Protective Custody

Сон начинается идеально. По акварельному небу плывут облака из сахарной ваты, а в воздухе витает летний аромат — сладкий и теплый, с характерным для карнавалов запахом жареного теста и карамели. Пронзительная музыка карусели разносится по округе, смешиваясь со смехом и восторженными криками с американских горок вдалеке. Вы с Калебом идете вдоль рядов игровых автоматов под яркими полосатыми навесами. На его лице ленивая улыбка, которая всегда появлялась в такие дни. Он шагает, засунув руки в карманы, и время от времени задевает тебя плечом, пока вы пробираетесь сквозь толпу. — Да ладно тебе, Пип-сквик, — в его голосе слышалась дразнящая нотка. — Ты еле тащишься. А я думал, ты хочешь успеть прокатиться на всех аттракционах до заката. — Я не тяну тебя за собой, — возражаешь ты, но при этом улыбаешься. — Просто ты идёшь слишком быстро. — Да нет, ты просто невысокого роста, — он ухмыляется, но тут замечает что-то впереди. — О, погоди… Стенд с дартсом. Ну конечно. Ряды воздушных шаров всех цветов радуги, а над ними — коллекция плюшевых игрушек: от милых до нелепых. Калеб уже целенаправленно направляется к нему. — Серьезно? — говоришь ты, но все равно продолжаешь следить. — Ты же знаешь, что эти игры подтасованы, да? — Может, для других людей, — он уже достает кошелек, и в его глазах появляется озорной блеск. — Но у меня есть то, чего нет у них. Работник игры протягивает Калебу три дротика, и тот с преувеличенным вниманием взвешивает их в руке. Ты улавливаешь едва заметное изменение в воздухе вокруг него — едва ощутимый шепот его эвола, гравитация, слегка подчиняющаяся его воле. — Калеб! — шипишь ты, стараясь не рассмеяться. — Ты жульничаешь! — Я подстраиваюсь под карнавальную физику, — чопорно говорит он, готовясь к первому броску. — Это совсем другое дело. Дротик летит прямо и точно, с приятным хлопком лопая шарик. Затем еще один. И еще, и каждый попадает точно в цель. Работник вздыхает с обреченностью человека, который уже видел подобное. — Какой приз? Калеб осматривает коллекцию, а затем указывает на плюшевую игрушку в верхнем ряду — круглое улыбающееся яблоко с короткими ручками и веселым выражением лица, которое одновременно и очаровательное, и нелепое. — Вот этот, — говорит он, и, когда ему протягивают дротик, Калеб тут же с театральным поклоном вручает его тебе. — Для тебя, Мей-мей. Пусть он напоминает тебе о моих непревзойденных навыках владения дротиком. Ты берёшь плюшевое яблоко и прижимаешь его к груди. Оно мягкое и тёплое, его вышитая улыбка немного кривовата — как будто оно не может решить, подбадривает тебя или смеётся над тобой, — и от этого на душе становится тепло. — Ты имеешь в виду свои выдающиеся навыки обмана. — Подробности, — он с ухмылкой ерошит твои волосы. — Тебе все равно это нравится. И тебе действительно нравится. Боже, правда нравится. Ты уходишь от прилавка с яблоком, зажатым под мышкой, и чувствуешь, что все в мире правильно. Идеально. Как будто здесь, в этом сиянии карнавальных огней, в летнем тепле и в компании Калеба, с тобой ничего плохого случиться не может. Проходя мимо очередной будки, ты ловишь свое отражение в кривом осколке стекла — ты сама, растянутая в два раза, а плечо Калеба рядом с тобой наполовину отсутствует, — и смеешься. И тут вы замечаете тир. Ряды движущихся мишеней, треск пневматических винтовок, призы, подвешенные над головой. — О, — говоришь ты, останавливаясь. — Нам следует… — Да, надо бы, — соглашается Калеб, уже подталкивая тебя в нужном направлении. — Пора проверить, чего стоят все эти охотничьи навыки — или они просто для вида. — Пожалуйста, — усмехаешься ты, принимая пистолет у охранника. — Я бы сделала это во сне. — Угу. — Он прислоняется к стойке и смотрит на тебя с тем же насмешливым выражением. — Много ты понимаешь, Пип-сквик. Посмотрим, как ты это докажешь. Первые несколько выстрелов — это разминка: нужно попасть в крайние мишени, чтобы почувствовать вес оружия и небольшую задержку в механизме. Но ты быстро находишь свой ритм, включается мышечная память. Мишень за мишенью падают с характерным звуком. — Неплохо, — говорит Калеб, но в его голосе слышится одобрение. — Совсем неплохо. Теперь ты улыбаешься, полностью погрузившись в процесс. Следующий залп попадает точно в цель, гладко и эффективно. Служащий с интересом наблюдает за происходящим, и ты чувствуешь, что другие тоже останавливаются, чтобы посмотреть. — Ладно, ладно, — говорит Калеб, поднимая руки в притворном жесте капитуляции. — Ты меня убедила. Не все так безнадежно. — Не совсем безнадежно? — возмущенно оборачиваешься ты. — Я уничтожаю эти цели! — Да, но сможешь ли ты попасть в яблочко? — Он кивает в сторону последней мишени — она меньше и движется быстрее. — Вот это настоящее испытание. Спорим, у тебя не получится. В его голосе слышится вызов, игривость. Он говорит тем же тоном, каким говорил с тобой с самого детства, побуждая стараться усерднее, делать лучше, доказывать, что ты чего-то стоишь. — Смотри на меня, — говоришь ты, поворачиваясь, чтобы сделать выстрел. Ты не торопишься, отслеживаешь движение цели, рассчитываешь время наведения. Жди. Просто жди. Раздается выстрел, и пуля попадает точно в яблочко. — Ха! — торжествующе восклицаешь ты, оборачиваясь. — Ты это видел? Ты… Он ушёл. Место, где он стоял, пусто. Там, где он должен быть, просто пустое пространство. Твой триумф мгновенно сходит на нет. — Калеб? Толпа продолжает толпиться вокруг, смеясь и болтая, но его здесь нет. Его нигде не видно. — Калеб! — ты крутишь головой в поисках. — Это не смешно! Но ответа нет. Только звонкая музыка карусели, шум толпы и стук собственного сердца. Ты отходишь от тира, крепко прижимая к груди плюшевое яблоко. — Калеб! Где ты? Ты бежишь между рядами киосков и игровых автоматов, зовя его по имени. Люди испуганно расступаются, но тебе все равно. Где он? Куда он делся? Музыка начинает искажаться. То, что было веселым и жизнерадостным, становится невнятным, ноты растягиваются и деформируются, пока не начинают звучать неправильно — слишком медленно, слишком резко. Карикатурно. Угрожающе. Кажется, толпа придвигается ближе. Лица сливаются воедино. Смех звучит глухо. — Калеб! — в твоем голосе слышится отчаяние. — Не уходи! Вернись! Ты останавливаешься, чтобы отдышаться, сердце бешено колотится. Это какой-то бред. Он был прямо здесь, а потом исчез и… — Ищешь меня, пипс? Ты резко поднимаешь голову. Он стоит у входа в «комнату смеха», на его лице легкая улыбка, но взгляд застывший, одна рука в кармане. От облегчения у тебя подкашиваются ноги. — Вот ты где! — ты почти бежишь к нему. — Куда ты пропал? Я обернулась, а тебя уже и след простыл. — Пойдем, — говорит он, пятясь назад через вход в «комнату смеха». — Давай посмотрим. — Подожди… — Но он уже исчезает внутри, в темноте, среди кривых зеркал. Ты не раздумываешь. Ты просто следуешь за ним, протискиваясь в дверь. Мир взрывается. Сила этого удара сбивает с ног, отбрасывая назад. Ты падаешь спиной на землю, и от удара из легких вышибает воздух. Жар. Волны интенсивного, обжигающего жара накрывают тебя. В ушах звенит. Дым. Повсюду дым, густой, черный, удушливый. Ты пытаешься пошевелиться. Пытаешься прийти в себя. Все болит. Грудь, спина, голова. Но тебе удается перевернуться и встать на четвереньки. Комната смеха исчезла. Карнавал закончился. Пожар. Здание перед тобой охвачено пламенем, и на глазах рушится. Повсюду обломки — дерево, металл и стекло разбросаны по земле. Но хуже всего крики. Они доносятся отовсюду и полны ужаса. И запах. Горения. Электрического огня и чего-то похуже. Чего-то органического. Тела. Есть тела. — Калеб! — твой голос срывается, в нем слышится отчаяние. — КАЛЕБ! Ты пытаешься встать, но ноги тебя не слушаются. Вместо этого ты ползешь, подтягиваясь на обломках. От жара огня кожа стягивается и становится грубой. С каждым вдохом легкие наполняются дымом. И тут ты это слышишь. Звук, от которого кровь стынет в жилах. Крик — отчаянный, надрывный, полный муки. Голос Калеба где-то впереди, в языках пламени. Он не зовет тебя. Не зовет на помощь. Просто… боль. Чистая, невыносимая боль. — Я иду! — ты рыдаешь, почти ничего не видя из-за слез и дыма. — Просто скажи, где ты! Просто скажи, где… Еще один крик. На этот раз слабее. Стихает. Твоя рука скользит по чему-то мокрому. Кровь. Так много крови. — Калеб, пожалуйста! — Ты заставляешь себя двигаться дальше, ползти к горящему зданию, навстречу этим ужасным звукам. — Я иду, только держись… Звуки становятся тише. Слабее. Он умирает, и ты не можешь до него добраться, ты недостаточно быстра, ты всегда недостаточно быстра… Жара становится невыносимой. Ты чувствуешь, как она обжигает твои волосы, кожу. Каждый вздох обжигает. Но ты не можешь остановиться. Не можешь остановиться, потому что он там, он страдает, и если бы ты только могла до него добраться… Что-то настигает тебя сзади — твердое, неотвратимое. Какая-то сила тянет тебя назад, прочь от огня. Прочь от него. Прочь от звуков его боли. — НЕТ! — ты сопротивляешься, цепляясь за землю. — Отпусти меня! Я должна — он все еще там! Отпусти меня! Но сила сильнее, она неумолима. Она тянет тебя назад, прочь от него, и ты кричишь, зовешь его, потому что была так близко, почти дотянулась до него, и эти звуки… — Возвращайся. Голос пробивается сквозь крики и рев огня. Он звучит далеко, но отчетливо. — Вернись ко мне. Калеба здесь нет. Сайлус. Это голос Сайлуса. Но он ошибается. Калеб там есть. Ты его слышишь. Эти звуки агонии становятся все тише, они угасают… — Возвращайся, котенок. Тебе нужно вернуться. — Я не могу! — Ты все еще борешься, все еще пытаешься идти вперед. — Я должна его найти! Я слышу его… — Его там нет. Эти слова заставляют тебя замереть. Всего на секунду. Ты едва заметно колеблешься, но все равно продолжаешь отчаянно двигаться вперед. Но звуки… они стихли. Крики боли. Все стихло, кроме рева пламени. — Калеба здесь нет? — твой голос звучит тихо. — Он не пришел. Прекрати сопротивляться. Поверни голову в ту сторону, откуда доносится голос. Подальше от огня. Подальше от тишины, которая почему-то хуже криков. Подальше от… Руки хватают тебя сзади. Ты кружишься, и сердце замирает. Калеб. Но не Калеб. Он не такой, каким должен быть. Он частично обгорел. Кожа почернела и шелушится. Из ран, которые невозможно разглядеть, сочится кровь, смешиваясь с пеплом на его лице. Одежда обуглилась и висит клочьями. Один глаз заплыл. И он смотрит на тебя с таким выражением лица, что у тебя внутри все сжимается. Его руки сжимают твои. Крепко. Слишком крепко. Обожженная кожа грубо и неприятно соприкасается с твоей, и это больно… — Ты просто так меня бросишь, Мей-мей? — его голос звучит странно. Грубо, надломленно и с болью. — После всего? — Я… — Ты не можешь дышать. Не можешь думать. Его хватка болезненна, но ты не вырываешься. Ты заслуживаешь этого. — Я пыталась до тебя докричаться… — Правда? — его пальцы впиваются в тебя еще сильнее, и ты чувствуешь резкую боль. — Или ты собиралась меня бросить? — Нет, я… — Теперь я тебе не нужен, потому что у тебя есть он? — его здоровый глаз смотрит на тебя с нескрываемым презрением. Его хватка становится все крепче. — Я мертв, а ты уже нашла мне замену. — Это не… — слова застревают у тебя в горле. Его руки сжимаются так сильно, что кажется, будто что-то хрустит. — Калеб, это неправда… — Разве нет? — Он притягивает тебя к себе, назойливо, удушающе, и ты чувствуешь запах гари. Видишь, как все еще течет кровь. Чувствуешь жар, исходящий от его обожженной кожи. — Я всего лишь твой покойный брат, который был у тебя раньше. — Нет! — Теперь ты плачешь, издавая отвратительные, отчаянные рыдания. Его хватка причиняет боль, но ты не сопротивляешься. Пусть рвется. Пусть рвется в клочья. — Я скучаю по тебе каждый день… — Но теперь ты позволяешь ему заботиться о себе. — Его голос становится тише. Одна обожженная рука отпускает твою руку и тянется к твоему лицу, обхватив щеку сломанными пальцами. — Как раньше делал я. Контакт обжигает, когда он заставляет тебя смотреть на него. — Ты доверяешь ему. Позволяешь ему защитить тебя. Его большой палец грубо и небрежно проводит под твоим глазом, размазывая слезы и пепел, словно стирая что-то. Он крепко держит твое лицо. Заявляет на него свои права. — Твой геге тебе больше не нужен. — Ты всегда будешь мне нужен… Слова срываются с твоих губ, пока твои руки беспомощно сжимают его рукава, пальцы комкают обгоревшую ткань, словно ты можешь удержать его. Словно ты можешь остановить это, если будешь держаться. — А ты бы согласилась? — Он смеется, и этот смех похож на хруст ломающегося чего-то. Его рука на твоем лице сжимается сильнее, поврежденная кожа трется о твою. — Расскажи мне, мей-мей. Его голос становится тише. Не злым. Не громким. — Где мой кулон? Ты не отвечаешь. Ты не можешь. Его хватка становится крепче. Не резко. Не грубо. Просто достаточно, чтобы напомнить тебе, что он все еще держит тебя. Все еще контролирует. — Ты не знаешь. Это не вопрос. — Ты носила его каждый день. — Он проводит большим пальцем по твоей щеке, обжигая кожу. — Ты поклялась, что будешь носить его. Чувство вины обрушивается, как физический удар. — Я не хотела, — шепчешь ты. — Прости… — Неужели меня так легко забыть? — его голос по-прежнему тихий. Спокойный. — Неужели меня так легко заменить? Он притягивает тебя ближе, увлекая за собой. К теплу. К огню. Вернись туда, где твое место. — Нет… — ты спотыкаешься и кашляешь, дым заполняет твои легкие. — Ты не… — Я отдал все. — Теперь его голос дрожит. Совсем чуть-чуть. Достаточно. — Я погиб, спасая тебя. Он сжимает твои руки все сильнее, таща тебя к горящему зданию. — И ты пошла дальше. Ты пытаешься это отрицать, но даже произнося эти слова, ты знаешь. Ты была счастлива. Ты исцелялась. Ты влюблялась. Ты жила, пока он… — Нет. — Это слово вырывается из тебя резким и незамедлительным ответом. — Я не делала этого. Ты так сильно трясёшь головой, что становится больно. — Я носила твой кулон каждый день. Каждый божий день. Я его не снимала. Я хранила его… Он опускает взгляд. Не в лицо тебе. К твоему горлу. — Сейчас у тебя его нет. — Они забрали его, — быстро говоришь ты. Оборонительно. — Мне было больно. Меня усыпили. Сайлус… Сайлус спас мне жизнь. Его рот кривится. — Значит, ты позволяешь ему решать, — говорит он. — Ты позволяешь ему прикасаться к тому, что раньше оберегала. — Я ему доверяла, — резко выпаливаешь ты. Дым обжигает твои легкие. — Я доверяла кому-то, когда сама не могла постоять за себя. — Но ты даже не заметила, — тихо говорит он. Здание вокруг вас стонет. Жара становится все сильнее. — Дни, — продолжает он. Затем тише: — Недели. У тебя перехватывает дыхание. — Я… — Ты сглатываешь. — Я думала, оно все еще там. — Ты перестала проверять, — говорит он. — С этого все и начинается. Он хватает тебя за запястье и толкает к горящему дверному проёму. — Ты должна была оставить меня себе, — говорит он. — А не отдавать. — Я тебя не сдавала, — выдыхаешь ты. — Я пыталась выжить. — Тогда почему я все еще здесь? — огрызается он. — Почему я все еще горю, а ты дышишь полной грудью? Жара усиливается. Дым становится гуще. Он заставляет тебя вернуться. — Ты выздоравливаешь. — Ты улыбаешься. — Ты создаешь новые воспоминания с тем, кто жив. — Я не хочу… — За что я умер? Вопрос некорректный. Сырой. Его лицо так близко, что видны все ожоги. Все раны. — Если ты просто хотела меня забыть, — тихо говорит он, — надо было меня спасти. — Я пыталась… — твой голос срывается. — Я пыталась до тебя докричаться, я пыталась… — Недостаточно сильно. Его лицо становится бесстрастным. Пустым. — Почему ты не смогла меня спасти? Его хватка становится такой сильной, что ты вскрикиваешь от боли. — Ты никого не сможешь спасти. Перед глазами всплывают образы. Женщина в ресторане. Кровь. Тела. — Мертв, потому что ты не успела. Ты мотаешь головой, всхлипывая. — Пожалуйста, не надо… — Я умер ни за что, — его руки дрожат, когда он обнимает тебя. Обожженная кожа саднит. — Спас что-то бесполезное. — Прости, — всхлипываешь ты. — Я стараюсь, клянусь… — А ты что? Он притягивает тебя еще ближе. Жар его кожи становится невыносимым. — Или ты просто оставишь меня здесь? - Одного? — Все еще сгорающего? Тогда ты это чувствуешь. Другая сила. Тянет тебя сзади. — Выбирай. — голос Калеба понижается до шепота. — Останься со мной. Его хватка усиливается. — Или иди с ним. Давление за твоей спиной нарастает. Теперь тебя окружают руки. Крепкие. Реальные. — Но так не бывает. — Нет… пожалуйста… Сквозь хаос прорывается звук. Острый. Неправильный. Карканье. Ты смотришь вверх. Там водятся вороны. Черные силуэты кружат над головой в клубах дыма, издавая резкие и настойчивые крики. Они пикируют и ныряют, отчаянно взмахивая крыльями, кружа над тобой и Калебом. Один из них бросается на него. Механические красные глаза сверкают. Он клюет обожженную плоть на его руке. Ты вздрагиваешь. Он не двигается. Не реагирует. Просто обнимает тебя и смотрит на тебя с таким опустошенным выражением лица. Крики становятся громче. Настойчивее. К первой стае присоединяются другие вороны. Все они встревожены. Все кружат и пикируют, словно пытаясь отогнать Калеба от тебя. — Прекрати! — вырывается у тебя в отчаянии. — Прекрати, ты делаешь ему больно! Оставь его в покое! Но вороны не слушаются. Теперь они кружат еще яростнее. Еще безумнее. Они пикируют и каркают, словно пытаются что-то разбить. Пытаются утащить его от тебя. И он угасает. С каждым взмахом крыльев он становится все прозрачнее. С каждым механическим визгом. Его хватка все еще здесь... все еще сжимает, все еще реальна. Но теперь ты видишь его насквозь. К огню позади. К дыму. К пустоте. Голос позади тебя звучит отчетливее. Ближе. В каком-то смысле пламя не совсем настоящее. — Просыпайся. Сайлус. Определенно Сайлус. — Котёнок, тебе нужно проснуться. Его здесь нет. Но он есть. Ты можешь его видеть. Ты можешь его чувствовать. — Вернись ко мне. Мир мерцает. На мгновение — всего на мгновение — ты видишь что-то другое. Не огонь. Не обломки. Стены. Потолок. Затем дым рассеивается, и перед тобой снова появляется лицо Калеба. — Мы обещали, не так ли? — Его голос стал тише. Тоньше. — Что я всегда буду рядом с тобой. Его хватка усиливается. — Почему ты бросаешь меня умирать? — ПРОСТИ! — кричишь ты, пытаясь вырваться из рук, которые тебя удерживают, из рук Сайлуса, как ты смутно осознаешь, пытаясь дотянуться до Калеба, прежде чем он полностью исчезнет. — Прости, пожалуйста, не уходи… Мир снова мерцает. На этот раз сильнее. Горящее здание все еще на месте. Но теперь это перерастает в нечто другое. Стены спальни проступают сквозь дым. Деревянный пол под завалами. Жар от огня смешивается с прохладой от кондиционера. Ты моргаешь. Ты можешь видеть и то, и другое. — Калеб? - твой голос звучит странно. Ты дезориентирована. Ты цепляешься за что-то твердое — Сайлус, подсказывает твой разум, — но Калеб прямо перед тобой, он то появляется, то исчезает, как дым. — Отпусти меня! Он прямо там, — настаиваешь ты. — Он… — Посмотри на меня, — голос Сайлуса звучит ближе. Напряженный. Контролируемый силой. Он обхватывает твое лицо ладонями. Его большие пальцы дрожат у твоих скул. — Котёнок. Тебе нужно проснуться. Его здесь нет. — Но он есть! — ты показываешь пальцем. Калеб шевелит губами. Еще больше осуждения. Еще больше чувства вины. — Почему ты его не видишь? — Потому что его не существует, — голос Сайлуса становится жестче. — По крайней мере, сейчас. Две реальности борются за доминирование. Ты видишь мониторы — кардиомониторы, — но они покрыты пеплом. Стены спальни то появляются, то исчезают в дыму. Калеб то здесь, то нет, то снова здесь. Сердце бьется слишком сильно. Слишком быстро. Где-то вдалеке слышится сигнал тревоги, приглушенный и какой-то не такой. — Прости меня, — всхлипываешь ты. Перед ними обоими. Перед всем миром. — Я пыталась до него докричаться — правда пыталась… — Я знаю, — говорит Сайлус. Его руки все еще на твоем лице. Он пытается тебя успокоить. — Но тебе нужно успокоиться. Твое сердце… — Он думает, что я его забыла! — слова вырываются из тебя в панике. В отчаянии. — Он думает, что я в нем больше не нуждаюсь, потому что у меня есть ты, но я… я в нем нуждаюсь, он мой… Эта мысль поражает, как молния. Куртка. Калеба. В первую очередь в памяти всплывает тяжесть, а не сам предмет. Тяжелая кожа на твоих плечах. Слишком большая. Всегда слишком большая. Она поглотила тебя целиком, когда ты надела ее после взрыва. Ты спала в ней, потому что от нее все еще исходил запах — масла, металла и его самого, — и было проще притворяться, что его руки обнимают тебя, чем смотреть на пустое место рядом. Сначала ты носила ее каждый день. Недели. Месяцы. Снимала только по необходимости. А когда наконец перестала носить ее на улице, то держала его рядом — на стуле, а потом сложила и положила в изножье кровати. Так, чтобы, когда случались кошмары, можно было уткнуться в него, вдохнуть его запах и сказать себе, что это он тебя обнимает. Что ты его не отпускала. Что ты все еще знаешь, как до него достучаться. Я тебе больше не нужен. Нет. Это не так. Это неправда. Ты сохранила его. Ты сохранила это. Он в шкафу. Дверь шкафа — твоя дверь шкафа — прямо там, сквозь дым, пламя и сливающиеся воедино стены спальни. — Куртка! — вырывается у тебя. — Она у меня, я его сохранила — я могу показать ему… Ты пытаешься пошевелиться. Пытаешься встать, дотянуться до шкафа, который видишь прямо перед собой, — твоего шкафа, где в целости и сохранности висит куртка Калеба. Тебе просто нужно дотянуться до нее, показать ему, доказать, что ты не забыла. Что ты никогда не смогла бы забыть своего геге. Что ты хранила ее в целости и сохранности, хранила его в целости и сохранности, хранила все… Тебя тут же обнимают. — Тебе нужно лежать неподвижно… — Нет! — Ты сопротивляешься, пытаясь вырваться из его хватки. Две реальности сливаются воедино: обломки и шелковые простыни, огонь и прикроватные лампы. — Я должна ему показать! Куртка вон там! — Это мой шкаф. — Голос Сайлуса звучит напряженно, пока он обнимает тебя. — Твоей куртки здесь нет. Ты в зоне N109, а не в своей квартире… — Нет! - Его слова не имеют смысла. Твой шкаф вон там. Ты же видишь. — Он вон там, просто дай мне его достать… Калеб наблюдает. Ожидает. — Отпусти меня! — ты вырываешься из рук Сайлуса, и от этого движения резкая боль пронзает твои ребра, а ослабленные мышцы живота протестуют. Что-то туго стягивает твою грудь. Провода. Шланги. Что-то медицинское. Ты чувствуешь, как они натягиваются, но тебе все равно. — Мне нужно забрать куртку. Я должна показать ему… — Ты себе навредишь, — голос Сайлуса становится жестким, приказывающим. Его руки словно железные тиски сжимают тебя, не давая пошевелиться. — Перестань сопротивляться… — Он думает, я забыла! — вырывается у тебя. — Но я не забыла. Я все сохранила. Куртка все еще там… Ты изо всех сил откидываешься на бок — мышцы пресса напрягаются, горят от напряжения, тело яростно сопротивляется движению, к которому не готово. Что-то рвется — капельница отрывается от руки с резким, обжигающим звуком. Кровь, — отстраненно отмечаешь ты. Теплая и влажная жидкость стекает по руке. От боли и напряжения перед глазами все плывет, но ты не останавливаешься, не можешь остановиться, потому что все это не имеет значения. Ни боль, ни кровь, ни вопящие сирены, ни хватка Сайлуса, ни то, как твое тело разрывается на части при каждом движении. Главное — добраться до того шкафа. Взять куртку. Доказать Калебу, что ты не забыла. Что ты никогда не забудешь своего геге. Что ты хранила его в безопасности. Хранила его. Хранила все… — Я МОГУ ЭТО ДОКАЗАТЬ! — вырывается у тебя, пока ты пытаешься вырваться из хватки Сайлуса. — Куртка вон там — просто дай мне показать ему — ПОЖАЛУЙСТА… Ты видишь движение. Красные и черные щупальца скользят сквозь дым. Эвол Сайлуса. Они что-то обхватывают. Ты этого не замечаешь. Что-то давит на бедро. И... Жало. Резко. Внезапно. Ты ахаешь и опускаешь взгляд. Щупальца растворяются. В руке Сайлуса что-то есть. Инъектор. Прижался к твоей ноге. Ты резко поднимаешь глаза и смотришь ему в лицо. Что он натворил? Предательство ранит сильнее, чем физический удар. Это видно по его лицу — мрачная решимость, самообладание, которое он заставляет себя сохранять. Дрожь в руках. — Нет… — начинаешь ты. Слишком поздно. Тепло распространяется по всему телу. Не огонь. Что-то более холодное. Химическое. Неправильное. Сердце бьется с перебоями. Замедляется. Не естественным образом. Искусственно. Как будто что-то проникло в твою грудь и заставило ее подчиниться. — Что ты… — Твой голос звучит слабо. — Зачем ты… Огонь начинает разгораться. Дым рассеивается. Но Калеб всё ещё здесь. Наблюдает. — Видишь? — теперь его голос звучит по-другому. Не с упреком. Просто печально. Так ужасно печально. — Ты выбрала его. Тело кажется тяжёлым. Не таким. Отключённым. — Я не… — язык заплетается. Медленно. — Я не просила его… — Разве нет? — Калеб наклоняет голову. Его тон смягчается, в нем появляется искренность. — Ты за него держишься. — Только не я. А так и есть. Теперь ты это чувствуешь. Сайлус обнимает тебя. Твердый. Реальный. Держит тебя на месте, пока Калеб исчезает. — Я звоню Зейну. — Врывается в разговор тщательно контролируемый голос Сайлуса. Слишком тщательно контролируемый. Его руки дрожат, когда он обнимает тебя. — Сосредоточься, котенок. Просто сосредоточься на моем голосе. Но ты по-прежнему смотришь на Калеба. В том, что от него осталось. — Прости, — шепчешь ты. — Мне так жаль, что я не смогла до тебя добраться. — Ты недостаточно старалась. — Его голос становится тише. — Ты никогда не старалась. Лекарства разъедают его изнутри. — Я старалась, — всхлипываешь ты. — Клянусь, старалась… — Но я всё равно мёртв. Слова ложатся ровно. Финал. Он становится полупрозрачным. Спальня вокруг него становится все более осязаемой. Огонь угасает. Дым рассеивается. — И ты всё ещё жива. — Нет… подожди… — ты тянешься к нему, но рука словно не твоя. Тяжелая. Как будто это не твоя рука. — Пожалуйста, не уходи… — Мелкая сошка. Это прозвище ранит сильнее всего остального. Его почти не видно. Там, где он стоял, осталось лишь мерцание. — Ты забыла кулон. Слова звучат тихо. Уверенно. — Я тебе больше не нужен. — Нет… — ты качаешь головой, слезы застилают глаза. — Это неправда… геге, пожалуйста… — Я спас тебя. Прошу. — И ты меня забыла. Твой рот открывается. Но ничего не выходит. — Я могу стать лучше, — умоляешь ты, слова слетают с твоих губ, пока лекарство уносит его прочь. — Я запомню. Я буду носить его каждый день. Я найду куртку. Пожалуйста, не уходи… Но он уже исчезает. Последние отблески огня гаснут. Спальня полностью встает на место. Калеб ушел. Ты поворачиваешься к Сайлусу. Предательство снова наносит удар. — Верни его, — срывается твой голос. — Я не могу. — Его голос звучит мягко. Но твердо. — Он не был… — Зачем ты его забрал? — ты слабо ударила его в грудь. Не со злостью. С горечью. — Он был прямо там. Он был со мной. — Ты причиняла себе боль… — Мне все равно! — вырывается у тебя. — Верни его. Он мне нужен. Мне нужно показать ему куртку… — Котенок… — Пожалуйста. Ты тянешься к пустоте. К дыму, которого больше нет. — Я не забыла, — шепчешь ты. — Клянусь, я не забыла. Сайлус не отвечает. Он просто прижимает тебя к себе, его хватка становится крепче, словно он боится, что ты тоже исчезнешь. Мониторы теперь непрерывно пищат. Слишком уравновешенно. Контролируемо. Искусственно. Неправильно. Все кажется неправильным. Калеб ушел. Ты подвела его. Ты забыла о нем. Ты не успела бы это доказать. Ты прижимаешься к груди Сайлуса, рыдаешь и цепляешься за него, потому что он — единственное, что у тебя осталось в этом мире, который снова отнял у тебя брата. — Я не забыла, — шепчешь ты ему в рубашку. Лекарство притупляет все чувства, кроме горя. — Я не забыла. Но правда все равно всплывает на поверхность. Ты начала это делать. И это, пожалуй, самый страшный грех из всех. Где-то наверху ты снова это слышишь. Это карканье. Теперь не несколько птиц, а только одна. Реальная. Механическая. Мефисто с тихим стуком когтей устраивается на изголовье кровати, не сводя с тебя красных глаз. Он перекладывает вес тела с лапы на лапу и издает низкий обеспокоенный звук — совсем не похожий на безумное карканье, но все же взволнованный. Он продолжает наблюдать. Сайлус осторожно меняет положение, его движения неторопливы. Он прислоняется спиной к изголовью кровати и прижимает тебя к себе — на колени, свернувшись калачиком у него на груди. Одной рукой он обнимает тебя, удерживая на месте. Мониторы по-прежнему пищат. Капельница бесполезно висит на руке, на ней засохла кровь. Провода повсюду перепутаны. Он даже не пытается что-то исправить. Он просто обнимает тебя, пока твои рыдания постепенно стихают, превращаясь в глухое, надрывное всхлипывание. Туманным взглядом ты видишь, как красные и черные щупальца извиваются в воздухе, обвивая его телефон на тумбочке. Телефон взлетает в его руке. Он набирает номер. Включает громкую связь. Раздаются два гудка, и в трубке раздается резкий голос Зейна. — Сайлус? Сейчас три часа ночи… — У нее был ночной кошмар, — говорит Сайлус. Его голос спокоен. Он держит себя в руках. — Мне пришлось дать ей успокоительное. Она вырвала капельницу, сопротивляясь мне. Ты нужен ей здесь. Сейчас же. Пауза. На другом конце провода шуршит ткань. — Текущая частота сердечных сокращений? — Состояние стабилизировалось. Пульс 100 и ровный. — Его рука, лежащая у вас на спине, слегка сжимается. — Успокоительное подействовало, но во время борьбы место разреза могло пострадать. — Я уже в пути. Успокойте ее и не давайте двигаться. Не позволяйте ей шевелиться, если это возможно. — Понял. Ты слушаешь все это. Слушаешь, как Сайлус сухо и лаконично описывает произошедшее. Слушаешь отрывистые ответы Зейна. Слова доходят до сознания, но не вызывают отклика. Как будто речь идет о ком-то другом. Еще одна сломанная вещь, которая разорвала себя на части, пытаясь дотянуться до призрака. Кто-то другой умолял вернуть ей погибшего брата. Звонок заканчивается. Сайлус не кладет телефон. Пролистывает. Снова набирает номер. Он отвечает после первого же звонка. — Босс? — голос Кирана звучит настороженно, несмотря на время суток. — Позови Люка. Встреть Зейна у периметра и проводи его внутрь. Сейчас же. Никаких объяснений не требуется. Никаких вопросов. — Уже в пути. Звонок заканчивается. Мефисто издает еще один звук из-за изголовья — на этот раз более тихий. Вопросительный. Нужно протянуть руку. Погладить его по голове. Дать ему понять, что с тобой все в порядке. Ты не можешь. Ты не можешь заставить себя сделать что-то, кроме как лежать, прижавшись к груди Сайлуса, и слушать его сердцебиение. Оно бьется быстрее, чем ты ожидала. Свободная рука Сайлуса тянется к твоим волосам. Просто лежит там. Тишина. Только монотонное гудение мониторов. Твое дыхание. Его сердцебиение у твоего уха. Мефисто придвигается ближе к изголовью кровати, тихо постукивая когтями. Все еще наблюдает. Все еще встревожен. Ты должна что-то сказать. Извиниться за то, что дралась с ним. За то, что оторвала капельницу. За все, через что ты его заставила пройти. Ты не можешь подобрать слова. Не можешь собраться с силами. Сайлус медленно проводит рукой по твоим волосам. Его голос звучит так тихо, что ты почти его не слышишь. — Мне очень жаль. Ты не отвечаешь. Его объятия становятся крепче, и ты чувствуешь, как дрожат его руки. После этого время течет как-то странно. Ты лежишь, прижавшись к его груди, а комната вокруг становится какой-то приглушенной и далекой, словно ты под водой. Мониторы продолжают пищать. Мефисто наблюдает за происходящим, сидя в изголовье кровати. Тогда... Открывается входная дверь. Голоса внизу. Более высокие голоса Люка и Кирана, а затем еще один. Более низкий. Знакомый. Зейн. Шаги на лестнице. Приближаются. Рука Сайлуса замирает в твоих волосах. — Они здесь, — тихо говорит он. Не двигается. Дверь в спальню открывается. — Босс, мы принесли… — Люк замолкает на полуслове. — О, — более мягко произносит Киран. — Вон. — Голос Зейна. Резкий. Профессиональный. С какой-то остротой. — Вы оба. Сейчас же. Они уходят без возражений. Дверь закрывается. К кровати приближаются шаги. Матрас прогибается, когда Зейн садится на край. Затем его рука оказывается у тебя на запястье — холодная, профессиональная, — и он проверяет твой пульс. — Частота сердечных сокращений стабильна, — говорит он через мгновение. Не тебе. А Сайлусу. — Повышена, но контролируема. Успокоительное действует. — Я дал ей стандартную дозу, — говорит Сайлус. Его голос звучит спокойно, но чувствуется напряжение в груди. — Она была в критическом состоянии. Тахикардия приближалась к опасному уровню. — А капельница? — Она оторвала ее во время борьбы. Зейн нащупывает место на твоей руке и осторожно надавливает. Ты вздрагиваешь. Он тут же убирает руку. — Мне нужно заменить, — говорит он. — Кровотечение остановилось, но ей нужно восполнить потерю жидкости. И я хочу установить катетер на случай повторения. Еще один эпизод. Как будто ты — постоянная проблема. Неполадка, которую нужно устранить. Может быть, так оно и есть. — Можешь сесть? — спрашивает Зейн. — Нежно, но твердо. — Не двигайся. — Котёнок, — шепчет Сайлус. Его рука слегка касается твоей спины. — Зейну нужно тебя осмотреть. Чтобы отстраниться от груди Сайлуса, приходится приложить усилия. Больше, чем следовало бы. Тело кажется тяжелым. Несговорчивым. Сайлус помогает тебе, укладывая на подушки. От этого движения боль в ребрах становится резкой и острой, и ты не можешь сдержать вырвавшийся стон. Зейн напрягается. — Где болит? Ты неопределенно показываешь на свой торс. Все болит. Он осматривает вас с привычной сноровкой: проверяет, нет ли синяков, прощупывает ребра и живот, оценивает повреждения, полученные в драке. Его руки прохладны и осторожны, но от каждого прикосновения вам хочется вздрогнуть. — Синяки, — тихо говорит он. — Растяжение мышц. Скорее всего, небольшие разрывы, учитывая сопротивление. — Он вздыхает. — Ты замедлила восстановление. Ты смотришь мимо него на стену. Он меняет капельницу. Ты отстраненно наблюдаешь, как он обрабатывает место укола и вводит иглу. Почти не чувствуешь укола. — Я ввел тебе физраствор и легкий транквилизатор, — говорит Зейн, регулируя капельницу. — Ничего такого сильного, как-то, что тебе дал Сайлус. Этого достаточно, чтобы ты успокоилась, пока мы разговариваем. — Ей не нужно больше успокоительных, — говорит Сайлус. — Ей нужен отдых. — Ей нужно осмыслить то, что произошло сегодня вечером, — отвечает Зейн. Теперь его голос звучит твердо. — И нам нужно обсудить эту закономерность, пока она не свела ее в могилу. Слова падают, как камни. Ты закрываешь глаза. Зейн молча заканчивает. Снова проверяет твои показатели. Делает пометки на планшете. Затем он откладывает его в сторону и смотрит на тебя. Действительно смотрит. Не профессиональная маска доктора Ли. Просто Зейн. Твой Зейн. Тот, что заклеивал ссадины на коленях, когда у вас с Калебом случались неприятности. Тот, что годами наблюдал, как Калеб опекает тебя, всегда готовый защитить. Всегда волнующийся. — Как давно это продолжается? — тихо спрашивает он. Ты не отвечаешь. — Кошмары, — уточняет он. — Чувство вины. Самоистязание. Как долго это будет продолжаться? — С момента взрыва, — отвечает Сайлус. Нейтрально. Осторожно. — Но ситуация обостряется. — Я вижу. — Зейн не сводит глаз с твоего лица. — Что случилось сегодня вечером? Твой голос звучит глухо. — Кошмар. — Подробнее? — Калеб. На лице Зейна мелькает что-то. Боль. Узнавание. — Что там произошло? Ты не хочешь об этом говорить. Но из-за лекарств твоя защитная реакция ослабла, и слова все равно срываются с губ. — Карнавал. Потом взрыв. Я услышала его. — Твой голос дрожит. — Он кричал. От боли. Я не могла до него добраться. Я была недостаточно быстрой. — Ты сглатываешь. — А потом он был там. Обожженный. Истекающий кровью. Он сказал мне, что я его забыла. Что я двигаюсь дальше. Что я нашла ему замену. — И ты ему поверила. Это не вопрос. — Я забыла кулон, — шепчешь ты. — Не помню, когда перестала его носить. И его куртка — я не могла вспомнить, где она. Мне нужно было доказать, что я не забыла. Мне нужно было показать ему… — Значит, ты пыталась встать, — говорит Зейн. Его голос по-прежнему сдержанный, но в нем слышится сталь. — В ослабленном состоянии. С восстанавливающимся организмом. Ты боролась изо всех сил, вырвала капельницу и ранила себя. Потому что тебе нужно было что-то доказать этому кошмару. В таком изложении это звучит безумно. … Может быть, и так. — Это нужно прекратить, — говорит Зейн. Температура в комнате падает — не сильно, но достаточно, чтобы ваше дыхание едва заметно дрожало в воздухе. — Это саморазрушение. Это наказание. Это нужно прекратить, пока оно тебя не убило. — Я не… — Так и есть, — его голос становится резче. Теперь в нем настоящий гнев. — Каждое безрассудное решение. Каждый раз, когда ты выходишь за пределы своих возможностей. Каждая травма, которую ты получаешь, потому что тебе все равно, выживешь ты или нет, — все это наказание. Ты тонешь в чувстве вины, потому что Калеб умер, а ты нет. Эти слова больно ударили по сердцу. — Ты была снаружи, — продолжает Зейн. Фрост водит пальцем по экрану планшета. — На дорожке. Калеб зашел внутрь. Взрыв произошел мгновенно. Ты ничего — ничего — не могла сделать. — Я могла бы… — Что? — его голос дрожит. — Увидеть будущее? Обрести экстрасенсорные способности? — Он использовал свой эвол, — говоришь ты. Слова вырываются сами собой. — Думаю, он отбросил меня назад. В сторону от взрыва. Он мог бы защититься сам, но использовал свою силу, чтобы спасти меня, и если бы я была быстрее… — Значит, это был его выбор. Мороз усиливается. Воздух становится таким холодным, что щиплет глаза. — Это был его выбор, — говорит Зейн. Его голос звучит ровно. Без эмоций. — Не твоя вина. Это был его выбор. Ты не можешь его отнять. От этих слов у тебя перехватило дыхание. Ты беспомощно мотаешь головой, слезы льются быстрее, чем ты успеваешь их вытирать. В груди больно. Болит все. Чувство вины терзает тебя, отчаянно пытаясь найти выход. — Я должна была… — твой голос срывается. Ты сглатываешь и пытаешься продолжить. — Если бы я была быстрее. Если бы я поняла, что он делает… — Что? — перебивает Зейн. Негромко. Резче, чем раньше. — Ты думаешь, тебе следовало предвидеть взрыв? Ты думаешь, тебе следовало двигаться быстрее, чем позволяет физика? Холод расползается по комнате. От твоего дыхания в воздухе повисает туман, а иней покрывает угол его планшета и тонкой четкой линией очерчивает прикроватную тумбочку. — Ты была снаружи, — говорит он. — Он был внутри. Взрыв произошел мгновенно. Его взгляд прикован к тебе. — Нет такой версии развития событий, в которой ты успеешь его спасти. — Но он использовал свой эвол, — шепчешь ты. Снова. Как заклинание. Как мантра. Как петля, которую ты затягиваешь на собственной шее. Тебе стоит бросить это. Ты и сама это понимаешь. Все твердят тебе одно и то же. Разные голоса, одни и те же слова. Ты ничего не могла поделать. Отпусти это. Положи. Это не твое. Но если это не так... то что тогда? Потому что ты знаешь, что чувствовала. Знаешь, что он сделал. И ты жалеешь, что это не так. Жалеешь, что не можешь перестать думать. Перестать тянуть за одну и ту же ниточку, пока она не перережет тебе руки. Ты так устала. Поэтому ты повторяешь. На этот раз слова не требуют пояснений. Только сам факт — он бьется в твоей груди, словно еще может спасти тебя, если ты будешь держаться за него изо всех сил. Зейн замирает. Температура падает еще на градус — не от гнева, а от того, что контроль возвращается. — Ты уже это говорила, — тихо отвечает он. Не пренебрежительно. Не мягко. Клинически. — Ты не говоришь мне ничего нового, — продолжает Зейн. — Ты повторяешься, потому что думаешь, что если скажешь это достаточно много раз, то это станет доказательством. По металлическому каркасу кровати медленно и осторожно ползет лед. — Ничего не выйдет, — говорит он. — Это просто превратится в наказание. Его взгляд прикован к тебе. — И я не позволю тебе и дальше причинять себе боль одним и тем же предложением. Становится холоднее. Твое дыхание превращается в пар. — Даже если все было именно так, — продолжает Зейн, и в его голосе появляется напряжение, — ты не можешь считать это решение проявлением халатности. Ты не можешь считать его выбор своим преступлением, потому что тебе не нравится результат. Ты вздрагиваешь. Твои плечи напрягаются, словно ты готовишься к удару. — Я тоже его знал, — говорит Зейн. Теперь его голос звучит по-другому. Все еще сдержанно, но ближе к естественному звучанию. — Я видел, как он рос рядом с тобой. Я видел, как он, не раздумывая, бросался навстречу опасности. Каждый раз. — Его челюсть напрягается. — Это не было колебанием. Таким он был. Ты рыдаешь навзрыд. Твои плечи трясутся, ты все еще прижимаешься к груди Сайлуса. Сайлус не двигается. Он просто крепко обнимает тебя сзади. — Но я выжила, — с трудом выдыхаешь ты. — А он нет. — Да, — тут же отвечает Зейн. — Потому что он сам так решил. Он наклоняется вперед. Мороз ползет выше, опутывая паутиной каркас кровати и опускаясь к полу. — Ответь мне вот на что, — говорит он. — Если бы роли поменялись местами — если бы ты бросила Калеба и погибла сама, — чего бы ты хотела, чтобы он сделал потом? Ты открываешь рот. Ничего не выходит. — Чего бы ты хотела? — настаивает Зейн. Его голос звучит тихо. Неумолимо. — Ты бы хотела, чтобы он погубил себя? Покалечился? Считал, что выжить — это провал? — Нет, — шепчешь ты. — Тогда перестань приписывать это Калебу, — говорит Зейн. — Перестань искать у него мотивы, которых у него никогда не было. Слезы льются все сильнее, они обжигают лицо, несмотря на холод. — Он спас тебя, чтобы ты могла жить, — говорит Зейн. — А не для того, чтобы ты наказывала себя за это. Не для того, чтобы ты отплатила ему саморазрушением. — Я не это… — твой голос срывается. — Я не это имела в виду. — Я знаю, — говорит Зейн. Теперь тише. — Но это не меняет того, что ты делаешь. Он тянется к твоей руке. Его пальцы ледяные. Держат. — Калеб любил тебя, — говорит он. — Если бы он увидел, что ты рискуешь своим выздоровлением — своим сердцем — и относишься к своей жизни так, будто она ничего не значит, он бы пришел в ярость. Его хватка слегка сжимается. — Не из-за того, что ты выжила. А из-за того, что ты превращаешь свое спасение в наказание. Холод начинает отступать. Капельки воды стекают по каркасу кровати, пока тает иней. Воздух постепенно становится теплее. Ваше дыхание выравнивается, оно становится неглубоким и прерывистым. — Он не ушел, — говорит Зейн. — Не настоящий он. Пока ты помнишь, каким он был. Тишина. Тебе хочется спорить. Цепляться за чувство вины, как будто оно доказывает, что ты любила его достаточно сильно. Но ты не можешь. Потому что где-то в глубине души, за лекарствами, усталостью и болью в груди, ты знаешь, что Калеб бы этого не одобрил. Ему бы не понравилось, что ты терзаешь себя и называешь это преданностью. Зейн выдыхает. — Я продлеваю твой отпуск по состоянию здоровья, — говорит он. Его голос снова звучит официально. — Минимум на восемь недель. Обязательное психиатрическое обследование. Терапия, направленная на проработку травмы. У тебя нет сил протестовать. — Пусть лежит в постели, — добавляет Зейн, глядя на Сайлуса. — Если она попытается встать, чтобы сходить куда-то, кроме туалета, снова дайте ей успокоительное. Сайлус кивает. — Понял. Зейн собирает вещи. Задерживается у двери. Когда он оглядывается, в его взгляде уже нет отстраненности. — Калеб любил тебя, — тихо говорит он. — Помни об этом. И тут он уходит. Матрас прогибается, когда Сайлус придвигается ближе. Ты чувствуешь его руки на себе — осторожные, нежные. Одна поддерживает твою спину, а другая распутывает клубок проводов и капельницу. Он делает все методично, следя за тем, чтобы ничего не порвалось и не зацепилось, пока прижимает тебя к своей груди. Возвращает туда, где ты была до прихода Зейна. — Иди сюда, — шепчет он, и у тебя не остается сил сопротивляться. Он откидывается на изголовье кровати, увлекая вас за собой, не натягивая при этом капельницу и не запутывая провода монитора. Одной рукой он обнимает тебя, крепко прижимая к себе, но не надавливая на датчики. Другой рукой он снова перебирает твои волосы, медленно и успокаивающе поглаживая их. Мефисто по-прежнему сидит на изголовье кровати и наблюдает. Он издает тихий звук — обеспокоенный, вопросительный, — и ты чувствуешь, как в груди Сайлуса зарождается ответ. — С ней все будет в порядке. Ты не уверена, что веришь в это. Но ты слишком устала, чтобы спорить. Лекарство, которое Зейн добавил в твою капельницу, уже действует, смешиваясь с тем, что Сайлус дал тебе раньше. Все вокруг кажется мягким и далеким, словно ты закутана в вату. Слезы высыхают. Дыхание выравнивается. — Спи, — тихо говорит Сайлус. — Я буду здесь. Ты хочешь не спать. Хочешь думать о том, что сказал Зейн: о Калебе, обо всем этом. Но у твоего тела другие планы. Усталость одолевает, утягивая во тьму. Последнее, что ты слышишь, — это биение сердца Сайлуса под ухом и ровное дыхание. Теперь это происходит медленнее. А может, дело в тебе. Звук размывается. Промежутки между ударами растягиваются. На мгновение сердце замирает... на долю секунды охватывает страх, что ты снова окажешься в этом аду. Но тут рука Сайлуса зарывается в твои волосы. Медленно. Аккуратно. Ты держишься там. А потом ничего. Время проходит без тебя. И наконец ты медленно просыпаешься. На мгновение ты теряешь понимание, где находишься. Все вокруг такое мягкое. Теплое. Безопасное, но почему-то кажется, что ты не заслуживаешь такого комфорта. Затем ты ощущаешь биение сердца под ухом. Ритмичное и медленное. Реальное. Сайлус. Ты лежишь, свернувшись калачиком у него на груди, точно так же, как перед тем, как заснуть. Его рука по-прежнему обнимает тебя, прижимает к себе. И он… напевает? Твоему затуманенному сознанию требуется мгновение, чтобы осознать происходящее. Да. Он определенно что-то напевает. Что-то низкое и мелодичное, чего ты не узнаешь. Мелодия время от времени сбивается, ноты не попадают в такт, как будто он импровизирует на ходу или не совсем помнит мелодию. Наверное, это должно раздражать. Этот человек не может спеть ни одной мелодии. Но почему-то это все равно успокаивает. Ты не двигаешься. Не показывай, что уже проснулась. Просто лежи и слушай, как урчит у него в груди, как поднимается и опускается его грудь, наслаждайся этим мгновением покоя, пока реальность не обрушилась на тебя с новой силой. Простыни мягко скользят по твоей коже. В комнате тепло. Слышно, как Мефисто время от времени ворочается на изголовье кровати, тихо щелкают его когти. И это не просто так. Дело не только в том, что Сайлус обнимает тебя, хотя ты и это чувствуешь. Есть что-то еще. Что-то окутывает тебя, словно одеяло, придавливая к земле, и это ощущение кажется до боли знакомым. Твои глаза открываются. Ты слегка сдвигаешься, стараясь не шуметь, и смотришь вниз. Кожа. Поношенная. Мягкая. Неповторимая. Куртка Калеба. Он тяжело давит на плечи. Ты вцепляешься в нее пальцами, прежде чем успеваешь себя остановить. У тебя перехватывает дыхание. — Ты очнулась, — тихо произносит голос над твоей головой. Ты поднимаешь глаза, и на мгновение — всего на одно мгновение — тебе кажется, что лицо над тобой не совсем такое, как обычно. Черты лица расплываются и смещаются, из-за лекарства все вокруг кажется мягким и странным. Темные волосы. Резкие черты лица. Кто-то обеспокоенно смотрит на тебя сверху вниз. То, как он тебя обнимает. Его тепло. Ощущение безопасности. Твои пальцы рефлекторно сжимаются на куртке. Геге? Сердце сжимается от отчаянной, несбыточной надежды. Затем зрение проясняется. Сайлус. Это Сайлус. Красные глаза, а не фиолетовые. Более резкие черты лица. Старше. Здесь. Живой. Не Калеб. Никогда не Калеб. Больше нет. Надежда угасает, оставляя после себя нечто худшее, чем скорбь. — Люк и Киран забрали ее из твоей квартиры, пока Зейн тебя осматривал, — тихо говорит Сайлус. В его голосе столько нежности, что у тебя щемит в груди. — Похоже, ты считала, что это важно. Твоя рука, дрожа, тянется к куртке. Кожа под пальцами прохладная и мягкая, как масло, от многолетней носки. Большой палец сам нащупывает замененную застежку-молнию — мышечная память, сохранившаяся с тех пор, как ты тысячу раз наблюдала, как Калеб застегивает и расстегивает ее, и с той недели, когда он дразнил тебя, говоря, что сломает оригинал.

— Ну ты даешь, пипс. Как ты умудрилась порвать бегунок на молнии?

— Это был несчастный случай!

— Ага. Все так говорят.

Ты прижимаешь его к себе, зарываешься лицом в кожу и вдыхаешь. Кожа. Пыль. Он исчез. Этот запах. И это отсутствие ощущается в груди как синяк, о котором ты даже не подозревала. У тебя сдавило грудь. Потому что ты сохранила его. Ты не забыла. Но даже это — даже эта физическая частица его, за которую ты так отчаянно цеплялась, чтобы доказать, что помнишь его, — все равно его отнимает. — Откуда ты узнал? — Твой голос звучит хрипло. — Ты сломал его. — Ты пыталась дотянуться до шкафа, которого там не было, — просто говорит Сайлус. — Ты говорила мне, что куртка там. Что тебе нужно доказать, что ты не забыла. Пальцы скользят по знакомым потертостям, по изношенным манжетам, о которые Калеб годами тер запястья. Эта текстура успокаивает. Твердая. Настоящая. Даже если его запах исчез. Даже если время забирает его по кусочкам. Даже если человек, который тебя обнимает, — не он и никогда им не станет. Наворачиваются слезы — не отчаянные, панические рыдания, как раньше, а что-то более спокойное. Мягче. Горе без острого чувства вины. Рука Сайласа крепче сжимает тебя. Он не пытается остановить твои слезы. Не говорит, что все в порядке. Просто обнимает тебя и дает почувствовать, как его рука медленно скользит по твоим волосам, пока ты цепляешься за его куртку, словно за спасательный круг, который медленно рвется. — Спасибо, — шепчешь ты наконец, когда снова находишь слова. Ты слегка отстраняешься, чтобы как следует рассмотреть Сайлуса. Его лицо близко, черты смягчились в тусклом свете. В этих красных глазах, которые обычно так тщательно скрывают эмоции, теперь читается что-то искреннее и открытое. Он понял, что отчаянно пыталась сказать кошмарная версия тебя. Поэтому он сделал то, что делал всегда. Дал тебе то, что было нужно. Никакого давления. Никаких требований. Просто спокойная уверенность в его присутствии. Куртка тяжело давит на плечи. Прочная. Реальная. Сайлус теплый под твоей щекой. Твердый. Реальный. Если отпустить ситуацию, горе нахлынет с новой силой. Поэтому не отпускай. Ты слегка пошевеливаешься, не обращая внимания на боль в ребрах. Твоя рука поднимается к его лицу. Кончики пальцев касаются его подбородка, ощущая легкую щетину. У него перехватывает дыхание. Совсем чуть-чуть. Затем ты наклоняешься вперед и сокращаешь расстояние между вами. Ситуация не критическая. Это не срочно. Здесь тихо. Его губы теплые, и он не торопится, не берет больше, чем ты ему даешь. Просто отвечает на поцелуй. Когда ты отстраняешься, его глаза еще на мгновение остаются закрытыми. А потом открываются. — Ты целуешь меня, только когда весь мир в огне, — шепчет он. Несмотря ни на что — на кошмар, слезы, усталость, — ты чувствуешь, как дрожат твои губы. — Это не… — М-м, — тихо говорит он. — Если ты так говоришь. И каким-то невероятным образом ты почти улыбаешься. Он больше ничего не говорит. Просто продолжает обнимать тебя. Продолжает успокаивающе перебирать твои волосы. Снова начинает напевать — фальшиво, бессвязно, знакомо. Ты прижимаешься спиной к его груди, все еще закутанная в куртку Калеба, и слышишь под ухом ровное сердцебиение Сайлуса. На этот раз, когда тебя одолеет сон, ты не будешь бояться. Просто тепло. Безопасность. И спокойная уверенность в том, что ты не одна.