Мэйдэй

      Вода ударила в грудь, вышибив из лёгких весь воздух. Вода подхватила, развернула, потащила в сторону берега — туда, где Клайв хотел оказаться меньше всего. Коснувшись ногами до обидного близкого дна, он вырвался на поверхность и сделал один жадный вдох. Тут же был вынужден нырнуть: в стороне засвистели пули.       А может, с самого начала было лучше просто подставиться под них?       Нет. Даже отчаянно барахтаясь между двумя смертями, Клайв всё ещё выбирал жизнь. Секундная слабость наполнила его злостью, злость — предала сил сделать ещё несколько гребков. Справа, впереди, маячила выбеленная солнцем скала. Добраться до неё, укрыться за ней. Сработает ли этот план, Клайв не знал — другого у него в любом случае не было. Он снова, уже в который раз хлебнул воды, пытаясь протащить своё тело хотя бы ещё немного.       Хлестнуло волной. Куда-то исчезли и дно, и скала, и даже само солнце. В горле заскреблась едкая, солёная тошнота. Ноги свело судорогой — обе, одновременно. Клайв знал, что это — конец. Закрывая глаза, он подумал о Саре. Скорее всего, она умерла около часа назад. Одна. Именно так, как боялась и не хотела. Бедная девочка. Прежде чем уйти, Клайв сделал для неё всё возможное: напоил, подготовил небольшой запас чистой воды, ввёл имевшиеся препараты, а оставшиеся заправил в шприцы и положил их так, чтобы при необходимости она сама смогла вколоть их себе в бедро единственной рукой.       И тем самым продлить мучения.       Идти было трудно. Давали о себе знать и рана, и стресс, и то, что за последние сутки Клайв почти ничего не ел и толком не спал. Он совершенно не был уверен, что выбрал верное направление, и жалел, что как следует не рассмотрел остров с вертолёта. Если бы только знал, как скоро и сильно ему это понадобится.       Под ногами и над головой жили шорохи, со всех сторон сновали солнечные блики и тени. Клайв не боялся ни зверей, ни насекомых, ни змей, но испуганно замирал каждые десять шагов и какое-то время стоял, не в силах сдвинуться с места. Иногда в траве маячили красные цветы, похожие на пятнышки свежей крови. В своей яркой униформе Клайв и сам был похож на огромное кровавое пятно. Хоть жёлтый жилет со светоотражающими вставками он оставил Саре, а бейдж с красными крестами «МДМК» на всякий случай спрятал под кофту, это не сделало его вид хоть сколько-нибудь менее броским. Для этого форма и создавалась — чтобы даже в мясорубке медиков было видно издалека. Теперь быть увиденным для Клайва скорее всего значило быть убитым. Оставалось уповать только на то, что где-нибудь в городе удастся найти более приемлемую одежду. Правда, для начала было бы неплохо найти сам город.       Лес (на самом деле Клайв даже не знал, лес это или джунгли) казался бесконечным. Разве вчера, вместе с Сарой, он проделал такой долгий путь? Ему казалось, что нет, но уверенности не было. Он вообще не был уверен ни в чём, кроме трёх слов, которые иногда проговаривал вслух, успокаиваясь собственным сиплым голосом:       — Лекарства. Еда. Информация.       Эти три слова стали его слонами.       Черепахой была Сара.       Услышав рокот прибоя, Клайв сперва не поверил собственным ушам. Океан — это хоть какой-то ориентир. Океан — значит больше не придётся плутать среди кажущихся одинаковыми стволов. А уж, чтобы найти город, Клайв, если придётся, обойдёт хоть всю «рыбину» по периметру.       Обходить не пришлось. Сначала лес уступил немного места паре маленьких скромных домиков, потом стремительно поредел и выплюнул Клайва с узкой грунтовки на широкую асфальтовую дорогу. Её перечёркивал здоровенный блокпост: белые мешки, брезентовый навес, четверо боевиков с автоматами и какое-то тяжёлое оружие — наверное, миномёт. Клайва пробрало холодом. Вдруг в лесу — растяжки или мины? Или вдруг они — впереди? Нырнув обратно, под обманчивую защиту деревьев, он прислонился к ближайшему узловатому стволу. В левом подреберье заскреблась непонятно откуда взявшаяся боль.       Нужно поискать другой выход на дорогу. Нужно смотреть по сторонам и под ноги ещё внимательнее.       То, что в итоге ему всё-таки удалось добраться до города, нигде не подорвавшись и не попавшись шныряющим повсюду патрулям, Клайв счёл удачей. Второй стала укромная тенистая подворотня, где он присел на минутку — передохнуть. Рядом, на углу, маячила переполненная мусорная урна, и воняло здесь отвратительно — но на запах измождённому Клайву было уже плевать. Он сидел, прислонившись к благословенно прохладной шершавой стене, и ждал, пока уймутся пляшущие перед глазами чёрные пятна. Прямо у его ног одинокая чайка терзала пёструю пластиковую упаковку, смрадный солёный ветер возил по асфальту фантики и обёртки — борясь с головокружением, Клайв тяжело дышал через рот. Как в его руках оказалась надорванная, покрытая жирными пятнами глянцевая бумажка, он не понял и сам.       «Добро пожаловать на Вермору», — улыбался с бумажки дурацкий красный тунец.       — Да… уж.       Клайв тоже попытался ему улыбнуться. Медленно развернул и разгладил бумажку. На сгибах она растрескалась, кое-где сморщилась, а изображение расплылось. Но оно всё равно оставалось понятным.       Вот теперь улыбнуться всё-таки получилось. Сидя в грязной подворотне возле переполненной мусорки, Клайв, как величайшую драгоценность, сжимал трясущейся рукой рекламный туристический буклет. Внутри него пряталась неточная, плохо нарисованная, условная — но всё-таки... карта!       Добрую часть острова занимала гора. Город ютился на великодушно оставленных ею двух третях суши. Где-то здесь затерялся и Клайв. Ему удалось отыскать на карте водопад (как живописное место, он был помечен фиолетовым значком фотоаппарата), и памятный зелёный квадрат футбольного поля; примерно представив пройденный сегодня маршрут, Клайв начертил его кончиком пальца, а затем и ручкой, которая завалялась в кармане. Карта предлагала посетить большой торговый центр, рынок и множество магазинчиков, любезно указывала пути, но об опасностях, которые подстерегали на них теперь, предупредить, увы, не могла.        О том, что жизнь в городах не заканчивается даже во время войн, Клайв знал уже давно, и не понаслышке, но, видя простых людей, занимающихся обыкновенными, обыденными делами, всякий раз изумлялся, как будто в первый. Вот девушка лет восемнадцати в летящем розовом платье и с гулящим в слинге младенцем, вот старушка с плетёной корзиной мокрого белья, вот две женщины, остановившиеся поболтать на залитом солнцем перекрёстке: у одной гипс и костыли, у другой — велосипед. Из привязанной к его багажнику сумки мучимый ужасом, виной и голодом Клайв украл яркий жёлтый манго. Почти тут же, в ближайшем закоулке его и съел. Вкуса почти не ощутил — только липко текущий по коже сок.       На фоне высушенных солнцем, загоревших до благородной бронзы поджарых местных мягкий, плотно сбитый и крепкий Клайв выделялся, как чёрная овца в белом стаде — но внимания на него никто не обращал. Так, бросят ничего не значащий взгляд — и то ли спешат, то ли тяжело волочатся сквозь влажный жар позднего утра — прочь. Военных Клайв избегал сам, а простым людям до него не было никакого дела. Люди беспокоились о том, что снова нет электричества и бензина, что дорожают продукты, что заканчиваются деньги, и скоро, возможно, станет вовсе нечего есть. Клайв ловил обрывки этих разговоров. По большей части они велись не на привычном английском, а на какой-то его искажённой версии, с вкраплениями ни то испанских, ни то португальских слов и целыми французскими фразами. Понимать это было непросто. Да Клайв особо и не пытался — не было сил. Брёл как в тумане. Что именно собирается делать, на самом деле понимал смутно. Иногда замечал открытые магазины и торговые палатки. Из одной такой курился дымок и пряно пахло съестным — высокая женщина продавала обёрнутые фольгой золотистые лепёшки с какой-то красноватой начинкой. Захлёбываясь вязкой слюной, Клайв зашарил по карманам — будто деньги могли появиться там неким магическим образом. Не появились.       Если он хочет жить, придётся воровать снова, как бы это ни претило и как бы ни пугало. Но что конкретно воровать? И как?       От палатки с лепёшками Клайв увёл себя силой. Подумал, что мог бы попытаться забраться в чей-то дом, поискать необходимое там, а заодно и переодеться. Показалось, вечность петлял по улицам — то уклоняясь от патрулей, а то едва не выскакивая им наперерез — от отчаянья. Потому что какой смысл? Сколько он продержится, если не придёт помощь? Сколько продержатся они с Сарой, если помощь не придёт вообще никогда? Такие приступы пережидал, забившись в ближайший угол. Потом закусывал щёку изнутри и снова шёл, выискивая взглядом открытые окна.       Забраться так и не смог. Ни в одно — то ли себя не пересилил, то ли подвела висящая плетью рука. Сдаться хотелось всё сильнее. В какой-то момент, Клайв уже совершенно не понимал, в какой именно, ему в глаза бросилась наполовину содранная реклама: «2+1=4». Закрытый супермаркет. За ним маячил погашенный чёрный крест. До войны он точно светился зелёным. Символ аптеки. Аптека! У Клайва включилось второе дыхание. А может, окончательно отключился разум?       Найти что-нибудь, подходящее для взлома, оказалось непросто. Ещё сложнее — дотащить, поднять, замахнуться. Навесной замок не поддавался. Чтобы выбить стекло, пришлось бы каким-то образом поднимать роллету. А всё это — шум. Слишком много шума. Конечно, он привлёк чьё-то внимание. Людей. Вооружённых. Троих.       — Эй, парень! Брось это быстро!       Клайв обернулся заполошным рывком, истерически цепляясь за свой с таким трудом найденный обломок железной трубы. Он подрагивал на плече — мучительно ныли сведённые судорогой пальцы.       — Руки за голову.       Боевики, вооружённые боевики надвигались на Клайва с трёх сторон. Путь с четвёртой перекрывала так и не поддавшаяся дверь злосчастной аптеки. Здесь всё и закончится. Закончится!..       — Руки за голову!       Мир пытался вертеться, от ужаса тошнило — наружу рвался краденый манго. А у боевиков были автоматы. На дуле одного подрагивал солнечный зайчик. Чёртов солнечный зайчик!..       Трубу Клайв вскинул так, как если бы она тоже была серьёзным оружием, и с воплем ужаса кинулся… куда-то… вперёд. Кажется, самоубийственно, прямо на одного из боевиков. Почему-то отчётливо увидел, как расширились у того зрачки и как дрогнула верхняя губа. Да это же мальчишка, мальчишка совсем! В ту секунду он испугался не меньше Клайва. И вместо того, чтобы стрелять, шарахнулся в сторону.       Ещё не прошло и суток с бойни на футбольном поле, а Клайв снова убегал: обронив свою трубу, не разбирая дороги, задыхаясь от страха и петляя как заяц (не потому, что знал, что так нужно, а потому что его шатало из стороны в сторону). Подошвы ударялись о землю, пульс колотился в затылке.       — Стоять!       За Клайвом гнались. Ему стреляли в спину. А может, это только казалось?       Он искал укрытие, так хотел найти укрытие! Когда вокруг замелькали камни, понадеялся на них, отчасти помчался, отчасти покатился по узкой извилистой тропинке, молясь всем богам, в существование которых не верил, чтобы она вывела его в какое-нибудь безопасное место.       Боги как всегда подвели. Тропинка отхаркнула Клайва на дикий пляж. Здесь, на этом крохотном клочке суши, он тут же оказался отрезан боевиками. И, кажется, вспомнил, а, может быть, и придумал, что толща воды может остановить летящую пулю.       Не видя другого выхода, он бросился навстречу волнам.       

…---… …---… …---…

      Пляж разделился на два условных сектора. В одном гражданские наводили суету вокруг трясущегося на песке красного пятна, в другом рябил пребывающий камуфляж и тряслись пацаны. Лишившись оружия, все трое разом лишились и куража: стояли перед Минотавром, сцепив руки за головой — уже не опьянённые властью над слабым хищники, а всего лишь нашкодившие щенки.       — Он же мародёр!       — Он пытался вломиться в аптеку!       — А что мы ещё должны были делать? — тявкали и скулили наперебой.       Тони, прибившийся послушать, гадливо скривился. Вот, что получается, когда оружие и власть попадает к тем, кто едва перешагнул порог совершеннолетия. Отряхнув от песка очки и усадив их на переносицу, он встал за плечом Минотавра. Молча протянул тому бейджик — жёлтая лента обвивала пальцы ядовитой змеёй. Когда с шорохом переползла в большую, мозолистую ладонь, минотавр присвистнул:       — Ранайву это оценит. Знаешь их? — кивнул на примолкших щенков.       Тони дёрнул плечом, поморщился от колкого песка в стремительно высыхающих солёных трусах. Героический дебил — вечно он кидается за лишней дозой адреналина. Теперь этот всё ещё бушующий в крови адреналин мешал ясно соображать. Между тем тщательно продумывать следовало каждое слово.       — Не. — Тони нахмурился. — Чёрт, вы весь город носом рыли, искали медика. А эти три дебила... — тут он поиграл желваками, тщательно контролируя интонации и лицо. — Кто приказал вам его убить? — брызжа слюной, напустился на щенков.       — Убить? — загнанно заозирались те. — Мы ж говорим: мы — патруль. А он…       Тони уже несло:       — И у вас переизбыток патронов? Тир? Дикий запад? Вы в праве судить и миловать?       Долго продолжаться это не могло. На плечо Тони упреждающе легла ладонь Минотавра. Одновременно с этим центральный, самый щуплый с виду щенок выпалил:       — Тебя это не касается! — вспомнил наконец, что он — бравый боец ополчения, а Тони — всего лишь мокрый как мышь гражданский.       А вот Минотавр «всего лишь гражданским» не был.       — Касается меня. Кто отдал приказ стрелять? — шагнул вперёд, одновременно ненавязчиво задвигая Тони себе за спину.       — У нас выбора не было! Патруль имеет право!.. — попятился центральный щенок.       — Во время комендантского часа. В случае, если неопознанное лицо не реагирует на требование остановиться и предупредительный выстрел в воздух, — вкрадчиво, почти елейно напомнил Минотавр. — Он оказывал вооружённое сопротивление?       — Убегал! Он убегал! — зачастил трясущийся справа щенок. — И он — мародёр.       — Мы не линчуем мародёров. — Тут Минотавр медленно поднял бейджик на уровень глаз и выразительно покачал им из стороны в сторону. — Защитную символику вы проморгали? Или сознательно решили убрать медика?       — Может потому, что он мог вас узнать? — снова высунувшись, яростно оскалился Тони. — Он вас ещё на поле запомнил. Так? Потому вы его выследили. Загнали сюда…       Головы пацанов беспорядочно мотались. Рты беззвучно открывались и так же беззвучно захлопывались. А Тони, только входя в раж, продолжал:       — Что, мамочку в списки не внесли, и вы обиделись? Мстить пошли? Так это было?       «Так ли» или «не так» — на самом деле значение не имело. В козлах отпущения Иса нуждался куда больше, нежели в истине. Тони их только что ему подарил. Он знал: насколько притянутым за уши не звучало бы всё, чего он тут наорал, этого окажется более, чем достаточно. Дальше спираль обвинений раскрутят слухи и домыслы. К тому времени, как до Исы дойдёт информация о случившемся, половина города будет уверена в том, что знает, кто именно устроил бойню на поле. Притом чем яростнее пацаны примутся отрицать свою вину, тем быстрее и вернее себя утопят.       На этом Тони отступил. В устах городских сплетников он намеревался остаться всего лишь спасителем хирурга. Значит, теперь пришло время выяснить, как он там, и для закрепления результата ещё немного вокруг него помелькать.       

…---… …---… …---…

      Волны бросали Клайва туда-сюда. Он то захлёбывался океанской водой, то вдруг ощущал себя распластанным на тёплом песке под палящим солнцем. Тут же снова тонул, и всплывал, и внезапно оказывался где-то, где в раскачивающемся мире царила густая боль. Ещё Клайв слышал голоса — женские и мужские… иногда один из этих голосов называл его по имени, просил то не дёргаться, то дышать, то на кого-то смотреть. Этот «кто-то» был рыжим. Почему-то — слегка знакомым. Клайв цеплялся за это ускользающее сквозь пальцы узнавание. Очень старался и не дёргаться, и дышать, и даже смотреть. Но глаза закрывались. И снова накатывали волны. Бороться с ними уже не было сил.       

…---… …---… …---…

      — Дорогие верморцы, это непростое, смутное время для всех нас. Но мы держимся, мы сильны как никогда и как никогда уверены в нашей победе. Мы боремся за нашу свободу, за нашу независимость, за нашу землю и за наше море. Именно сейчас каждому из нас нужно набраться мужества и решимости…       Голос Исы лился из чёрных квадратных динамиков, висящих почти на каждом фонарном столбе, и становился то громче, то тише по мере того, как Тони мимо них проходил.       — …соблюдать комендантский час, подчиняться военным, сохранять спокойствие, — читал под запись Иса с листа, и Тони мог легко представить, как бегали по строчкам его тёмно-серые глаза и как шевелились губы. Сейчас Исе уже, вероятно, доложили о произошедшем на пляже.       — …правда за нами. И победа будет за нами. Наберитесь терпения, мои дорогие верморцы…       Последний динамик остался позади. Сдавшись, Тони наконец позволил себе хромать. После экстремального купания и получаса, который он самоотверженно тащил увесистого хирурга на приспособленном вместо носилок щите с надписью «Остерегайтесь прилива. Спасатели не работают», у него разболелось колено. То самое колено, из-за которого Тони и выпнули на гражданку. Восемь лет прошло, а оно так и не успокоилось.       Ещё утром небо радовало высокими редкими пёрышками, но за те двадцать с лишним минут, что Тони топал из госпиталя домой, с океана успела набежать недобрая иссиня-чёрная хмарь. Стоило нырнуть под спасительную крышу веранды, как ливень встал шумной, непроницаемо белой стеной.       Дома царили порядок и чистота, густо пахло свежевыстиранным бельём, карри и банановым хлебом — спасибо Каджа́л, без неё Тони бы так и питался полуфабрикатами. Стянув очки, он бросил их на комод. Там одиноко лежала вырванная из блокнота страничка с торопливо написанным: «Спасибо, Тони-бе́та». «Бета» — это что-то вроде «сынок» на Хинди. «Сынок…» Тони сначала фыркал — потом смирился. Такое необычное обращение и умение готовить вкуснейшие традиционные блюда — вот и всё, что Каджал унаследовала от родителей, перебравшихся из покалеченной британской алчностью Индии на покалеченную британской же алчностью Вермору в начале семидесятых. Райской жизни для них здесь так и не нашлось, да и своими за больше чем четверть века они не стали — открыли маленький ресторанчик, быстро разорились и доживали свой век в самом бедном квартале индустриального района. Чтобы заботиться о них, их давно повзрослевшая дочь заботилась о Тони, и к этой её искренней, хоть и хорошо оплачиваемой заботе он за три года безнадёжно привык. Только поэтому Каджал продолжала работать на него даже теперь, в условиях тотальной жопы, когда большинство верморцев предпочли отправить всю свою обслугу в бессрочный отпуск.       На столе в кухне из-под тонкого полотенца выглядывала золотящаяся стопочка свежих роти. Пока искал блистер обезболивающих, Тони цапнул одну и съел всухомятку — ещё тёплое, слегка сладковатое тесто. Вкусно! Воду наливал, сжимая таблетку зубами — по рту от неё расползалась кисловатая горечь.       Дотащившись до ближайшего кресла, Тони рухнул в него и закинул ногу на подлокотник. Чёртов хирург!.. ну почему он такой тяжеленный? И как он там вообще? В местную больничку Тони верил не особенно. Раньше тяжелобольных сплавляли на большую землю, и когда (очень часто) что-то происходило с вертолётом, возил их Тони. Теперь — м-да. Он тревожно поёрзал. В любом случае, помочь хирургу как-либо ещё он пока был бессилен — и так уже сделал многовато. Оставалось только ждать: пока закончится дождь, пока прекратит ныть колено, пока появятся какие-то новости… А Тони так ненавидел ждать! Дотянувшись до невысокого ротангового столика, он с тихим щелчком включил радиоприёмник. Бессмысленное действие. Сколько ни пытайся, в такую погоду, в городе, со слабенькой антенной не поймать ни одной волны. Но он всё равно мучительно медленно крутил маленькое зазубренное колёсико. И слушал белый шум.       

…---… …---… …---…

      За время, что прошло с того момента, как он очнулся, Клайв пришёл только к одному выводу: ему категорически не нравится находиться с обратной стороны своей профессии. Он лежал в какой-то коморке без единого окна и уныло таращился на тускло мерцающую лампу. Вокруг иногда хлопотала незнакомая женщина с длинными чёрными волосами, заплетёнными в косы. «Сара, позаботьтесь о Саре», — пытался сказать ей Клайв. Но океан вымыл из него всё, включая умение говорить.       — Как вы себя чувствуете? — участливо спрашивала женщина.       «Сара», — мысленно кричал Клайв. А его губы оставались сомкнутыми. Только слегка голова качалась из стороны в сторону.       Ему снова зашили плечо. Повязку Клайв изучил чуть не первым делом. Долго и старательно двигал пальцами: точно ли всё ещё функционируют? Точно ли эта рука сможет держать иглу, спасать чужие жизни? Тут же осёкся. О каком спасении может идти речь, если он сам уже скорее всего не спасётся? Если он скорее всего в плену у террористов? У тех, кто сорвал миссию?       Женщина с косами очевидно была медсестрой. Кроме неё в каморку (или камеру?) Клайва пару раз заглядывал, по-видимому, врач. Когда зашёл человек в камуфляжной футболке — без оружия, но… военный? — горло Клайва заполнил плотный комок.       — Добрый день, — сказал человек в камуфляже на непривычно звучащим английском. — Меня зовут Майкл Кэмпбелл. Я здесь, чтобы вам помочь. Не могли бы вы представиться?       Клайв хотел бы. Но… нет, не вышло. Закусив губу, он сунул руку под хлопчатобумажную рубашку, в которую его переодели. Бейджика «МДМК» на шее больше не было.       — Сейчас вы находитесь в центральном городском госпитале. Здесь вы в безопасности, — приблизился и навис человек в камуфляже, Майкл. А вдруг он прячет оружие так, что Клайв его попросту не видит? Вдруг у него за спиной пистолет? Или шокер? Или дубинка?       — Мы позаботимся о вас. Я понимаю, вы пережили кошмар. Но я здесь, чтобы вам помочь. Чтобы всё исправить.       «Исправить?» — немо изумился Клайв. Всё то, что было, «исправить»? Прямо так взять и «ис-пра-вить»? По щелчку пальцев? Он вдруг разозлился. Злость эта, впрочем, была беззубой, и тут же переметнулась на него самого. Какой же он слабый и жалкий, какой, оказывается, стрессонеустойчивый. Разве не следовало ему сохранять самообладание — с самого начала и по «сейчас»? Разве тогда Сара и Том не остались бы живы? Разве, окажись он лучше, реагируй он правильнее, всё не сложилось бы иначе?       Он был о себе лучшего мнения. Он только что жестоко в себе разочаровался.       А человек в камуфляже, Майкл, ещё немного потоптавшись, тем временем сдержанно попрощался и вышел. Вместо него появился другой — хоть и не Майкл, в точно таком же камуфляже, с теми же вопросами… и тем же результатом. Позже вернулась медсестра.       — Сара, — попытался сказать ей Клайв. Она не услышала. И по губам тоже не прочла. А, по сути, какая теперь разница, если время Сары уже давно вышло?       Несколько раз Клайву приносили то ли лёгкий бульон, то ли просто тёплую воду — хоть покорно всё выпивал, он не знал, что именно это было — не чувствовал вкуса. Медсестра с чёрными косами о чём-то ему рассказывала (а может, его расспрашивала?) сосредоточиться и понять он в любом случае не мог. Глядя в потолок, видел лица. Они переключались, как картинки в калейдоскопе: смеющийся Том, серьёзная Сара, чуть смазанная, будто не в фокусе, — Бридж.       Бридж ушла от Клайва полгода назад: не потому, что они рассорились. Просто не выдержала жизни с человеком, хобби которого — улетать на чужие войны. Расстаться они попытались друзьями, но даже дружбы не вышло. «Когда с тобой что-то случится, а с тобой обязательно что-то случится, я не хочу этого знать. И я не хочу постоянно этого ждать».       Смазанное лицо Бридж выцвело до чистого белого потолка. Клайв ещё отчётливо помнил её густые кудрявые волосы — как раздражался каждый раз, когда приходилось доставать их из слива. А вот какими на вкус были её губы — забыл. И как она дышала во сне — забыл. Всё-таки хорошо, что она ушла. Всё-таки хорошо, что она ничего не узнает. Правильно, что после неё он так ни с кем и не сошёлся.       Каждый раз, когда приходила и уходила медсестра, Клайв прислушивался: щёлкнет ли замок? Нет, его не запирали. Иногда эта мысль ввинчивалась в череп жужжащей фрезой. Клайв мог бы встать и, наверное, выбраться. Наверное, именно так он и должен был поступить. Вот только та сила, которая вела его от самого футбольного поля до океана, иссякла, будто и не бывало. Встать Клайв не мог, хуже того — не хотел. И не встал бы, вероятно, даже если бы от этого зависела его жизнь.       Чего ради, вообще, выживал?       

…---… …---… …---…

      Вонь стояла невыносимая — удушающий, густой запах сгоревшего авиационного топлива. Минувший ливень добил полыхавший почти сутки пожар, но от жёлтого «Ми-17» к тому времени уже практически ничего не осталось — так, бесформенная чёрная масса в неглубокой воронке. Чтобы пламя не распространилось на лес, местные окопали её траншеей, а вокруг, уже от любопытных, протянули тонкую полосатую ленточку. Она чуть слышно шуршала на ветру. Такая себе преграда — переступишь и не заметишь. Тони не переступал — стоял, перебирая ленточку кончиками пальцев. Он пришёл отдать дань памяти незнакомым лётчикам и машине, посмотреть на то, что осталось от вертолёта. Мне это тоже было нужно. В конце концов, именно этот «Ми-17» должен был унести меня с Верморы к чёртовой матери. Должен был, но не смог.       Горькая гарь липко накапливалась глубоко в глотке, сумерки клубились блёклой, унылой синевой. Молодая луна подслеповато таращилась вниз сквозь облачную вуаль, как затянутый бельмом глаз. Тони, чуть сутулясь, стоял на свету — будто в луче вражеского прожектора. Когда по жухлой листве хрустко зашуршали шаги, выпрямился, дёрнув головой. Я — затаился.       — Ещё бы минуту продержались, и дотянули бы до океана, — запнувшись об оставленный пожарными оранжевый конус, на свет вышел Дени. Встал рядом с Тони — ближе, чем тому бы хотелось.       — Они вообще не должны были взлетать, — он будто невзначай отступил на шаг, сцепил пальцы за спиной, выплюнул неприязненно: — зачем пришёл?       Мог бы и поласковее.       — Полётное задание тебе принёс. Устно, в единственном экземпляре.       Звук, который издал Тони, в лучшем случае трактовался, как «глубочайшее отвращение». Дени будто не заметил:       — Вылетаем в 6:30, на полосе встречаемся в 6:00. Я справа, ты слева. Делаем две ходки. Пока ты не развонялся: «да» — твой Иса горячо одобрил, «нет» — сам никто не полетит, «да» — нам обоим это не нравится, «разумеется» — это последний китайский раз.       Полосатая ленточка захрипела, когда Тони скомкал её в кулаке. На Дени он так и не посмотрел. Завтра им вместе предстояло взлететь с грунтовки, сесть на воду около одного из дальних, мелких атоллов, куда этой ночью спонсоры (как бы я хотел знать, кто именно) отгрузят очередную партию оружия. Почему я понял, что именно его? Ради людей, продовольствия или медикаментов перестраховываться, посылая двух пилотов там, где вполне достаточно одного, никто бы не стал.       — Пилотирующий — я, — Тони медленно разжал кулак. Полосатая ленточка выпала из него разорванными половинками.       — Подерёмся за это, — тихо хохотнул Дени. Заметив, что Тони собирается уходить, посерьёзнел. — Хорошо, что мы завтра улетаем.       — М? — Тони следовало остаться, и он обернулся на полушаге. Заинтересованно поднял бровь.       Дени скованно кивнул в сторону воронки.       — Нашли виноватых. Уже. Это неофициально пока. Но завтра их — того. — Сложив пальцы «пистолетом», он «выстрелил» себе в правый висок. — Для острастки. Да и за дело. Но я, да и кое-кто ещё, мы думаем…       Тони дёрнул коленом.       — Ну так не думайте, — процедил.       Порыв солёного ветра разворошил останки «Ми-17» и притащил новое, особенно густое облако Гари. Закашлявшись, Дени прикрыл рот тыльной стороной руки.       — Ты правда считаешь, что бойню на поле устроили три молокососа?       Ответ на этот вопрос Тони следовало хорошенечко взвесить. Он беззвучно побарабанил кончиками пальцев по бедру.       — Я — всего лишь пилот. Остальное — не моего ума дело. И не твоего, уж если на то пошло.       — Но ты, — начал было Дени. Тони перебил его резким взмахом запястья.       — Завтра в шесть на ВПП, — отрубил, словно топором. На этом разговор был окончен. Уже через минуту около разорванной полосатой ленточки не было ни души.              Волны бесконечно сражались с берегом. Тропинка, по которой я шёл, путанно петляла, огибая крупные валуны, и наконец вывела меня к пляжу. Ещё утром здесь барахтался хирург, сейчас было пустынно. Я всё равно периодически замирал: всматривался, прислушивался. Никто ли за мной не идёт? Никто ли меня не пасёт?       Света луны хватало с натяжкой, но доставать фонарик я не рисковал. Чтобы не оставлять следов на песке, придерживаясь за всё ещё тёплую скалу, до кромки воды дошёл по камням. Тёмная пенная вода тут же принялась щекотно вылизывать мои ноги. Как соскучившийся щенок. «Здравствуй». Я шёл вдоль изъеденного солью уступа: то по колено, то по пояс, то даже по грудь в воде — всё дальше, и дальше, и дальше от песчаного пляжа. Миновав узкий скальный туннель, подтянулся и выбросился грудью на плоский, влажный карниз — отлив полностью его обнажал, прилив — прятал. Сейчас он был затоплен наполовину. Поднимаясь на колени, я поскользнулся. Уцепился за зубец — здесь их нарос целый лабиринт. Обогнуть предстояло три. Около четвёртого я подтянулся ещё раз и наконец ввалился в маленький, тесный грот. Страшно неудобное место, с какой стороны ни посмотри. Сам я никогда бы такое не выбрал. Но кто меня спрашивал-то?       У дальней стены грота было затхло, темно и влажно. Старое птичье гнездо я нашарил наощупь. Осторожно сдвинул в сторону — ничего. Только мой собственный пакет, оставленный здесь прошлой ночью. Старая школа — штука замороченная. Может, им просто нужно больше времени? Сколько? Пока всё было хорошо, приказы я получал через интернет — в основном на игровых платформах или тематических форумах. Последним стал: «Покинуть остров по своим средствам, любой ценой». Запоздалый приказ. Сваливать нужно было раньше, как только стало очевидно, к чему именно всё идёт, как только приплыл Минотавр, а Ранайву поручил Тони отвезти свою дочь на материк. М-да, определённо… сваливать было нужно именно тогда.       Я уселся на краю карниза и свесил ноги, опёрся виском о каменный выступ — твёрдо. Прикрыл глаза. Перед ними тут же встал Дени, «стреляющий» себе в висок. Жаль, что всего лишь из пальца. Нашарив под собой мелкий камешек, я сбросил его вниз. Как он упал — не услышал. Нет, официально, открыто, «по законам военного времени» Ранайву казнит пацанов навряд ли. Но и в живых не оставит. Скорее всего, все трое «погибнут при попытке бегства». А Тони придётся утирать Исе сопли — не в первый раз. Вниз отправился второй камешек. Вот какого хера? Я требовательно, зло вперился в горизонт — будто на изломе лунной дорожки прямо сейчас мог возникнуть корабль, или вертолёт… да хотя бы, на худой конец, лодка. Можно даже паршивенький плотик. Лишь бы за мной, для меня. Минутная слабость. Она улетела вниз с третьим камешком. Следовало признать, скорее всего , за мной никто не придёт — иначе «покинуть остров по своим средствам» мне бы не приказывали. «Свои средства» себя не оправдали. И как быть теперь: с миссией, с собой, с выращенной из собственной сути ролью?       Лёгкий порыв ветра показался холодным. Я вздрогнул. Холод. «Холод» — это же что-то из двадцатого века, что-то из романов ле Карре.       Что ж, теперь это, похоже, и про меня.