Кайдзю №8

      Никогда не имел в планах так сильно отвлекаться на кого-то.       Не кстати и не вовремя, но весело и хорошо. Это вообще можно было считать девизом Кафки Хибино.       Телесность, ха. Телесность это, конечно, здорово. Выброс эндорфинов, полезно для здоровья; хорошо, когда много; неплохо, когда вообще есть; отлично, если есть с кем разделить. Но почему-то у этого простого действия так меняется вкус, когда я с ним. С ним было так...       И что это за приступы тахикардии при виде него? Что за гипервозбудимость? Откуда у неё растут ноги, м? Тело думает, что вот-вот умрёт, и начинает хотеть быстро и жёстко размножаться? Эволюция, алло? Вызывает здравый смысл.       Ещё одно новшество в моей жизни после тех двух сеансов совместного онанизма — странная жадность. Кафка Хибино был таким большим и горячим, что мне хотелось его кусать.       Кусать — вещь странная. Зажимаешь челюстями что-то упругое, тело коченеет от экстаза, член пробивает током, и при этом хочется продолжать сжимать зубы сильнее, а потом снова и ещё. Кусать — вещь не для всех. Не каждому добровольно захочется рисковать повреждением своих кожных покровов, ха, носить на себе ожерелье из отпечатков зубов и прочее. Кусать хочется тогда, когда из-за эйфории кажется, что больше тебе уже не перенести.       Хибино имел, во что вгрызться. Большие тёплые руки, огромные плечи-валуны, как у пожарника, шея, грудь, бёдра и зад. Во мне он вызывал аппетит. Жадность. Иными словами неумеренность. Ну что за позор.       А ещё прилив сил, уверенность в завтрашнем дне, желание расцеловать всех рыб в аквариуме. Я превращаюсь в блаженного? В рыбу? В желе?       Хибино... Наша молодёжь и даже старшие офицеры слетались на него, как воробьи на булку с маком. Хотя он ничего для этого не делал: только хохотал, чесал затылок, словом, просто был. Эх, если бы кто-нибудь из другой дивизии заехал к нам, то подумал бы, что какой-то мужик просто пришёл на военную базу, чтобы рассказать парочку анекдотов.       Анекдот — это был он сам. Иногда он задумывался о чём-то с этим своим лицом Хибины: расфокус в глазах, как будто наводчика контузили, рот приоткрыт, мысли бегают от одного уха к другому, и тут каааак заорёт что-нибудь нелепое! Как тогда на церемонии. Ох, ками свидетели, никогда от этого не устану. Но когда он серьёзен... Красив. Красив и даже больше. Библиотека семьи Хошина была мной перечитана трижды, многое наставники и отец требовали учить наизусть. Жизнь воинов коротка, и нужно было уметь рассуждать о прекрасном в той же степени, что и о смерти. Поэтому о красоте за это время я кое-что понял. Хибино не был красив как певцы с обложек. Но он был красив как загорелый, молодой руководитель собрания в деревне. Да. Некрасив с микрофоном. Но красив с двусторонним ключом в гараже. Красив, когда в ладонях грязный двигатель трактора, рукава рубашки закатаны, на лбу пот, в зубах травинка, а над головой мирное небо. Мирного неба-то ему и не хватило, вот и пошёл в СО. Один процент, а по духу воин больше, чем многие...       Я действительно дал ему шанс. Все шансы. Хотел проследить за ним? Проследил. Проследил в упор. Даже дёсны языком проверил. Чёрт...       Это произошло уже два раза. Меня угораздило позволить. Рискнуть. Как же плохо всё это. Но как же весело.       Что я наделал, сблизившись с ним?... Близость — опасная вещь при нашей службе, да. Но он втянул меня в кое-что похуже близости. Это произошло, когда он наклонил мою пустую голову к своим губам.         Как же не вспомнить в этот момент великое учение моих мудрых предков. Когда мне было четырнадцать, отец решил, что настал час поговорить со мной о телесном. Они с матерью здорово напугали меня в тот день. В доме было тихо, в додзё тоже. Все ходили с опущенными лицами и говорили шёпотом. Я был уверен, что кто-то умер. Отец отвёл меня на половину наших старших, втолкнул меня к дедушке, как к дракону в логово, и задвинул за мной сёдзи.       Мой дед, легендарный Нобу Хошина, был твёрдым, тяжёлым человеком, тогда уже помирал от подагры и ещё чего-то связанного с суставами. Он был очень стар и почти не ходил сам. Нобу имел за всю жизнь одну жену — мою бабку (я ни разу не видел, чтобы они проводили время вместе), от которой народил единственного наследника — моего отца.       Когда я вошёл к нему, он был в кровати. Он покосился на меня только один раз, потом глядел в потолок балдахина. Разглядывал его так, будто в нём закручивалась сама вечность.       Произнёс он только одно: «Соширо, живи и познавай своё тело, но запомни. Поцелуи — для любви. Только для любви. Теперь иди».       Тогда мне смешно не было. Я покрылся мурашками, дед мне казался священным оракулом в пещере истины. Но позже, когда я стал старше, чего я только не думал об этой окаменелости и его цитатах. В конце концов, почему, ну почему обмениваться микробами во рту — это только для любви? А всё остальное это так, лепестки ромашки? Но нет же, полумрак, благовония, атмосфера как в храме и это его «Поцелуи только для любви». Он и отца наставлял как монаха (чудо, что я и брат появились на свет!).       В общем, всё это древняя чушь. Так думал я. Пока Кафка Хибино в зале не потянул меня к себе. Я видел его губы. Я хотел их. Но именно в этот момент(!) слова Нобу Хошина всплыли в голове: «Только для любви». Только. Для. Любви. О, паника. Я почти забыл, что это такое. Он тянул меня к себе, тянул. Каков был шанс, что это будет он, балбес с подозрительным 1 процентом? Но он тянул, наклонял, он был совсем моим. Наконец моим. И я решился.       Надеюсь, отец доволен, что у него два сына. Потому что одного из них явно покинули боги.       Только для любви.       Я приучен любить только смерть. Но, ками, как же мне надоела эта любовница. Хотя бы себе уже можно признаться? Я размяк? Я хлюпающий идиот. Зачем я живу?