженная поза говорит о том, что его недавно повысили. На его бейдже написано «МОРРИСОН». — Да, все верно, — Аде тепло и приветливо улыбается, словно встречает гостей в своем доме, а не небольшую армию, заполонившую его приемную. — Чем я могу вам помочь, джентльмены? Вы ранены? У меня всегда найдется время для экстренных случаев. Моррисон не улыбается в ответ. — Мы хотели бы задать вам несколько вопросов. Это официальное дело Флота, связанное с текущим расследованием. — Ах! Конечно, конечно, — Аде указывает в сторону своего кабинета с непринужденностью человека, которому нечего скрывать, нечего бояться. — Пожалуйста, проходите. Там нам будет удобнее разговаривать, не так ли? Хотя… — Он бросает взгляд на других офицеров, которые рассредоточиваются по его маленькой клинике, как будто охраняют вражеское расположение. Проверяют углы, отмечают выходы, устанавливают контроль. — Я думаю, что, возможно, все вы не поместитесь. Мой кабинет совсем маленький, как птичье гнездо. — Только я и офицер Парк, — Моррисон кивает женщине, стоящей у двери, — она старше, взгляд у нее более проницательный, и она уже делает пометки. — Остальные подождут здесь. — Очень разумно. Пожалуйста, сюда. Он ведет их в свой кабинет, который и правда невелик: там едва хватает места для стола, двух стульев для пациентов и медицинских принадлежностей, которыми заставлена каждая свободная поверхность. В кабинете слегка пахнет антисептиком и старой бумагой. Это запах хорошо выполненной работы. Жизни, которую удалось стабилизировать или хотя бы попытаться спасти. Он устраивается в кресле с непринужденностью человека, чувствующего себя как дома, и жестом предлагает им сесть. Они остаются стоять. Аде поправляет очки и ждет, аккуратно сложив руки на столе. Тишина затягивается. Моррисон пошевелился, но тут же замер, взяв себя в руки. Перо Парк зависло над блокнотом, она ждала, не шевелясь. Уголки губ Аде слегка смягчаются. Спокойное удовлетворение, как будто он чувствует твердую почву под ногами. Пусть стоят. Пусть почувствуют. Моррисон наконец нарушает молчание и достает из-под руки планшет. Он не сразу его включает — экран остается темным. — Доктор Адебайо, подтвердите для протокола: ранее вы служили в медицинской службе флота. — Да. Аде едва заметно кивает. — Военно-морской медицинский корпус. Травматология и полевая хирургия. Моррисон быстро и оценивающе смотрит на него, а затем снова переводит взгляд на планшет и нажимает на кнопку, чтобы включить его. — Вы расстались после катастрофы Хроноразлома. — Именно так Пауза — не в знак сомнения, а в знак согласия. — После того, что я увидел, я не мог продолжать работать как раньше. Ручка Парк начинает двигаться. Неторопливо. Аккуратно. Она пишет так, словно рисует карту, а не стенограмму. Моррисон наблюдает за Аде поверх планшета. Пока не задает вопросов. Устанавливает исходные данные. — Как давно вы управляете клиникой в зоне N109? — Ах, уже четырнадцать лет. Сразу после Катастрофы. Аде откидывается на спинку стула, сложив пальцы домиком. Стул тихо поскрипывает под ним. Ручка Парк не отстает. Моррисон отмечает скрип — отмечает непринужденность. Этот человек прочно стоит на земле. — Несколько недель назад, — продолжает Моррисон, — в Линконе произошли скоординированные нападения скитальцев. Вам известно об этих инцидентах? А. Вот оно. — Конечно, я знаю, — тихо говорит Аде. — Ужасные, просто ужасные события. Столько страданий — как рана, которая все кровоточит и кровоточит. Он качает головой, и на его лице читается неподдельная печаль. — Я слышал о них, как и все в городе. Такая трагедия. Моррисон поджимает губы — не от подозрения, а от недовольства. Он снова меняет позу, слегка расставив ноги, чтобы лучше удерживать равновесие. — Вы оказывали помощь пострадавшим в результате этих нападений? — Из моей клиники? Нет, нет, — Аде разводит руками. — Пострадавших доставили в обычные больницы — в отделения неотложной помощи, травматологические центры. Это правильный порядок действий. Моррисон внимательно вглядывается в его лицо. Не ищет лжи — ищет признаки волнения. Ничего не находит. Это его беспокоит. — До того, как произошли эти инциденты, — спрашивает он уже медленнее, — слышали ли вы от пациентов, персонала или знакомых что-нибудь о том, что операция вот-вот состоится? Руки Аде спокойно лежат на столе. Открытые. Никому не угрожающие. — Друг мой, пациенты приходят ко мне за исцелением, а не за пророчествами. Человек с ножевой раной думает о своей боли, а не о завтрашнем насилии. Это правда. Моррисон знает об этом. Его рот открывается, затем закрывается. Он выдыхает через нос и меняет направление. Моррисон бросает взгляд на Парк. Она не поднимает глаз, но ее рука замирает. Всего на мгновение. Моррисон меняет тактику. — Флот знает о ваших связях с Оникайнусом, доктор. Получаете ли вы от них вознаграждение за свои услуги? Предлагают ли они вам какие-либо официальные соглашения или гарантии, которые позволяют вам работать здесь? Аде снимает очки. Достаёт из кармана салфетку. Аккуратно дует на линзы и медленно, методично протирает их. Подносит к свету. С особой тщательностью возвращает на место. Моррисон сжимает планшет в руках. Он не отводит взгляд. — Я договорился со всеми сторонами, — говорит Аде. — Моя клиника — это нейтральная территория, как церковь или мечеть. Он слегка касается своей груди. — Это святое, понимаете? Клятва Гиппократа не делает исключений. Каждый, кто приходит ко мне, — мой пациент. Не преступник. Не солдат. Просто человек, истекающий кровью. На этот раз Моррисон намеренно не торопится нарушить молчание. Пусть слова улягутся. Посмотрим, заполнит ли его Аде. Он этого не делает. Моррисон смотрит на записи Пак. Ее ручка что-то выделила. Не подчеркнула, а выделила. — Понял, — наконец говорит Моррисон. Его голос звучит бесстрастно. Это просто формальность. Зафиксировано, не принято. Он выпрямляется и неопределенно машет рукой — двумя пальцами, не сжимая кисть. Зона. Клиника. Обе. — Судя по тому, что вы здесь видите, — говорит он, — способен ли Оникайнус планировать операции такого масштаба? Аде смотрит на него. Это и есть главный вопрос. — Оникайнус, как и многие другие организации, защищает свои интересы, — медленно произносит он. — Не могу сказать, включают ли эти интересы нападения скитальцев. Аде складывает руки на столе, сплетая пальцы с напускным спокойствием — старая привычка, приобретенная во время сортировки пациентов и тяжелых разговоров. — Я лечу травмы. Я назначаю лекарства. Стратегия и координация — я этого не вижу, потому что не ищу. Моррисон сжимает челюсти. Один раз. Он отводит взгляд, прежде чем успевает себя остановить, — всего на мгновение, — а потом снова смотрит. Парк впервые откидывается на спинку стула, не переставая водить пером по бумаге и прищурившись. Она подчеркивает фразу, а затем рисует стрелку на полях. Моррисон ловит ее. Он наклоняется вперед. — В ходе вашей работы с Оникайнусом, — говорит Моррисон уже тише, — оказывали ли вы медицинскую помощь пациентам, которые находились без сознания или по другим причинам не могли дать согласие на лечение? Этот приземляется ближе. Аде отвечает не сразу. Он внимательно изучает лицо Моррисона — по-настоящему внимательно. Молодой, но не дурак. На него давит что-то свыше. — Травматология часто начинается там, где заканчивается согласие, — наконец говорит Аде. Во время разговора он не двигается с места — не напряжен, не настроен враждебно, просто спокоен. — Если пациент без сознания и умирает, я действую. Если он приходит в себя, я объясняю. Если нет, я фиксирую это в документах. Только после этого он меняет позу и складывает руки на столе — привычное движение, отточенное десятилетиями работы в приемных покоях и тяжелых разговоров. — Это этика, — спокойно заканчивает он. — А не сотрудничество. Моррисон приоткрывает губы, затем снова поджимает их. Он бросает взгляд на Парк, не поворачивая головы. Она едва заметно вздрагивает. Это не отрицание. Это предупреждение. Моррисон разворачивается. — Лечили ли вы пациентов, которые подвергались скрытой или явной угрозе со стороны Оникайнуса или других организаций? Аде медленно выдыхает через нос. Не от разочарования. От узнавания. "Второй заход", - думает он. Другой ракурс. Та же цель. Он отвечает, не разжимая рук. — Пострадавшие часто испытывают страх, — его большой палец слегка прижимается к костяшке указательного — это жест, означающий решительность. — Кто-то боится банд. Кто-то боится властей. Кто-то боится смерти. Он спокойно и непреклонно смотрит на Моррисона. — Не в моих правилах выяснять, почему пациент чего-то боится. Его пальцы неподвижны. — Только то, выживут ли они. Ручка Парк скрипит все быстрее — все сильнее. Моррисон это слышит, и ему это не нравится. — Мы заметили, что вы несколько раз в неделю посещаете базу Онихинуса, — продолжает Моррисон, переходя на повышенные тона. — Это обычное дело? Или персонал чаще обращается к вам за помощью — на вашу «священную землю»? — И то, и другое возможно, — без колебаний отвечает Аде. — Некоторые травмы не поддаются лечению. Туда, где требуется исцеление, я прихожу. Моррисон начинает кивать, но на полпути останавливается. Он все равно доводит движение до конца, на этот раз медленнее и более осознанно. — Контактировали ли вы напрямую с Сайлусом в ходе своей работы? Выражение лица Аде не меняется. — Я не знаком с внутренней иерархией Оникайнуса. Медицинские запросы поступают по установленным каналам. Я реагирую на травмы, а не на отдельных людей. Моррисон резко выдыхает через нос и смотрит на планшет. Он листает, потом останавливается. Эта дверь закрыта. Он знает это. — Нам известно, что Ассоциация охотников ведет деятельность в зоне N109, — говорит Моррисон. — Поскольку вы утверждаете, что относитесь ко всем пациентам одинаково, оказывали ли вы когда-либо медицинские услуги Ассоциации охотников, официально или неофициально? — Охотники не приходят в форме, — отвечает Аде. — Они приходят с кровью. Он поправляет манжету рукава — аккуратно, по привычке — так, как делает перед чисткой зубов. — Если кто-то из Охотников заходил в мою клинику, он уходил живым, — теперь его взгляд полностью прикован к Моррисону. Спокойный. Прямой. — Вот и все, что я могу сказать. Парк поднимает голову. Всего один раз. Моррисон встречается с ней взглядом. — Вы недавно лечили кого-нибудь из Охотников? Тишина. Аде дает ему время. Достаточно долго, чтобы почувствовать всю тяжесть того, о чем не говорится. Достаточно долго, чтобы ручка Парк замерла, а затем дважды подчеркнула что-то, да так, что Моррисон слышит, как меняется давление. — Конфиденциальность между врачом и пациентом, — ровным голосом произносит Аде. Он наклоняет голову, с чем-то вроде благожелательного терпения изучая Моррисона. — Сын мой, — мягко говорит он, — когда коза заходит в храм, ты не спрашиваешь, кто ее привел. Он снова складывает руки на груди. — Когда врач начинает отвечать на такие вопросы, — тихо говорит он. — Клиника уже умерла. Моррисон выпрямляется. Его профессионализм дает трещину — не сильно, но все же. — Мы расследуем дело о террористической угрозе, доктор. На кону жизни людей. — Они всегда такие, - Аде не моргая смотрит ему в глаза. — Вот почему я не выбираю, чьи жизни имеют значение. В комнате воцаряется другая тишина. Она рождается из осознания достигнутых пределов. Моррисон потирает подбородок тыльной стороной большого пальца, затем опускает руку. Последний ракурс. — Учитывая ваш доступ — как в зону, так и на базу, — известно ли вам о какой-либо связи между Оникайнусом и Ассоциацией охотников? — В этой зоне слухи распространяются быстрее правды, — тихо говорит Аде. Он поднимает руку со стола ладонью вверх — маленький, беспомощный жест, словно взвешивая что-то невидимое. — Если я буду прислушиваться ко всем, — продолжает он, опуская руку, — я никогда не стану врачом. Его взгляд становится неподвижным и немигающим. — Правда тиха, — говорит он. — Ложь громка. Моррисон медленно и размеренно выдыхает. Когда он снова заговаривает, в его голосе уже нет раздражения. — Доктор Адебайо, не для протокола, — говорит он. — Вы когда-то носили эту форму. Вам не противно смотреть, как этот город истекает кровью, пока вы стоите в стороне? Аде складывает руки на столе, успокаиваясь. — Я не нарушаю правила, — мягко говорит он. — Я именно там, где нужен. Моррисон резко захлопывает планшет. — Спасибо, что уделили нам время, доктор Адебайо. — Всегда рад помочь, — тепло говорит Аде, вставая, чтобы проводить их. — Хотя мне жаль, что я не смог предоставить вам более полезную информацию. Мой мир очень мал, как семечко, посаженное в каменистую почву, — только эти стены и мои пациенты. Все остальное мне неведомо, до него не дотянуться. Они ему не верят. Он видит это по глазам Моррисона — они слегка сужаются, на челюсти дергается мышца. Парк делает паузу, а затем дважды подчеркивает что-то — так сильно, что слышно, как меняется давление. Моррисон не торопится уходить. Он стоит на месте чуть дольше, чем нужно, планшет свободно болтается в руке, а взгляд прикован к лицу Аде, словно он ждет, что вот-вот всплывет что-то недосказанное. Трещина. Уступка. Что угодно, что могло бы последовать за вежливостью и признанием. Ничего не происходит. Парк медленно и нарочито закрывает блокнот. Звук тихий, окончательный. Она вставляет ручку в корешок, затем поднимает глаза. — Доктор, — говорит она. — Да? — Аде слегка поворачивается к ней, полностью сосредоточив на ней внимание. — Если позже вы что-то вспомните, — продолжает Парк ровным, профессиональным голосом, — что-то, что покажется вам важным, — Флот будет признателен за информацию. Аде мягко улыбается. — Конечно, — говорит он. — Если я увижу что-то, о чем нужно сообщить, я буду действовать в соответствии с процедурой. Моррисон резко и сдержанно выдыхает через нос. Он прячет планшет под мышкой. — Возможно, мы еще вернемся к этому вопросу, — говорит он. — Вы знаете, где меня найти, — спокойно отвечает Аде. В ответ он бросает короткий оценивающий взгляд. Затем Моррисон кивает и направляется к двери. Но они не могут давить сильнее, не переступая черту. Офицеры расходятся — сначала те, кто охраняет периметр, затем те, кто занимает второстепенные позиции, и, наконец, Моррисон и Парк. Та же точность в обратном порядке. Клиника внезапно кажется больше и просторнее, как будто вода отступает от берега, оставляя после себя мокрый песок. Аде наблюдает из окна, как они недолго совещаются на улице. Моррисон с явным раздражением жестикулирует, пока Парк просматривает свои записи, качая головой. Затем они уезжают, машины трогаются с места с той же расчетливой точностью, с какой они подъезжали. Он возвращается за стол и со вздохом опускается в кресло. А. Это было интересно. Действительно, очень интересно. Они охотятся за «своим» — за тем, кто сливал информацию туда, куда не следовало. Каждый вопрос указывал на одно и то же: они выстраивали картину, но пока не называли конкретных имен. Перемещения в зоне. Связи Оникайнуса. То, как может распространяться информация, подобно тому, как вода находит путь через трещины в камне. Но больше всего его беспокоит не то, о чем они спрашивали. Вот что они оставили нетронутым. Никаких имен. Никаких тщательных описаний отдельных личностей, никаких попыток намекнуть на человека с помощью полутонов или теней. Они говорили о Охотниках в целом — в общих чертах, в теории, — но никогда не упоминали кого-то конкретно. Они задавались вопросами о том, как часто он ездил на базу, почему некоторые пациенты не могли туда попасть, но так и не довели расследование до конца. Они так и не спросили, кому требовалась такая помощь. И они вообще ничего не сказали о докторе Ли. И это самое странное молчание из всех. Учитывая, что за ними следили, они бы уже давно его заметили — он регулярно, как восход солнца, приходил и уходил из клиники. Врач-охотник. На виду. Задокументирован. На него легко указать. Они знали о связи Аде с Оникайнусом. Они знали, что за ними следят на базе. Но они никогда не спрашивали о других врачах. Это не невежество. Это и есть сдержанность. Что бы они ни строили, некоторые детали они аккуратно складывают в сторону — как еду, которую приберегают на потом, накрыв и не трогая. Карты держат близко к груди. Отсутствие этих вопросов о чем-то говорит. Либо они не знают, что она здесь. Либо знают, но не могут спросить, не раскрывая своих планов. Или кто-то другой задает эти вопросы там, где он не видит, — еще одна часть тела, которая движется сама по себе, и каждая рука не знает, что делает другая. Кибератаки, о которых упомянул мистер Сайлус. Увеличение присутствия флота в зоне. Тщательный, методичный допрос, который напоминал сбор пазла по кусочкам. Что-то большее движется под поверхностью. Что-то, требующее пристального внимания, например, наблюдение за грозовыми тучами, собирающимися на горизонте. Он поднимает трубку телефона, размышляя. Мистер Сайлус должен знать об этом визите. Не срочно — опрос флота был ожидаемым, даже рутинным, учитывая обстоятельства. Но последовательность вопросов, на чем они акцентировали внимание, а чего избегали… да. Мистер Сайлус хотел бы это знать. Он печатает короткое сообщение: «Сегодня у нас были гости. Новые лица. Ничего серьезного, но нам стоит это обсудить». Ответ приходит через несколько секунд: «Понял. Люк встретит вас у входа». Аде откладывает телефон в сторону. Работа продолжается. До обеда еще два пациента — теперь они говорят тише, как будто Флот все еще может их услышать, — а потом поедем на базу.

***

Дорога до базы проходит без происшествий. На улицах тише, чем обычно, на перекрестках меньше людей. Ходят слухи, что Флот задавал вопросы. С появлением представителей власти зона затихает, становясь настороженной, как животное, почуявшее хищника. В поле зрения появляется вход на базу. Люк стоит там в расслабленной позе, но при этом выглядит настороженным, как кошка, которая притворяется спящей, но на самом деле следит за птицами. При приближении машины Аде фигура в маске выпрямляется и приветственно поднимает руку. — Доктор Аде, — тепло приветствует Люка Аде, паркуясь. — Босс в своем кабинете. Сказал, чтобы вы сразу шли к нему. — А, очень хорошо, очень хорошо, — Аде собирает свою медицинскую сумку, ощущая в руке знакомый вес. — А наша пациентка — как она сегодня? Плечи Люка слегка напрягаются. Он тщательно контролирует свой голос. — Отдыхает. Босс вам все расскажет. Интересно. Люк ведет его по коридорам. Меры безопасности усилены. На контрольно-пропускных пунктах больше сотрудников, проверки более тщательные. К кибератакам, о которых говорил мистер Сайлус, относятся очень серьезно. Дверь в кабинет открыта. Сайлус сидит за столом и просматривает что-то на планшете. В дверном проеме он выглядит как всегда — собранный, сдержанный, излучающий то самое опасное спокойствие, которое заставляет людей инстинктивно обходить его стороной. Но Аде знает его уже четыре года. Лечил его после травм, от которых погибли бы менее выносливые люди, — таких, которые не могла сразу залечить даже его регенерация, или когда его Эвол был настолько истощен, что вообще не мог исцелиться. Он научился читать едва заметные сигналы, скрытые за этой безупречной внешностью. Кофе на столе остыл. К нему, наверное, не притрагивались уже несколько часов. На поверхности образовалась та тонкая плёнка, которая появляется, когда кофе стоит слишком долго: забытый и никому не нужный. Его внимание приковывается к нему. Он задерживает взгляд. Мистер Сайлус никогда не забывает про свой кофе. — Доктор Адебайо, — Сайлус поднимает глаза. Его голос звучит ровно, но тише, чем обычно. Чуть мягче, как будто он пытается не разбудить спящего ребенка. — Спасибо, что пришли. — Конечно, конечно, — Аде устраивается в кресле напротив и аккуратно ставит на пол сумку. Его взгляд профессионально оценивает Сайлуса: тени под глазами, напряженные плечи, то, как он подается вперед, словно не желая покидать свой пост. — Как сегодня наша пациентка, мистер Сайлус? — Сначала нам нужно обсудить визит, — отвлечение внимания, мгновенное и отработанное. — Что именно они… — Флот может подождать, — голос Аде по-прежнему мягок, но в нем чувствуется непреклонность. Как скала под теплой водой. — Она моя пациентка, да? Поэтому я спрашиваю еще раз: как она себя чувствует? Сайлус сжимает зубы. Его пальцы один раз стучат по столу — коротко, сдержанно. Эта энергия просачивается сквозь все его усилия. Проходит несколько мгновений. Размеренно. Неторопливо. — Прошлой ночью ей приснился кошмар. — Его голос звучит ровно, но становится ниже и тише. Как будто он говорит в больничной палате, стараясь не потревожить окружающих. — Такой сильный, что мог спровоцировать сердечный приступ. Аде складывает руки домиком и кладет их на колени. — Ее сердце? — Тахикардия. Усиливается. Мониторы… — Сайлус замолкает. Его пальцы снова постукивают по столу — это уже привычный жест. — Пришлось ввести ей успокоительное. — Вы сами дали ей успокоительное? — Она была агрессивна, — его голос становится более ровным и сдержанным. Дистанцируется с помощью клинической точности. — Частично в ступоре. Видела то, чего не было. Сопротивлялась, когда я пытался удержать ее от причинения себе вреда. Он делает паузу. Что-то промелькнуло на его лице — слишком быстро, чтобы можно было понять, что именно, и исчезло, прежде чем он успел это назвать. — Во время борьбы капельница выпала. Я дал ей стандартное успокоительное. Доктор Ли приехал примерно через час и подтвердил, что это было правильное решение. — А в каком она сейчас состоянии? — Стабильна. Спит, — руки Сайлуса лежат на столе, но пальцы слегка напряжены. Напряжение под контролем. — Лекарства помогают ей успокоиться, пока она выздоравливает. Аде ждет. Молчание повисает между ними, как открытая дверь. Сайлус медленно выдыхает. — Доктор Ли кое-что прояснил. О том, почему она… — он останавливается. Подбирает слова. — О том, почему она продолжает подвергать себя опасности. — А, — Аде говорит мягко, нейтральным тоном. Не настаивает. Просто констатирует факт. — Чувство вины выжившего, — слова звучат сухо. Точно. — Ее брат погиб при взрыве. В районе Блумшор. У Сайлуса сжимается челюсть. Аде сложил пальцы домиком на коленях. — Блумшор. Ходили слухи, да? Даже за пределами Зоны N109. Что Оникайнус причастен к тем взрывам. На лице Сайлуса промелькнуло что-то — быстро, едва уловимо. Его губы слегка дрогнули. Не то чтобы он улыбался, скорее что-то более мрачное. Ирония. — После этого она пришла в Зону N109, — в его голосе слышится та же сухость и отстраненность. — Злая. Упрямая. Безрассудная. Аде поправляет очки, размышляя. — Безрассудная, мистер Сайлус? — Ставила себя в опасные ситуации. Делала себя мишенью, — Сайлус постукивает пальцами по столу. — Заходила туда, где ей не место. Ввязывалась в драки, в которых не могла победить. Он делает паузу, и выражение его лица меняется. — Все по той же схеме, за которой я наблюдал несколько недель. Бросалась на решение проблем, наплевав на последствия. Пыталась что-то доказать, — его голос слегка понижается. — Или наказать себя. Трудно сказать, что именно. — Это чувство вины, — осторожно говорит Аде. — Оно ею двигало, а? Потребность быть полезной, спасать других? Оправдывать свое существование тем, что она кому-то помогает? — По словам доктора Ли, — дефлекс, но в голосе Сайлуса слышится согласие. — Он отметил, что, если бы они поменялись ролями, она бы пришла в ярость, если бы ее брат растратил впустую жизнь, которую она защищала ценой своей. Что она не уважает его выбор. — Это нужно было сказать. — Это нужно было сказать, — Соглашается, но голос Сайлуса становится еще тише. — Но наблюдать за ней… Он замолкает. Снова берет в руки остывший кофе, на этот раз смотрит на него — по-настоящему смотрит. Его губы сжимаются. Он отставляет чашку в сторону, на этот раз с чуть большей силой, чем нужно. Чашка со стуком падает на стол. — Она пыталась что-то доказать во время кошмара. Ей не терпелось показать мне куртку, которую она сохранила. Что-то от ее брата, — Сайлус дважды постукивает пальцами, и эта контролируемая энергия просачивается наружу. — Люк и Киран забрали ее из квартиры. — А когда она проснулась? — спрашивает Аде, и в ее голосе слышится нежность, словно она касается свежих ран. — Сбита с толку. Скорбит, — Сайлус делает паузу. Его голос смягчается — совсем чуть-чуть, ровно настолько. — Но она заснула, держа ее. Куртку. Зная, что она там. Наступает тишина. Аде наблюдает: остывший кофе, слишком скованные движения, то, как мистер Сайлус подается вперед в своем кресле, словно часовой, не желающий покидать пост. — А теперь, — говорит Сайлус, и в его голосе снова звучит сдержанная властность. — О визите. Расскажите мне все. Аде поправляет очки. — Да. Они приходили сегодня утром. Очень официально, очень дотошно. Много вопросов о моей работе в зоне, о нападениях странников, о том, слышал ли я слухи о координации. — Он замолкает, изучая лицо Сайлуса — осторожную неподвижность, самообладание, туго натянутое, как бинты на ране. — Они ищут своего человека, верно? Кого-то из Ассоциации охотников, кто помогал организовывать нападения. — Так и думал. Что вы им сказали? — Правда в том, что я врач, который лечит пациентов, а не информатор, который сообщает о них. Что моя клиника зависит от нейтралитета, от доверия, которое нельзя нарушить, как обещание, данное на священной земле, — Аде разводит руки ладонями вверх: пусто, скрывать нечего. — Им не понравился этот ответ, но они не могли давить сильнее, не уничтожив то, что делает меня полезным для них. — А о чем они не спросили? А. Мистер Сайлус тоже это заметил. — Никаких конкретных имен. Никаких описаний конкретных людей. Никаких вопросов о молодых пациентках или экстренных случаях, — Аде слегка наклоняется вперед, глядя в глаза Сайлусу. — Да, они собирают общую картину, но не задают конкретных вопросов о ней. Он делает паузу, давая этим словам осесть между ними, как пыль после шагов. — Доктор Ли упомянул о запросе на доступ к записям, — ровным голосом говорит Сайлус. — Два дня назад. Всем, кто причастен к обеим атакам. Аде снова сплетает пальцы в замок. — Значит, у них было время на проверку. Время ознакомиться с ее медицинской картой. Время заметить… — Он делает паузу, тщательно подбирая слова. — Доктор Ли — ее лечащий врач, верно? Состоит в Ассоциации? Взгляд Сайлуса становится пронзительным. — Да. — Но в справке о продлении больничного указано мое имя, а не его, — Аде оставляет эту реплику висеть в воздухе. — Флот просматривает ее медицинскую карту и видит, что ее лечащий врач — доктор Ли. Но в справке о продлении больничного указан другой врач. Тот, кто работает в зоне N109. Тот, кто связан с Оникайнусом. — Несоответствие, — Сайлус легонько постукивает пальцами по столу. — Да. Тот, который вызовет вопросы, — Аде разводит руками. — И все же, когда они приходят допрашивать меня — врача, чье имя указано в ее документах, — они спрашивают обо всем, кроме нее. — Просчитано, — одно слово. Констатация факта. Тишина затягивается. Аде наблюдает за тем, как Сайлус размышляет, видит, как за этими красными глазами мелькают мысли, словно шахматные фигуры на невидимой доске. — Хронология, — тихо говорит Аде, тщательно прорабатывая ее теперь, когда у него есть все необходимые сведения. — Взрыв в Блумшоре — ходили слухи, что к нему причастна ваша организация. Она теряет семью. После этого приходит в Зону N109, злая и безрассудная, как вы и говорили. — Он делает паузу. — Затем происходят нападения на рестораны. Скоординированные. Она единственная, кто там был. Справляется с задачей на удивление хорошо. Еще одна пауза. — Сразу после этого попадает под наблюдение врача, связанного с Оникайнусом. Повисшая тишина давит. — С точки зрения флота… — Аде не договаривает. — Подбор персонала, — заканчивает Сайлус, тщательно контролируя свой голос. — Размещение активов. Содействие. Не вопросы. Утверждения, из которых Флот мог бы сделать логический вывод. — Если они узнают о ее связи с Оникайнусом, — тихо говорит Аде, — она станет… — Главной подозреваемой, — рука Сайлуса сжимается на столе. Всего один раз. Напряжение прорывается, несмотря на все его усилия. — А это значит, что за ней будут пристально следить. Проводить расследование. Оказывать давление. — Проблематично. Это слово повисает между ними, наполненное всем тем, о чем оно умалчивает. Аде медленно выдыхает через нос. — Расследование — стандартная процедура в таких обстоятельствах. Флот делает свою работу, не так ли? Ее поведение вызывает закономерные вопросы. — Но если они сопоставят факты… — Сайлус не заканчивает мысль. Ему и не нужно. Его рука снова тянется к кофе. Но останавливается на полпути. Он смотрит на холодную поверхность, а затем отдергивает руку, так и не коснувшись ее. — Кибервторжения, о которых вы говорили, — тихо произносит Аде. — Люк и Киран занимаются этим, да? — Справлюсь, — отмахивается, но взгляд Сайлуса остается острым и расчетливым. — Ничто не проходит бесследно. — Хорошо, хорошо. — Аде слегка расслабляется. — Тогда пока мы просто наблюдаем. Ждем. Обеспечиваем ей безопасность, пока она выздоравливает — и тело, и сердце, верно? Остальное решится само собой, как и всегда. Сайлус не отвечает. Лишь осторожная тишина окутывает его, словно иней на стекле. — Я должен проверить, как она там, да? — Аде встает и берет свою медицинскую сумку. — Посмотреть, как она восстанавливается после такой травмы. — Она в спальне, — Сайлус встает. Его спина не до конца выпрямилась. Усталость чувствуется в позвоночнике, в мышцах, которые слишком долго были напряжены. — Я провожу вас. — Не нужно, не нужно. Я знаю дорогу, — мягко отмахивается от него Аде. — Вам нужно работать, мистер Сайлус. Зона требует вашего внимания, а? Я осмотрю нашу пациентку и доложу вам. Сайлус поджимает губы. Явное нежелание продолжать разговор. — Вы сказали, она мирно спит? Значит, она не будет скучать по вам в течение двадцати минут, пока я проверяю ее жизненные показатели, — теперь в голосе Аде звучит мягкая властность врача, отдающего приказы, а не предложения. — И, может быть, вы могли бы попросить кого-нибудь принести вам свежего кофе, нет? Этот уже давно выдохся. На лице Сайлуса мелькает что-то среднее между усмешкой и смирением. — Двадцать минут, — наконец соглашается он. — Потом мне нужен полный отчет. — Конечно, конечно, — Аде направляется к двери, но останавливается. Оборачивается. Его взгляд на мгновение задерживается на Сайлусе: он замечает тени под его глазами, напряженные плечи, то, как он по-прежнему сидит, подавшись вперед, словно на страже. Между ними стоит остывший кофе. Затем он кивает и идет по знакомому коридору. Путь в спальню он преодолевает на автопилоте — ноги сами знают дорогу, не требуя контроля со стороны разума. Он подходит к двери спальни и тихо стучит. Затем осторожно, медленно открывает ее, словно приближаясь к чему-то хрупкому. В комнате полумрак. Шторы задернуты, дневной свет не проникает внутрь, и освещение исходит только от мониторов. Сине-белый свет отбрасывает тени, и кажется, что все вокруг находится под водой. Спокойно. Безопасно. И вот она спит на большой кровати. Аде тихо заходит в комнату с медицинской сумкой в руках и оставляет дверь открытой, даже не потянувшись к ручке. Мефисто понадобится свободный проход на случай, если что-то пойдет не так. На этот раз простыни лавандового цвета. Его губы изгибаются в улыбке. Тепло разливается по груди, как мед, добавленный в чай. На прошлой неделе они были персикового цвета — мягкие и красивые на фоне темного изголовья. Она смеялась над этим во время его визита, ее глаза озорно блестели. «Он делает вид, что не замечает, — сказала она, ухмыляясь. — Но на днях я застала его за тем, как он сравнивал образцы тканей». Их маленькая война. Ее пастельные тона медленно превращают его готическую пещеру во что-то более мягкое. Что-то общее. От того, что она все еще ведет эту войну — даже после того кошмара, через который ей пришлось пройти прошлой ночью, — у него в груди разливается тепло. Все еще борется. Все еще отстаивает свое пространство. Все еще здесь. Но тут его взгляд падает на Мефисто, и тепло уходит, как вода, вылитая на угли. Ворона нет на его привычном насесте на изголовье кровати, где его всегда видел Аде. Нет. Он устроился на подушке рядом с ее головой. Достаточно близко, чтобы дотянуться клювом до ее волос, не пошевелившись. Достаточно близко, чтобы вмешаться. Аде замедляет шаг. Тело птицы напряжено, перья слегка взъерошены, а не разглажены, как обычно, когда он спокоен. Как только Аде входит, он поворачивает голову в сторону двери, и его красные оптические датчики устремляются на нее с пристальным вниманием. Он не сводит глаз с Аде, лишь ненадолго опускает взгляд на ее волосы — короткий контакт клюва с шерстью, легкое поглаживание, — а затем тут же поднимает голову. Наблюдающе. Оценивающе. Каждые несколько секунд — присмотрись, проверь Аде. Присмотрись, проверь. Он подходит к тумбочке и аккуратно ставит на нее сумку. Движения медленные. Преднамеренные. Не угрожают. Мефисто следит за каждым движением, его тельце напряжено, словно он готов в любой момент броситься в атаку. — Я здесь только для того, чтобы проведать её, друг мой, — едва слышно шепчет Аде. — Чтобы убедиться, что она идёт на поправку, а? Сенсоры Мефисто слегка тускнеют — совсем чуть-чуть, ненамного, — но напряжение в его теле не спадает. Он наклоняет голову, обдумывая, просчитывая. Затем возвращается к своему привычному занятию: гладит ее волосы, смотрит на Аде, гладит, смотрит. Смиряется с присутствием доктора, но не расслабляется. Не покидает позицию охранника. Аде достает из сумки стетоскоп и согревает его в ладонях, пока его взгляд скользит по тому, что он видит. На этой огромной кровати она кажется такой маленькой. Молодой. Ее лицо расслаблено во сне, но под глазами залегли тени — темные круги, говорящие о глубоком истощении. Ее дыхание ровное, спокойное, но в нем есть что-то такое, от чего у него тяжелеет на сердце. Это тяжесть человека, которому больше нечего дать, чье тело наконец погрузило его в сон, хочет он того или нет. Она прижимает куртку к груди. Поношенная коричневая кожа, мягкая от времени и использования. Даже во сне ее пальцы крепко сжимают ткань, словно она боится, что та исчезнет, если она ее отпустит. До него доносится знакомый запах — кожи, машинного масла и чего-то теплого, чего он не может назвать. «Доказательство», — сказал мистер Сайлус. — «То, что ей отчаянно нужно было показать призраку». Тревога нарастает, распространяясь по его телу, как корни по почве. Тревога за них обоих. Он подходит к мониторам и с привычной сноровкой проверяет показания. Частота сердечных сокращений: 95. Повышена, но стабильна. Артериальное давление в норме. Насыщение крови кислородом хорошее. Показатели стабильны — механизмы ее организма работают исправно. Но цифры не говорят ему всего. Они показывают, как работает сердце, как течет кровь, как распределяется кислород. Но они не показывают цену. Нагрузку. Повреждения, которые скрываются за стабильными показателями жизнедеятельности. Он подходит ближе к кровати со стетоскопом в руке. Мефисто тут же поднимает голову, его сенсоры вспыхивают на полную мощность. Он издает тихий звук — не то чтобы предупреждение, но что-то близкое к нему. Защитная реакция. — Я должен послушать, как она дышит, — тихо объясняет Аде, стараясь говорить мягко. Успокаивающе. — Ее сердце и легкие. Это не причинит ей вреда. Обещаю, а? Птица обдумывает его слова. Несколько секунд Мефисто просто смотрит на него немигающими красными глазами. Затем он усаживается поудобнее, но не сводит глаз с рук Аде. Наблюдает. Ждет. Аде опускается на колени у кровати, чтобы быть с ней на одном уровне. Он просовывает стетоскоп под тонкую ткань ее ночной рубашки, стараясь не потянуть ткань, а просто приложить прибор к ее сердцу. Ритм четкий. Устойчивый, контролируемый. Лекарства, которые прописал доктор Ли, делают свое дело, поддерживая поврежденную электрическую систему в рабочем состоянии. В глубине души оно сильное. Стойкое. Сердце, которое не сдается, несмотря ни на что. Он прикладывает стетоскоп к ее легким. Сначала левая сторона — легкое расширение, хорошая вентиляция. Затем правая — то же самое. С обеих сторон чисто. Нет ни застойных явлений, ни ограничений. Похоже, что сердечные осложнения не привели к необратимым нарушениям дыхания. Она не шевелится. Даже не вздрагивает. Погрузилась в глубокий сон, который наступает, когда организм истощен до предела. Аде медленно выпрямляется и снимает стетоскоп. Колени ноют — ему пятьдесят восемь, и в такие моменты он это чувствует, — но пока все в порядке. Жизненные показатели стабильны. Дыхание нормальное. Сердце работает хорошо, несмотря на повреждения. Он видит свежий синяк на том месте, где ее ночная рубашка слегка задралась. Темно-фиолетовый цвет расползается по бледной коже на ее боку, покрывая место, где раньше была рана от укуса странника. Новая травма поверх старой. Но он не узнает всей картины, пока она не очнется и он не сможет как следует ее осмотреть. Аде надевает стетоскоп на шею. Первичный осмотр завершен — состояние пациентки стабильное, идет процесс заживления, но с полным обследованием придется подождать. Он уже собирается устроиться поудобнее, как она шевелится. Поначалу движение едва заметно. Просто сдвиг. Изменение в ритме дыхания — оно становится чуть более частым и не таким глубоким. Но Мефисто тут же реагирует. Он замирает на полудвижении, его клюв зависает над ее волосами. Он резко поднимает голову, его сенсоры загораются на полную мощность. Его тело напрягается, перья плотно прилегают к телу — это настороженная поза, означающая готовность к действию. Его взгляд прикован к ее лицу, он улавливает едва заметные изменения в мимике, которые Аде едва может разглядеть. Она издает тихий звук. Сбитый с толку. Дезориентированный лепет, в котором не разобрать слов. Затем ее рука движется. Рука скользит по матрасу рядом с ней — ладонью вниз, растопыренными пальцами — по дорогим простыням лавандового цвета. Ищет. Гладит место, где должен быть кто-то еще. Движения становятся более резкими. Движения рук расширяются, похлопывания учащаются. Ее пальцы хватаются за ткань, ничего не находят, разжимаются и снова тянутся к ней. Аде смотрит, как повышаются показатели. 98… 102… 105. Ее дыхание меняется. Становится более частым и поверхностным. Грудь вздымается и опускается все быстрее, паника нарастает постепенно, как давление в закрытом сосуде. Крылья Мефисто вздрагивают — не расправляются полностью, но слегка приподнимаются. Он подается вперед на своих когтях. Анализирует. Рассчитывает. Его голова поворачивается: к ней, к открытой двери, снова к ней, снова к двери. При необходимости готовится к запуску. — Сайлус? Слово звучит тихо. Испуганно. Совсем не похоже на голос опытного охотника, который Аде слышала на предыдущих допросах. Это голос человека, который едва держится на ногах, чей мир сузился до одной точки опоры, и эта точка находится совсем не там, где должна быть. Ее рука продолжает поиски. Она все отчаяннее похлопывает по матрасу. Но нащупывает только пустое место, где должно быть тепло. Показатели на мониторе растут. 110… 115. Аде подходит ближе, его голос звучит тихо и успокаивающе. — Он уже близко, кроха. Он скоро будет здесь… Но она его не слышит. Ее глаза закрыты, но дыхание учащается, паника нарастает, как грозовые тучи. Ее пальцы в отчаянии хватаются за пустые простыни. — Сайлус? — на этот раз громче. Отчаяннее. Маленькая, потерянная и напуганная. Мефисто стартует. Ворона взлетает с подушки, хлопая механическими крыльями, — громкое карканье, нарушающее тишину комнаты, настойчивое и требовательное. Он влетает прямо в открытую дверь, резко сворачивая в коридор, и Аде слышит продолжающиеся тревожные крики, отдающиеся эхом, когда птица направляется туда, где, должно быть, находится мистер Сайлус. Ловит его. Возвращает обратно. — Он идет, — снова пытается Аде, протягивая руку, но стараясь не коснуться ее. Еще нет. Она слишком взвинчена, слишком поглощена охватившей ее паникой. — Мефисто отправился за ним. Ты в безопасности… Она открывает глаза. Взгляд расфокусированный. Затуманенный лекарствами и усталостью. Она смотрит на него, но, похоже, не понимает, кто он такой. Просто он не тот, кто ей нужен. — Где… — ее голос срывается. Задыхается на последнем слове. — Где он? На мониторе 125. Давление продолжает расти. Это опасно для ее поврежденного сердца. Затем — шаги в коридоре. Быстрый, но размеренный ритм. Не бег, но близко к нему. Кто-то движется целенаправленно, с едва сдерживаемой спешкой. В дверях появляется Сайлус. Его волосы растрепаны, пряди падают на лоб, потому что он провел по ним руками. Рукава рубашки закатаны до локтей, ткань смята. Воротник расстегнут, верхние пуговицы расстегнуты. И что-то в его выражении лица — напряженные глаза, плотно сжатые губы — выдавало отчаяние, скрывавшееся за внешним спокойствием. Его взгляд сразу же находит ее. Он полностью игнорирует Аде и фокусируется на кровати. — Я здесь. Два слова. Произнесенные тихо, но с абсолютной уверенностью, они разносятся по всей комнате. Ее голова поворачивается на его голос — резкий всплеск внимания. Она ерзает, пытаясь сесть, и Аде видит, как морщится ее лицо. Боль отдается в ребрах. Но она не прекращает двигаться. Кажется, даже не замечает боли. Ее рука перестает шарить по кровати. Вместо этого она протягивает руку в сторону, где он стоит. Рука вытягивается, пальцы хватают воздух в его направлении. Она тянется именно к нему. Сайлус пересекает комнату в три шага. Длинные, быстрые, целеустремленные шаги. Он проходит мимо Аде, не обращая на него внимания, полностью сосредоточившись на ней. Подходит к кровати и берет ее протянутую руку в свои. Контакт устанавливается мгновенно. Заземление. Он обхватывает ее руки своими и большими пальцами поглаживает костяшки — ритмично, вперед-назад, с умеренным нажимом. Успокаивающе. И вот так просто она расслабляется. Аде чувствует, как напряжение спадает с ее плеч, словно утекающая вода. Ее дыхание замедляется, становится ровным. Паника, которая нарастала в груди, отступает, словно кто-то открыл клапан и сбросил давление. Монитор начинает снижаться. 120… 115… 108. — Ты ушёл, — говорит она. Слова звучат невнятно из-за лекарств. Но смысл ее слов кристально ясен. — Я был у себя в кабинете, — голос Сайлуса звучит мягко. Аде никогда не слышала такого нежного тона от человека, который управляет криминальной империей. — Прямо по коридору. За мной пришел Мефисто. — Тебя здесь не было. — Я знаю. — Его руки слегка сжимают ее. Не удерживают. Просто держат. Рядом. Крепко. Реальный. — Я уже здесь. Она издает звук — нечто среднее между облегчением и остаточным стрессом, эмоцией человека, который был потерян и снова найден. Ее взгляд все еще расфокусирован, она все еще измотана и под действием успокоительных. Но теперь она спокойнее. В настоящем. Ее взгляд опускается на их соединенные руки. Затем на куртку, которую она все еще прижимает к груди. На ее лице мелькает какое-то выражение — возможно, узнавание. Или воспоминание. Смятение постепенно рассеивается. — Ты принёс её, — шепчет она. — Ради меня. Ее голос звучит глухо, как будто она под кайфом. — Я послал за ней Люка и Кирана. — Большой палец Сайлус продолжает ритмично скользить по ее костяшкам. Успокаивает. Придает уверенности. — Помнишь? Она медленно моргает. Соображает, как сквозь туман. — Я… да. Куртка. Он не отвечает словами. Просто продолжает успокаивающе поглаживать ее руку — размеренно, ритмично, напоминая о том, что она в безопасности, что он рядом и что кошмар закончился. Аде тихо откашливается. Они оба смотрят на него: ее взгляд фокусируется медленно, а его — мгновенно. — Мне нужно закончить осмотр, кроха, — говорит Аде, стараясь, чтобы его голос звучал мягко. Обнадёживающе. — Не мог бы мистер Сайлус помочь вам сесть? Мне нужно кое-что проверить. Она моргает, глядя на него, — медленно, как в полудреме, до нее наконец доходит. — Доктор Аде. — Да, я здесь. Просто проверяю, все ли идет как надо, понимаете? — Он говорит мягко и ласково. — Но для этого вам нужно сесть. Мистер Сайлус может вам помочь, да? Сайлус уже в пути. Он отпускает одну ее руку, но продолжает держать другую, поддерживая ее спину свободной рукой. Аде наблюдает за тем, как точно он действует: учитывает ее травмы, переносит свой вес на нее, чтобы не нагружать поврежденные ткани. Она позволяет ему поддерживать себя в вертикальном положении с безмятежной уверенностью человека, который делал это раньше. Много раз. Ее тело знает этот танец — знает, что он выдержит ее вес, знает, что он не даст ей упасть. Но вместо того, чтобы уложить ее на подушки, Сайлус забирается на кровать позади нее. Его спина упирается в изголовье. Он обхватывает ее тело ногами с обеих сторон — не сковывая, просто присутствуя рядом. Одна рука обвивает ее талию, другая лежит на животе. Ладонь плотно прижимается к ткани, удерживая ее на месте, но не мешая Аде. Другая его рука переплетается с ее. Она тут же прижимается спиной к его груди. Это движение происходит неосознанно. Инстинктивно. Как будто вода находит свой уровень. Ее голова откидывается на его плечо, спина изгибается, чтобы точно прилегать к его торсу, и она просто… расслабляется. Ее тело становится податливым и доверчивым, она растворяется в его твердом теле, словно он — единственное, что удерживает ее на ногах. На мониторе отображается 98. Почти нормально. Стабильно. Его переполняет тепло — радость, смешанная с чем-то горько-сладким, от чего першит в горле. Они вместе. По-настоящему вместе. То, как они подходят друг другу, бессознательное доверие, мгновенное успокоение — все это не ново. Это отработанный механизм. Знакомое чувство. То, что накапливалось неделями. Он достает стетоскоп. — Будет холодно, ладно? Но это необходимо. Она издает невнятный звук в знак согласия. Она не в полной мере осознает происходящее — лекарства и усталость клонят ее ко сну. Но она согласна. Она послушна. И тут Аде замечает руки. Одна по-прежнему прижимает куртку к груди — пальцы крепко сжимают кожу, они даже не разжались. Но другая рука находит руку Сайлуса, лежащую на ее животе. Ее пальцы начинают двигаться. Непреднамеренно. Бессознательно. Она методично выводит узоры на его костяшках — один за другим. По каждому пальцу, от основания до кончика. Вокруг запястья, по кругу, туда, где бьется пульс. Снова к костяшкам, повторяя цикл. Повторяющиеся. Успокаивающие движения. Без осознанного намерения — просто ее тело ищет утешения в тактильных ощущениях, заземляется с помощью повторяющихся прикосновений, когда чувствует себя уязвимой. А Сайлус просто… позволяет ей это делать. Не отстраняется. Не пытается унять ее суетливость. Просто позволяет ей делать с его рукой все, что ей нужно, а в ответ время от времени проводит большим пальцем по ее ладони. Легкое прикосновение. Признание. Успокоение. Затем снова тишина, и она продолжает свои движения. Он прикладывает стетоскоп к ее груди. — Сделайте глубокий вдох. Она делает вдох. Он прислушивается — двусторонняя инспирация, хорошая экскурсия легких. Ее легкие работают правильно, эффективно, доставляя кислород туда, куда нужно. Ее пальцы продолжают двигаться. Обводят руку Сайлуса. По костяшкам, по пальцам, вокруг запястья, снова по пальцам. — И снова. Она дышит. Ее движения продолжаются — она ищет утешения, опоры, постоянного подтверждения того, что он рядом, что он настоящий и надежный. Затем Аде проверяет свой бок — нужно убедиться, что рана бродяги зажила как следует. — А теперь я должен проверить твой бок, кроха. Она не отвечает. Лишь слегка кивает, уже закрывая глаза. Он осторожно приподнимает край ее рубашки, обнажая бок. Шрам на месте — бугорок, где коготь разорвал мышцу. Теперь все чисто. Ни покраснения, ни жара в этой области. Просто заживающая ткань срастается должным образом, становясь постоянным напоминанием о том, что она пережила. Но при виде свежих синяков у него сжимается челюсть. Темно-фиолетовые пятна расползаются по ее ребрам, словно грозовые тучи. Зловещий узор покрывает место, где зажила рана от странника. Свежая рана поверх старой. Его пальцы осторожно ощупывают края раны. Он проверяет глубину, чтобы понять, насколько серьезны повреждения. Аккуратно прощупывает ребра, наблюдая за ее лицом, чтобы не пропустить признаков сильной боли. Она дважды вздрагивает, когда он нажимает на определенные точки. Тихое прерывистое дыхание — резкое, но не кричащее. Терпимая боль, неприятные ощущения, но не острая боль. Ее пальцы ненадолго задержались на руке Сайлуса. Связь прерывается. Затем возобновляется — она снова ищет утешения, нуждаясь в нем еще больше, потому что ей больно. Рука Сайлуса на ее талии слегка сжимается. Давление едва заметно усиливается. Он не сдерживает ее, а поддерживает. Успокаивает. Его голос становится тише, он наклоняется к ее уху. — Почти готово. Она тут же расслабляется. Доверяет его словам безоговорочно. Аде оценивает состояние пациентки, пока его руки работают. Свежие синяки от борьбы — она изо всех сил сопротивлялась Сайлусу. Напряженные мышцы: косые, межреберные, глубокие мышцы кора — работают на пределе. Это может замедлить ее восстановление на несколько недель. Вся его кропотливая работа по исцелению — его и доктора Ли — была сведена на нет за считаные минуты отчаянной схватки. Его челюсть напряжена. Раздражение нарастает, но руки по-прежнему нежны. Ему приходится сделать медленный вдох, чтобы сдержать реакцию, прежде чем она отразится на его лице. Затем он прощупывает ее грудную клетку. Первоначальные переломы хорошо срастаются — там, где кости срастаются, образуется плотная мозоль. Но поверх заживающих переломов прощупывается свежая болезненность. Там, где она напрягала все силы, сражаясь с призраками, которые видела только она. Затем живот. Легкое надавливание на брюшную полость, чтобы нащупать поврежденную мышцу под кожей. Нахожу болезненное место — напряженную ткань, которая не должна была выдерживать такую нагрузку. Наконец он осматривает ее руку. Место внутривенного введения катетера, где доктор Ли заменил катетер. Работа выполнена аккуратно — катетер введен точно, вокруг него нет воспаления. Катетер закреплен надежно, жидкость поступает с нужной скоростью. Рядом видно старое место прокола: небольшой след от укола, едва заметные синяки в том месте, где она его порвала. Аде выпрямляется и снимает стетоскоп с ее груди. Снова надевает его себе на шею. Осмотр завершен, в его голове сложилась полная картина. Физическое состояние: рана на теле странника заживает нормально, несмотря на рецидив. Ребра срастаются, но на них появились свежие растяжения. Мышцы кора напряжены, на восстановление уйдут недели. Внутривенная система надежно зафиксирована и функционирует. Сердце работает стабильно, но требует постоянного приема лекарств. Но то, как ее пальцы продолжают скользить по руке Сайлуса, как она прижимается к нему, когда ей больно, как его присутствие приводит в порядок всю ее систему… все это говорит ему о чем-то большем, чем может дать физическое обследование. Это не просто медицинская необходимость. Это потребность, идущая из глубины души. Связь, выходящая за рамки практической помощи. — Эти синяки заживут, — наконец говорит Аде, его голос звучит тепло и нежно. — Но у тебя напряжены мышцы, и им нужен отдых, кроха. — Он делает паузу, давая ей время осознать сказанное. — Эти травмы требуют времени. — Ладно, — тихо говорит она. Ее голос звучит сонно. В ней не осталось борьбы — только усталое смирение. У него сжимается сердце от того, как легко она с этим смирилась. Охотница, которая в те первые дни спорила по поводу каждого ограничения, стала бы торговаться. Пыталась бы сдвинуть сроки, настаивала бы, что может справиться с большим, чем говорили врачи. Эта версия ее — хрупкая, измученная, едва держащаяся на ногах — просто соглашается. Потому что ей больше не за что бороться. — Никаких полевых работ в течение как минимум десяти-двенадцати недель, — продолжает он. — Может, и дольше, в зависимости от того, как будут заживать раны. Она не протестует. Не спорит. Пальцы, очерчивающие руку Сайлуса, даже не останавливаются. — И никаких упражнений, которые нагружают мышцы кора. Никаких тяг, наклонов, попыток дотянуться до того, до чего ваше тело не может дотянуться. Тишина. Только писк мониторов, ее пальцы, скользящие по руке Сайлуса, и тихое дыхание. — Доктор Ли вернется завтра, чтобы проверить работу вашего сердца, — говорит Аде. — А я приду послезавтра, чтобы посмотреть, как заживают эти растяжения. Тебе нужно отдохнуть, кроха. Позволь своему организму делать то, что ему нужно. — Ладно, — снова шепчет она. Аде начинает собирать оборудование. Стетоскоп возвращается на место. Манжета для измерения давления аккуратно сложена. Все инструменты возвращаются в свои гнезда в его потертой кожаной сумке. Мефисто вернулся — устроился на изголовье кровати, датчики погасли, но он по-прежнему начеку. Все еще наблюдает. Его работа сделана. Он вернул мистера Сайлуса, как и должен был. Теперь ему остается только следить, чтобы она была в безопасности. — Мистер Сайлус, — тихо произносит Аде. Его красные глаза вздрагивают. По краям лица снова появляется сдержанная улыбка — публичный образ возвращается, но не полностью. Однако, когда он смотрит на нее, в его взгляде нет жесткости. — Ей нужен покой. Настоящий покой, — Аде говорит профессиональным тоном. Теперь говорит медицинский авторитет. — Лекарства, прописанные доктором Ли, нужно принимать постоянно. Капельница остается как минимум еще на сорок восемь часов. — Понял. — И вы тоже, — в голосе Аде снова появляется теплота. В нем снова звучит то дедовское понимание, которое копилось в его груди неделями. — Вы тоже должны отдохнуть, а? Вы не сможете как следует заботиться о ней, если будете работать на износ, как перегоревшая лампочка. Уголок рта Сайлуса слегка приподнимается. Не то чтобы он был удивлен, но явно узнал знакомую лекцию. — Я отдохну, когда она придет в себя. — Сейчас ее состояние стабильное. — Прошлой ночью у нее случился ночной кошмар, который едва не довел ее до нервного срыва, — слова звучат монотонно. Контроль достигается скорее сдержанностью, чем точностью. — Я остановил ее, пока не стало хуже. Аде изучает его. Внимательно смотрит на то, что он видит. Усталость читается в каждой линии его тела — в напряженных плечах, в стиснутых челюстях, где время от времени дергается мышца. Тени под глазами, потемневшие от недосыпа. Его дыхание — поверхностное, размеренное, экономящее силы. Руки слегка дрожат, когда он думает, что никто не видит. То, как он ее держит, — словно стоит ему хоть немного ослабить хватку, и она ускользнет. Защитная позиция. Бдительность. Отказ покидать свой пост даже ради самого необходимого. Этот человек уже несколько дней держится только на силе воли и страхе. Почти не спит. Почти не ест. Сохраняет самообладание только благодаря упорству, потому что альтернатива — потерять ее — немыслима. Тревога возвращается, на этот раз более холодная. Для них обоих. — Кошмары могут вернуться, — мягко говорит Аде, признавая наличие страха, но не отмахиваясь от него. — Горе не подчиняется расписанию. Но теперь у нее есть лекарства, которые ей помогают. У нее есть ты, чтобы чувствовать себя в безопасности. У нее есть куртка, чтобы доказать то, что ей нужно доказать. Он делает паузу. Дает этим словам улечься в голове. Затем слегка наклоняется вперед, подчеркивая сказанное языком тела и делая голос более серьезным. — И ей нужно, чтобы вы были здоровы, мистер Сайлус. Чтобы вы могли ясно мыслить. Чтобы вы могли позаботиться о ней, когда она будет в этом больше всего нуждаться. Еще одна пауза. Затем, уже мягче, но с металлом в голосе: — Вы читаете ей лекции об отдыхе и заботе о себе, да? О том, что нельзя разрушать себя безрассудным поведением? Но сами поступаете точно так же. Что-то промелькнуло на лице Сайлуса. Слишком быстро, чтобы можно было точно определить. Возможно, узнавание. — Вы не сможете о ней заботиться, если свалитесь от переутомления, — продолжает Аде, и в его голосе звучит та же теплая твердость. Дедушка с любовью, но решительно обращается к любимому внуку. — Ей нужно, чтобы ты был рядом и в порядке. Не мучай себя из-за чрезмерной бдительности. — Я в порядке, — ложь слетает с губ сама собой. Привычка. Ожидание. Аде просто ждет. Не спорит. Не настаивает. Просто стоит и смотрит на него терпеливым, понимающим взглядом. Его выражение лица говорит: «Я тебя насквозь вижу. Я не отступлю». Пусть молчание говорит само за себя. Давление без слов. Проходит несколько мгновений. Размеренно. Неторопливо. Челюсть Сайлуса напрягается, на скуле дергается мышца. Его руки слегка сжимаются вокруг спящей девушки — он держится за нее так, словно она — единственное, что удерживает его на ногах. Внутренняя борьба, которую можно разглядеть по едва заметным изменениям в мимике, — то, что Аде научился читать за десятилетия наблюдения за пациентами, борющимися с самими собой. — Я отдохну, — наконец говорит Сайлус. Слова звучат тихо. С неохотой. Уступка без капитуляции. — Когда я буду уверен, что худшее позади. — И когда же это произойдет? — вопрос Аде звучит мягко, но в то же время многозначительно. Он указывает на изъян в этой логике. Это не обвинение, а просто вопрос, на который Сайлус должен ответить сам. Никакого ответа. Лишь осторожное молчание, контролируемая тишина, которая говорит громче любых слов. Сайлус не знает, когда сможет позволить себе отдохнуть. Он не может дать ответ, которого у него нет. Аде тихо вздыхает. Выдыхает через нос — не от разочарования, а просто от осознания. Он не может заставить себя это сделать. Может только посеять семена и надеяться, что они прорастут. — Очень хорошо. — Он смирился с тем, что не в силах изменить. Пока что. — Я вернусь завтра после обеда, чтобы проведать вас обоих. Оба. Акцент на слове «оба», включая Сайлуса в список пациентов. — Если что-то изменится — если у нее появятся признаки очередного приступа, если ее состояние ухудшится, — немедленно позвоните мне, хорошо? — Да, — простое соглашение. На этот раз никаких возражений. Аде берет свою сумку, поглаживая ладонью гладкую кожаную ручку. Знакомый вес в руке. Он медленно, не торопясь, идет к двери. На пороге он замирает. Кладет руку на дверной косяк. Оборачивается, чтобы еще раз взглянуть. Сайлус снова смотрит на нее сверху вниз. Его маска полностью исчезла, осталось только это неприкрытое выражение лица, которое говорит о том, что весь его мир сосредоточен в этой постели, а все остальное может сгореть к чертям, лишь бы она была в безопасности. То, как его рука скользит по ее волосам. Пальцы нежно перебирают пряди, ритмично и успокаивающе. Как будто ему нужно постоянно прикасаться к ней, чтобы убедиться, что она настоящая, что она здесь. Как его грудь вздымается и опускается в такт ее дыханию. Он подстраивается под ее ритм, словно привязываясь к ее существованию, к ее жизни. Он обнимает ее так, словно она — единственное, что имеет значение в этом мире. Куртка по-прежнему зажата в ее руке. Поношенная кожа, мягкая от времени. Другая ее рука лежит в руке Сайлуса. Пальцы переплелись. Она держит и то, и другое. — Но помни, — голос Аде смягчается, но остается твердым. — Теперь вы связаны, да? Что причиняет боль одному, причиняет боль и другому. Так что вы оба должны как следует исцелиться. Сайлус ничего не отвечает. Но его рука, сжимающая ее руку, слегка напрягается. — Отдыхайте спокойно, мистер Сайлус, — заканчивает Аде. — Увидимся завтра. Он оставляет дверь открытой, чтобы Мефисто мог беспрепятственно войти, если понадобится, и возвращается в коридор. Его руки помнят синяки под пальцами. Свежие шрамы. Препятствия на пути к ее выздоровлению. Но в то же время: то, как она мгновенно успокоилась, когда появился Сайлус. То, с какой доверительностью она прижалась к нему. То, как она неосознанно поглаживала его руку. То, как выровнялось ее дыхание, а пульс на мониторе замедлился от одного его присутствия. Ноги сами несут его по знакомым коридорам. Мимо контрольно-пропускных пунктов, где сотрудники почтительно кивают. К выходу, где его ждет Люк, чтобы проводить. К его машине. Он не может выбросить из головы ту спальню. То, как рука Сайлуса скользила по ее волосам. То, как она сжимала в одной руке куртку, а в другой — его руку. То, как Мефисто наблюдал за ними, сидя в изголовье кровати, и его датчики не гасли. То, как они подходили друг другу — она прижалась спиной к его груди, он обнимал ее, словно они делали это годами, а не неделями. Аде подходит к своей машине. Открывает дверь, усаживается на потертое кожаное сиденье. Ставит медицинскую сумку на пассажирское. Какое-то время сидит, прежде чем завести двигатель. Просто дышит. В груди все еще ощущается этот тяжелый груз. Радость, печаль и тревога сплелись воедино. Эта горько-сладкая боль от осознания того, что люди, которые ему небезразличны, обрели что-то ценное, хрупкое и то, что нужно беречь. Он заводит двигатель. Выезжает и направляется обратно в свою клинику. Завтра он вернется. Присмотри за ними обоими. Напомни мистеру Сайлусу про отдых. Следи за ее выздоровлением. По одному дню за раз. По одному пациенту за раз. Оценивайте успех по маленьким достижениям, а не по грандиозным победам. Сегодня был прогресс. Она жива. Работа продолжается. Так всегда бывает.