Мэйдэй

      Океан стелился складками блестящего розового шёлка — тихий, обманчиво безопасный. Будто не его полночи штормило так, что Тони всерьёз собрался переносить вылет. Но утихомирилась стихия так же внезапно, как и разбушевалась.       Настроение у Тони было скверным. Он неприязненно провожал взглядом наглухо заколоченные деревянные ящики без каких-либо опознавательных знаков. Ису затарили основательно, от души. А ведь ещё совсем недавно он упорно твердил, что разрешит кризис дипломатическим путём. Впрочем, то же самое он твердил, когда на улицах уже вовсю стрекотали автоматные очереди и росли блокпосты. Продолжит ли твердить и теперь?       Всякий раз, когда разгонял амфибию в туче солёных брызг, выходил на редан и тяжело, с лёгким креном отрывался от воды, спиной Тони ощущал жгучий холод своего смертоносного груза. Стоило сесть и оттормозиться на полосе, как машину тут же окружали люди Минотавра. Пять минут разгрузки — и снова в блеклое рассветное небо. Тони делил его с кружащими в опасной близости чайками, выкатывающимся из-за горизонта солнцем и удивительно тихим, словно бы даже притаившимся в правом кресле Дени. Молодец, не мешает, помалкивает. Так бы всегда.       Ходок получилось не две, а три. Разделавшись с последней, задерживаться на аэродроме Тони не стал: отпустил в сторону Джея пару плохоньких шуточек, оставил Дени готовить машину к стоянке, запрыгнул на велик — и был таков.       Город ещё только выкарабкивался из тесных оков комендантского часа, а с фонарных столбов уже снова бубнил голос Исы. Иса. Везде Иса. Вращая педали всё медленнее и реже, мимо выцветших афиш с его улыбающимся лицом, навязчиво сопровождаемый его голосом — Тони ехал к нему: по пустынной окружной, вдоль опустевших отелей и вверх, через центр — самым длинным из всех существующих маршрутов. Спешившись возле ствола королевской пальмы, гладкого и серого, словно целиком отлитого из бетона, приятельски махнул потасканным пропуском охране перед ратушей. Взбежал по широким ступенькам, нырнул в приоткрытую дверь. Дальше, к парадной лестнице, вверх и налево — по длинному извилистому коридору до кабинета премьер-министра. Законным путём Иса пытался занять его дважды: в две тысячи третьем и в две тысячи шестом, и если в первый раз его партия ещё не пользовалась особенной популярностью, то в результатах вторых выборов никто не сомневался. Да только выборы те оказались тотальной фальсификацией.       Восстановить справедливость получилось только теперь. Силой.       В ратуше ещё было пустынно. Затоптанный красный ковролин скрадывал шаги. Когда Тони добрёл до последнего поворота, стук яростно распахнутой двери ударил по ушам, как артиллерийский залп.       — Давай, давай допустим сюда ООН, НАТО, ещё кого-нибудь!.. — зашипела возникшая в проёме Ноэль. — Пока ты продолжишь их покрывать, британцы так и будут устраивать диверсии и долбить нас в зад. А потом вообще сметут нас к чёртовой матери. Мы должны наступать! У нас есть Малкольм, люди, оружие.       — А будут руины и трупы! — Иса говорил спокойно, но прижавшийся к обитой деревянными панелями стене Тони слышал вибрирующее в его голосе раздражение. — Я разрешил ситуацию, которая возникла по твоей милости, малой кровью.       — По моей? — Ноэль угрожающе упёрлась в дверные косяки обеими ладонями. — Я, по-твоему, устроила бойню. Я, а не британские диверсанты?!       — Может, и так, — скорее угадал, чем услышал Тони. Зазвучали шаги. Сочащегося из кабинета света стало ещё меньше — Иса тоже его заслонил. — Ни одного диверсанта поймать не удалось. А вот твои приказы противоречили моим. И Дени, как выяснилось только теперь, отозвала ты. Что же мне думать?       — Придурок.       Развернувшись на каблуках, Ноэль рванула прочь.       — Вот и поговорили… Страсти у вас здесь, — как только её спина исчезла за поворотом, поспешил отлепиться от стены Тони. Иса коротко дрогнул уголком губ. Складка между его бровями разгладилась, и рассеялась хмарь в сером штормовом взгляде.       — Ты вчера отличился, говорят. И герой-спаситель, и яростный прокурор… — он шагнул вглубь кабинета, и Тони, потянувшись следом за ним, закрыл дверь на ключ. Подняв плечи, чуть склонил голову — виновато.       — Вроде как… психанул.       Стол секретаря пустовал. Миновав приёмную, Иса тяжело опустился в своё кресло. «Мертвы ли уже пацаны, которых я тебе подсунул?» — хотел спросить Тони. Но только участливо поинтересовался:       — Когда ты в последний раз спал?       — М-м-м-м… — Иса призадумался. За последние сутки круги под его глазами успели превратиться в Марианские впадины. — Ну… знаешь, у меня там есть диванчик…       — Ага… хреновый диванчик, которым ты не пользуешься. — Взвесив все «за» и «против», Тони небрежно оперся локтем о спинку кресла Исы. Кисть свесил вниз, почти касаясь кончиками пальцев обтянутого мятой голубой рубашкой плеча.       — Как-нибудь потом — обязательно. — Иса запрокинул голову — усталый, открытый и уязвимый.       «А что, если бы его не стало? — отрешённо подумал Тони краем сознания. — Если бы кто-то решил его убрать? Если бы кому-то приказали — кто-то бы смог? Поднялась бы рука?» Он тут же торопливо отмахнулся от этих мыслей. Нет. Только не Ису. С самого начала он был мягкой силой, которая сдерживала нарастающую агрессию общества. Пока такие как Ноэль поднимали бунты и провоцировали погромы, хрипловатый голос Исы мог превратить самый бурный митинг в мирную демонстрацию. Однако, даже его влияние было не безграничным. Когда спираль насилия превратилась в плоский штопор, и стало очевидным, что революция неизбежна, Иса возглавил её на своих условиях. Так на Верморе появились Минотавр и его люди. Без них с этой революцией британцы расправились бы так же, как с митингами: в конце две тысячи пятого, когда погиб муж Ноэль и ещё девять человек, и в середине две тысячи шестого, когда погибших стало гораздо больше. Люди Минотавра обучили местное ополчение, захватили стратегические точки и выстроили грамотную оборону. Они же относительно быстро и бескровно усадили Ису в кресло премьер-министра. Теперь он всеми силами пытался в нём усидеть. Только переговоры, которые он вёл, удерживали как «ДЗСВ», так и британцев от активных военных действий.       Иса всё ещё смотрел на Тони — ласково, тепло и как всегда немного тоскливо.       — Ноэль — бешеная баба. Без тормозов и ума, — глухо выплюнул тот. Кончики его пальцев, дрогнув, сползли по кожаной обивке, невесомо коснулись мятой голубой рубашки. — Думаешь, это всё действительно — её провокация?       Иса вздрогнул, будто проснувшись. Подался навстречу прикосновению.       — Если бы знать… Впредь Малкольм не спустит с неё глаз. — Тут он отстранился. — Ты ведь пришёл за пропуском для Каджал?       Линия фронта разделила город на две неравные части: дом и работа Каджал остались на стороне повстанцев, родители — на «британской». В результате ей приходилось каждый день пробираться туда и обратно, огибая блокпосты и рискуя напороться на патрули.       — Пропуск разве уже готов? — обойдя стол, Тони плюхнулся в свободное, менее помпезное кресло. — Спасибо. Теперь мне будет спокойнее.       На самом деле это был далеко не первый пропуск, который он выпросил, пользуясь расположением Исы. Оба знали, что тот им пользуется. Иса даже прекрасно понимал, что лишившийся основного заработка Тони аккуратно приторговывает этими пропусками. Но выдавать продолжал.       Беспорядочно запятнанный печатями лист небрежно проскользил по столешнице.       — Я собираюсь посмотреть на хирурга, — с трудом сдержал усталый зевок Иса.       — А лучше бы ты посмотрел пару снов, — беззлобно буркнул Тони. — Будто кроме тебя некому... Картина, что ли, хирург?       Иса уже стоял, тщетно оправляя рубашку.       — Хочу сменить обстановку. Совмещу приятное с полезным. Пойдёшь со мной?       — Так на одно полезное получится уже два приятных, — лениво вытек из кресла Тони. За это был удостоен одновременно благодарного и страдальческого взгляда. Фыркнул: — Ну льщу я себе, льщу. Что ж меня теперь — разлюбить?       

...--- …...--- …...--- …

      Клайв считал себя заложником и был абсолютно уверен, что, несмотря на все заверения в обратном, уже никогда не увидит солнечного света. Однако утром женщина с косами (теперь он уже знал, что зовут её Анитра) предложила ему чашку супа, кресло-каталку и «прогуляться».       — У нас пока что тихо, — рассказывала, неспешно везя Клайва по узкому, тускло освещённому коридору. Противореча её словам, из противоположного его конца донёсся протяжный вопль. «Роженица», — безошибочно определил Клайв. Кресло-каталка преодолело гулкий деревянный пандус — плотный лист фанеры, брошенный на ступеньки.       — Когда перестрелки, или взрыв где-нибудь, — продолжала говорить, будто бы немного смущаясь собственных слов, Анитра, — тогда здесь не протолкнуться. А сейчас хорошо. Один бог знает, когда это кончится. И мы от этого натерпелись, и вы натерпелись. А я всё говорю и говорю… молчала бы. Но вы ведь молчите. Если молчать станем мы оба, будет тяжело.       Говорить Клайв был бы и рад. Но пока что удавался ему только шёпот. И тот слабый, чуть слышный, через спазм. Психогенная афония. Однажды с ним такое уже случалось. Давно, двадцать девять лет назад, когда, вернувшись с прогулки домой, в кухне на полу он увидел мать с вываленным из распоротого живота красно-сизым пульсирующим комом. Тело отца в спальне обнаружили уже полицейские. В тюрьму за двойное убийство и ограбление так никто и не сел.       Солнечный свет ударил Клайву в глаза, пронзительная небесная голубизна обожгла роговицу. Сердце заколотилось в груди часто и быстро. Может, всё-таки попытаться сбежать? Прямо сейчас? Нет, Клайв понимал, что даже путь от своей коморки преодолеть без кресла-каталки пока ещё не смог бы — слишком был слаб. Да и потом… куда деваться с острова, подконтрольного террористам? Разве только снова в океан…       Анитра припарковала кресло в тени раскидистого дерева, усыпанного крупными, сладко пахнущими белыми цветами. Присела на маленькую деревянную скамейку напротив, разгладила светлые штаны на коленях.       — Хотите, что-нибудь вам расскажу?       В основном она рассказывала о госпитале, в котором работала всю жизнь, о том, как на острове жилось до войны, и о том, как живётся сейчас. Клайв то сдержанно кивал, то понимающе хмурился и украдкой оглядывался вокруг. Со своего места видел часть розоватой стены, живую изгородь, забор, пальмы... вооружённого человека около одного из стволов. Он старался оставаться в тени, но, заметив один раз, Клайв уже не выпускал его из поля зрения. Всё-таки заложник — а как же иначе? Заложник под надёжной охраной.       Когда с темы госпиталя Анитра перескочила на ежеутренний рыбный рынок, который «к счастью, продолжает работать даже сейчас», вооружённый человек лениво отстранился от ствола пальмы. Проследив его взгляд, Клайв увидел приближающихся к ним людей: трое (тоже охрана) старательно сливались с пейзажем, двое шли на виду. Один — немного пониже, всё же чуть впереди, — мужчина средних лет в несвежей голубой рубашке, с тёмными, крупно вьющимися на концах волосами; и второй — взъерошенный, с тёмными очками-авиаторами, небрежно болтающимися на серой футболке. Этот, второй, был медно-рыжим. И что-то при виде этой рыжины заскреблось у Клайва внутри. Что-то, что он тут же попытался ухватить и понять.       Тоже заметив гостей, Анитра замолчала на полуслове. Деревянная скамейка напротив Клайва вмиг опустела. Пустовала недолго. Её занял тот, что в рубашке.       — Здравствуйте, Клайв, — произнёс вкрадчивым тоном ни то опытного психиатра, ни то опытного политика. Клайв ответил вежливым кивком, всё ещё внимательно всматриваясь в рыжего. Его лицо казалось каким-то… смутно знакомым.       — Я вас уже видел? — неожиданно вырвалось из скованных спазмом голосовых связок.       Тот, что в рубашке, источал понимание и спокойствие — даже как будто неподдельные.       — Тони вытащил вас из воды, — подсказал. На это Клайв мотнул головой.       — Нет. Раньше, — с трудом выскреб из горла и снова взглянул на рыжего. Тому такое пристальное внимание, похоже, пришлось не по душе: он — текучий, будто ртуть, но на цвет, как бронза, — принялся мерять шагами пространство за скамейкой.       Перетряхивать память оказалось бессмысленно.       И вдруг Клайв мёртвой хваткой вцепился в подлокотник — даже пальцы свело. Вместо того, чтобы окончательно узнать рыжего, он запоздало узнал того, что в рубашке. Выдохнул:       — Афиши.       Как хирург «МДМК», Клайв всегда сохранял нейтралитет. Сейчас, сидя напротив узурпатора, развязавшего войну и пообещавшего, но не обеспечившего безопасность, осознал, что нейтралитет безвозвратно утрачен: вместе с коллегами, защитной символикой, иллюзиями и свободой. Глядя в глубоко усталые глаза сидящего перед ним человека, видел Клайв только зло.       — Вчера вечером я разговаривал с центральным офисом «МДМК», — говорило оно. Почему пришло к нему лично? Почему не прислало подручных? Или как раз ими и были те двое в камуфляже?       Здоровой рукой Клайв продолжал цепляться за подлокотник. Мечась взглядом между злом и рыжим (кажется, Тони?), решил, что будет сотрудничать. Не дожидаясь контрольного вопроса — первого из пяти, которые когда-то лично придумал и написал, — выдохнул:       — Большое красное яблоко в карамели.       Это был кодовый ответ — подтверждение жизни. Надо же… пригодилась дурацкая формальность.       Зло медленно повторило:       — Большое красное яблоко в карамели, — будто чтобы точно запомнить. — Спасибо, Клайв. Я снова свяжусь с вашим офисом. Скажите, есть ли сейчас что-то, что я мог бы для вас сделать?       Произнести вслух не вышло. Вышло размашисто начертить в воздухе: «Сара».       Зло печально склонило голову. Одного этого безмолвного ответа было бы достаточно, но Клайв зачем-то выдавил:       — Расскажите.       Словно снимал швы.       — Мне действительно жаль. Её нашли вчера, в лесу, на тропинке возле водопада. До тех пор, пока мы не сможем согласовать репатриацию с центральным офисом «МДМК», ваши коллеги обретут покой здесь.       «На тропинке», а не в укрытии. Как? Воображение Клайва нарисовало дикого зверя, сумевшего вытащить бездыханное тело Сары из той расселины. А может она сама, не дождавшись его, поползла за помощью? Он словно воочию видел, как бедная девочка хватается за корни, камни и стволы единственной работающей рукой, как мучительно медленно волочит себя вперёд… моргнул: раз, другой… и ощутил пронзительное, абсолютное одиночество. А ведь спасти жизнь Сары он пытался не ради неё — для себя. Какой там альтруизм? Эгоизм.       Зло уныло держало непрошенную минуту молчания. Над головой покачивались от ветра тёмно-зелёные, похожие на лодочки листья, и большие белые цветы. Всё ещё монотонно расхаживая туда-сюда, один из этих цветов крутил в пальцах рыжий. Он — совершенно чужой, но отчего-то кажущийся Клайву знакомым, на секунду показался кем-то почти родным. Странная игра разума.       Ощутив направленный на себя взгляд, рыжий небрежно протянул порядком потрёпанный цветок Клайву. И только теперь к нему пришло понимание.       — Пилот, — принял он цветок. Ну конечно!.. вот, где Клайв уже его видел: не лично — всего лишь фотографией на развороте найденного возле переполненной мусорки туристического буклета. Тот рыжий сидел под крылом гидросамолёта и как-то хитро, по-лисьи улыбался, довольный и загорелый. У этого прибавилось морщин. Особенно возле глаз и на лбу — но лицо было то же. Клайв всегда отлично запоминал лица. — «Незабываемые полёты над океаном», — прошептал он. Рыжий пилот (Тони же, да?) сощурился — почти так, как на фотографии.       — А я уж подумал, ты меня в девяносто девятом штопал. Увидимся, Хирург.       Больше они не говорили. В повисшей тишине Клайв бездумно раскрутил потрёпанный ароматный цветок. К тому времени, как гости исчезли и вернулась Анитра, четыре из белых лепестков осыпались ему на колени.       

...--- …...--- …...--- …

      — А ещё три часа назад он был нем как рыба. Странно, что с нами заговорил. — От усталости Ису слегка пошатывало. Тони видел, каких усилий ему стоит идти по прямой.       — Это всё моё обаяние.       — И выдающаяся скромность, — со знанием дела покивал Иса. Валяющийся на асфальте перезрелый манго они оба обошли по дуге, но с разных сторон.       — А как звучал контрольный вопрос? — когда сошлись снова, дал волю бурлящему внутри любопытству Тони. Ису в который раз повело.       — «Что Сильвия купила в их первые выходные».       — Ску-у-у-учно-о-о, — уставившись в небо, протянул Тони. И тут же чуть не растянулся, поскользнувшись на алом листке индийского миндаля. Подлый, зар-раза. — Что будет с хирургом дальше?       Иса пожал плечами.       — А что? Даст хорошие показания. Подлечится. Уедет домой.       Следующий вопрос Тони задал очень тихо:       — А если «хорошие» не даст?       И снова движение плеч.       — Ты видел, какой он ягнёночек? Даст. Рано или поздно. Позавтракаешь со мной?       Тони не отказался.       А уже через полчаса он всё-таки организовал Исе рандеву с хреновым диванчиком. Для этого потребовались ангельское терпение и чудодейственный стакан вискаря.       — Есть в этом… всём… и плюс, — цепляясь за руку Тони, слабо ворочал языком Иса. — Здесь больше нет всех… этих… туристов. С которыми… ты.       — Хорошо же тебя размотало… — только и оставалось, что страдальчески закатывать глаза. Руки́ Тони не отнимал. Бормотание Исы становилось всё более неразборчивым.       — А ты такой… свободный. Ты всегда улетаешь. Дай — совсем улетишь.       Узкий диванный подлокотник впивался в задницу Тони, холодные, пропахшие кубинским табаком пальцы жадно ощупывали его предплечье.       — Уж не поэтому ли мне наливают так мало топлива? Меньше, чем Дени, — мрачно хмыкнул Тони, прижавшись затылком к стене.       Вопрос улетел в пустоту.       — Некому-доверять, — тихо всхрапнул Иса. Пропахшие кубинским табаком пальцы разжались. У Исы осталось без малого шесть часов разницы с Лондоном, чтобы хотя бы немного восстановить силы.       Прежде чем уйти, Тони закончил ещё некоторые дела и поговорил с секретаршей — благо, они ладили. Теперь сидел в любимом баре, без особого энтузиазма прикладываясь к белому рому. Пил, но не пьянел — его отлично этому научили. Учили, точнее, не его, но… чёрт. Он досадливо потёр лоб двумя пальцами. Запрет на продажу алкоголя Иса ввёл только для вооружённых людей, так что в баре царило оживление. Конечно, не такое, как до войны: телевизор висел на стене мёртвым чёрным прямоугольником — никаких тебе больше матчей или музыкальных клипов с длинноногими красотками. Мёртв был и потолочный вентилятор — увы, в большинстве районов электричество снова отключили.       «А Иса мирно спит», — отрешённо подумал Тони. Погонял ром в стакане, залпом опрокинул в себя. Мерзкая бормотуха за огромные деньги. Как только на острове стало неспокойно, пройдоха-Паие́т взвинтил цены до небес. И не он один, впрочем. Кому, как говорится, война, а кому…ай… ладно. У кого рыльце не в пуху-то?       — Принёс? — за столик напротив Тони грузно уселся потный, пропахший свежей сдобой толстяк.       Ну наконец-то.       — Наши тебя пропустят без проблем. За британцев уже не ручаюсь.       Два одинаковых белых конверта легли на столешницу одновременно. С шорохом сменили владельцев.       — За тобой будут присматривать. Кому и сколько ты продаёшь. — Тони налил себе ещё рома. Но пить не стал.       — Ты знаешь, я всего лишь пекарь, — потупился толстяк. — У меня там клиенты. Постоянные. Они ни в чём не виноваты.       — Вот и корми только своих клиентов, — нетерпеливо отмахнулся стаканом Тони. — Тогда ничего с тобой не случится.       Все пекарни действительно остались на стороне, подконтрольной «ДЗСВ». А отрезанные блокпостами люди тоже хотели хлеба. Иса понимал: если им его не давать, блокада приведёт не к капитуляции, а к более решительным действиям Лондона. Ноэль этого понимать не хотела — рвала и метала, требовала перекрыть британской стороне всё: и госпиталь, и еду, и любые пересечения границы. Ноэль — просто дура. Обозлённая горем воинствующая идиотка, обвиняющая в гибели мужа и сына весь мир. Однако дурой Ноэль всё ещё оставалась влиятельной. Потому некоторые разрешения от Исы и шли через Тони. Не без кое-каких злоупотреблений, но всё же на общее благо.       «Сотрудничать на благо» — им с Исой это отлично удавалось.       Тони поднял стакан, взглянул в окно, на синий ломоть океана. С него, океана, и началась их запутанная история.       Двадцать шестого декабря две тысячи четвёртого года взбесившийся океан выплеснулся на сушу чудовищной волной. За несколько часов она унесла двести тысяч жизней. От кадров в новостях волосы вставали дыбом. Индия, Индонезия, Мальдивы, Шри-Ланка, Таиланд — пострадали все.       Верморе повезло — до неё цунами толком не докатилось, так, потрепало корабли в порту да унесло несколько пустых рыбацких лодок. Но это не значило, что она должна была оставаться в стороне. По крайней мере, так считал Тони. Легитимные, свежеизбранные власти Верморы, однако, так не думали — высказали глубочайшие соболезнования всем погибшим и пострадавшим, но к разворачивающейся гуманитарно-спасательной миссии присоединиться не пожелали. Хотя могли бы, могли предоставить и ресурсы, и транспорт!.. да хотя бы организовать у себя перевалочный пункт!       Решение властей тогда разочаровало не только Тони. Он помнил, как люди стихийно организовывали пункты сбора гуманитарной помощи. Как эту гуманитарную помощь свозили на грунтовку и грузили в его старенькую Цессну. А вот в какой момент появился Иса — не помнил. Тогда для Тони он был всего лишь лицом какого-то там политика.       Это изменилось уже через двадцать четыре часа.        В том хаосе, который Иса постепенно упорядочивал, Тони его и узнал, и зауважал. Как самоотверженного, небезразличного человека — таскавшего ящики наравне с рыбаками, организовавшего сбор средств, оплатившего медицинский груз, продуктовые наборы и топливо из собственного кармана, как того, кто на рассвете подошёл к нему лично, с тихим:       — Мне нужно это увидеть, — и неподвижно сидел в правом кресле, пока Тони кружил над тем, что ещё недавно было украшенным в честь рождения Христа городом, и пока кое-как пристраивал Цессну на полузатопленную, оттого экстремально короткую полосу.       Только потом выяснилось, что то был первый в жизни Исы полёт, а прежде летать он боялся до смерти.       — Однако… есть вещи пострашнее, — признал, уже сидя у Тони на кухне и активно налегая на стратегические запасы его вискаря.       Тогда-то всё и произошло. Они оба едва друг друга знали. Ими обоими руководили взаимное восхищение, виденный кошмар и адреналин. Вот только для Исы — вдовца с дочерью-подростком, это был первый содомский раз, а для одинокого как перст Тони — всего лишь очередной. Восхищение Исы оказалось вином, и с годами только крепчало. А Тони… Тони всегда был стремительно выдыхающимся лимонадом. Тони никогда больше раза ни с кем не спал.       По-настоящему Тони любил только авиацию. Когда «быть уличённым в гомосексуализме» означало «вылететь из ВВС», приоритеты расставились сами собой. Злая ирония — из ВВС он всё равно вылетел. Ещё одна ирония — уже в следующем году Европейский суд что-то там признал, и регламент переписали. Но Тони это уже, увы, не касалось. Даже оказавшись на удивительно комфортной для заднеприводных Верморе, выкорчевать из себя старые привычки он не смог.       Столик Тони выбрал стратегически — с него отлично просматривался весь бар: парни выходящие и парни входящие, гогочущие мужики, грузно опирающиеся на стойку, и ещё мужики, чуть подальше, около бильярда. Взгляд ни за кого не цеплялся. Прав был Иса: теперь, с отсутствием туристов, среди которых нередко находились падкие на полосатые пилотские лычки, приходилось смиряться и с отсутствием секса.       Рома в бутылке оставалось ещё больше половины. Тони подтащил её к себе — пригодится. Резкими движениями завинтил пробку, встал. «На ручном» так «на ручном» — будто ему привыкать. А казалось бы, почему не взять то, что уже три года только того и ждёт? Но нет, он не мог.       — Спасибо за ослиную мочу, Паиет! — нарочито покачнувшись, отсалютовал бутылкой. И, изображая того, кто старательно изображает, что вообще не пьян, вывалился в душный верморский полдень.