Daughter of the Death

Ламберт уже давно не умирал во время боя или неблагоприятного стечения обстоятельств. В последнее время он чаще убивал себя сам, но на этот раз судьба распорядилась иначе. В новом светлом месте, в Чистилище, он появился в ужасном состоянии. Частицы кожи свисали и болтались на мясных нитях, кости торчали из рук, а от лица осталось мало узнаваемых черт – один глаз разорвало вместе с кожей и лишь второй остался функционировать. Агнец истекал кровью, но спокойно стоял на копытах, словно для него это обычный понедельник. Он уверенно зашагал навстречу к тому, кто всегда ждал его. Высокая фигурка тёмного кота в белой мантии стояла на своём прежнем месте. Потерять Нариндера среди груды костей и черепов практически невозможно – даже будучи скрытым в тумане, его всегда было видно. Ровно как и сама Смерть всегда понимала, чью душу отправили к ней в этот момент. — Что с тобой случилось? — глаза Смерти стали шире от удивления. Редко можно застать Ламберта в таком растерзанном виде. — Медузы. Их было десятки. Несколько десятков медуз! — он раскинул руки в стороны, обрисовывая огромное пространство. — Я редко так рискую, но мне хотелось устроить громкую бойню. Только вот я не подумал с самого начала, что одна взорвавшаяся медуза повлечёт за собой цепочку из остальных... И вот я здесь. — Ты подорвался на... каких-то медузах? — Не на каких-то, а на целой куче взрывоопасных медуз, так что я ничего не успел сделать. — Это слишком постыдная смерть для кого-то, вроде тебя, агнец. — Нариндер сузил глаза и звучал уже не так бодро, как мгновение назад. Словно ему стало скучно. Смерть протянула свою руку и коснулась лба маленького ягнёнка перед собой. За одну секунду всё его тело исцелилось, глаз вернулся на своё место, а кожа обрела здоровый вид. Больше не осталось капель крови на теле и шерсти – они ушли, словно их и не было изначально. Теперь уже чистый и белоснежный агнец скакал по небольшому пространству, радуясь своим целым костям. Нариндер непрерывно наблюдал за ним и слушал ребятческий смех. Ламберт немного, но заставил его улыбнуться. — Я бы так не сказал. Бывали смерти и более постыдные, например... — Агнец, избавь меня от своих рассказов. — перебил Нариндер. — Ты попусту тратишь своё время. Если тебе есть, что спросить, то лучше не медли. — Что, я не могу просто поговорить с тобой, как и всегда? — Ламберт казался обиженным, а его щёки на секунду надулись от злости. — Честное слово, Древняя Вера ещё успеет погибнуть, а мы с тобой не так много времени проводим друг с другом без повода. — Какой ещё повод нужен сосуду, чтобы разговаривать с Богом о всякой ерунде? — Например, я хотел бы узнать о том, как ты себя чувствуешь в последнее время. — Паршиво. — прошипел он сквозь зубы. — Я знаю, знаю, но вдруг что-то успело измениться за это время? Например, ты хотел мне что-то сказать и ждал, когда я появлюсь. — Ничего подобного. — Или у тебя появилась мыслишка, о которой трудно так просто заговорить ни с того ни с сего? Знаешь, лучше пользоваться моментом, пока я вновь не ушёл. — Прекрати надо мной издеваться, агнец. — хвост бился об землю и выдавал искреннюю эмоцию своего хозяина – раздражение. То ли от присутствия агнца, то ли от того, что с ним пытаются играть в игры. Одно другому не мешало. — Говори, что ты там замыслил. Аж сгораю от нетерпения. Несмотря на очевидный сарказм, улыбка ягнёнка стала шире, а глаза засияли. Этого разговора Ламберт ждал уже давно, но только сейчас набрался смелости поднять тему. — Я решил, что готов завести ребёнка. Нариндер вновь удивился, но на этот раз из-за того, что совсем не ожидал услышать нечто подобное. — Зачем ты говоришь мне это? — Есть определённые причины. — агнец присел на колени и сложил руки в молитвенном жесте. Нариндер почувствовал себя очень неловко. — О Господин, внемлите моей просьбе. Во имя вас и Алой Короны, во имя собственного счастья и благополучия культа Новой веры. Я прошу вас подарить мне дитя, в ком будет течь наша кровь. За всю тяжёлую работу, которую я проделал во имя вас и готов продолжать свой путь дальше, для вашего скорейшего освобождения и уничтожения Древней веры. Если бы у Нариндера было сердце, его схватил бы приступ. Услышать от агнца такое честное признание и настолько личную просьбу было не столько неожиданно, сколько пугающе. Он пытался ровно дышать и не позволять эмоциям брать верх над собой. Маленький ягнёнок перед ним был честнее любого существа в мире. Ещё никогда за все тысячелетия жизни в этом мире Нариндер не слышал ни от одного своего сосуда чего-то подобного. Никто бы и не осмелился попросить у Смерти ребёнка – это невозможно и даже перечило божественным законам. Когда он понял, что Ламберт закончил говорить, ему было нечего ответить. Ступор был настолько сильным, словно Нариндера просто заморозили вместе со всеми мыслями. Ягнёнок поднял глаза и посмотрел на своего Бога. Напуганного, коим он не видел его ещё ни разу. — Мой Господин? — Какого чёрта, агнец...? — кажется, первой яркой реакцией на просьбу Ламберта стала злость. Нариндер нахмурил брови и скалился из-за того, чего не мог понять. — Это что, какая-то шутка?! Думаешь, что смеешь безнаказанно издеваться надо мной подобными просьбами? — Что? Вовсе нет! Я честен, как никогда! Костлявая рука потянулась к ягнёнку и крепко схватила его. Ламберт негромко пискнул от боли. — Просить о чём-то подобном да ещё и с таким серьёзным лицом – это просто богохульство! Я многое спускаю тебе с рук, но терпеть подобную ересь не намерен. Я требую немедленных объяснений, сосуд! Несмотря на гнев своего подчинителя, агнец вовсе не боялся его. Он испытывал некоторую неловкость из-за того, что мог неправильно трактовать информацию и этим заставить Нариндера злиться. — Если ты не хочешь говорить сейчас, то я могу уйти. — вдруг предложил агнец. — У меня и в мыслях не было шутить над тобой. Я долго планировал этот разговор и хотел бы, чтобы ты меня выслушал. Три алых глаза очень долго смотрели на Ламберта в полной тишине, пока наконец хватка на ягнёнке не ослабла. Рука раскрылась и Ламберт присел на неё, но не спешил поднимать голову. — Говори. — потребовал Нариндер. А что ещё можно было сказать, когда главная мысль уже озвучена? Ламберт задумался о том, насколько его идея стоила того и о причине, которая стала главным катализатором. Когда он наконец собрал все мысли в кучу, то начал говорить: — Позволь мне быть честным – я верен тебе и твоим идеям, и никогда не сверну с этого пути, пока они живы. Я живу только для того, чтобы исполнять свою миссию. Мысли о тебе тешат моё бремя, но я не имею возможности всегда быть рядом с тобой. Больше всего на свете, помимо скорейшего уничтожения Древней веры, я мечтаю только о собственной семье. Я бы хотел выносить и родить твоего ребёнка, как доказательство своей высшей верности и любви к тебе. Уже несколько месяцев я только и думаю о том, чтобы держать на руках дитя Смерти. Быть может, судьба благоволит мне на рождение ягнёнка – разве что-то может быть лучше этого в моей ситуации? — он рассказывал воодушевлённо, словно читал очередную проповедь пастве или вспоминал о Боге. Эту радость было невозможно стереть никакой силой, даже если Нариндеру пришлось бы раздавить агнца в своей руке. Ситуация в самом деле стала яснее и больше не казалась какой-то шуткой. Руки Нариндера заметно дрожали и Ламберт ощущал это собственными коленями. Он не торопился отвечать и лишь очень пристально наблюдал за агнцем, ожидая, когда тот продолжит говорить. — Ты – моё спасение, мой яркий луч света в пасмурный день, любимая часть утренней проповеди на страницах книги веры, муза, во имя которой я приношу все жертвы и стираю грани между прошлым и будущим. Мои чувства к тебе настолько сильны, что их в самом деле не назовёшь никак иначе, кроме как богохульством. Но я верю, что если моя любовь не может быть взаимна, то я могу получить того, кто будет нуждаться во мне не меньше тебя. Я хочу дарить свою заботу и вырастить ребёнка, в чьих жилах будет течь твоя кровь. — Почему ты просишь о чём-то подобном меня? — наконец пришла очередь Нариндера говорить. — У тебя есть паства, с которой ты способен развлекаться так, как тебе взбредёт на ум. Все смертные у твоих ног, подчиняются тебе и готовы на всё, что только пожелаешь. Найди себе партнёра и заведите вместе ребёнка. Как я могу влиять на твои спонтанные желания? Слышать от своего Бога что-то подобное было несколько обидно, особенно после такого искреннего признания. Но агнец не стал хмуриться или как-то выражать своё негодование. Нариндер задавал правильные вопросы, какие бы спросил кто угодно на его месте. И всё же, одна причина являлась критической и перерезала на корню идею о создании семьи с последователями: — Я не сближаюсь ни с кем из паствы – это богохульство. Понимаю, возможно наша ситуация не сильно отличается, но есть некоторые различия. — Они – твоя паства. Тебе что-то мешает попросить у них, потому обращаешься ко мне? — Они обычные смертные. Если я заведу ребёнка с кем-то из них, то в нём не будет ни капли божественного, что есть в тебе. — он вдруг стал бодрее. — А представь, каким прекрасным будет наше дитя. Наследие Алой Короны, самой Смерти и продолжение моего вида. Разве ты бы не хотел создать со мной семью, когда всё закончится, и растить наше общее дитя? Агнец ждал ответа, но Смерть не спешила его давать. Лишь бесконечный лязг цепей разбавлял тишину, разносясь эхом по всему Чистилищу. Нариндер перевёл свой взгляд куда-то в даль и задумался. Всё, что оставалось Ламберту – лишь молча ждать ответа. Прошла минута, две. Агнец спокойно сидел на руке, но его хвостик выдавал нетерпение. И когда тишина начала казаться давящей, Нариндер заговорил: — Это невозможно. — он вновь посмотрел на Ламберта и заметил, как выражение лица сменяется от радости до разочарования. Было жалко смотреть на то, как уши опускались вместе с уголками губ. — Я – Смерть. Я не способен создавать жизнь, лишь отнимать её. В своём нынешнем состоянии я не смогу тебе помочь. — Неужели и правда нет никаких способов? — пробормотал Ламберт. — Напрямую – невозможно. Вдруг уши ягнёнка новострились в сторону голоса. — А если косвенно? — Тебе поможет лишь сила Алой Короны. Издавна девицы, что мечтали о детях, рисовали татуировки на своих животах, чтобы повысить фертильность и обращались к Богам, что были способны наградить их. Алая Корона служит тебе и ты сам можешь приказать ей делать с собой всё, что пожелаешь. После этих слов привычная радость вновь вернулась к агнцу, но на этот раз она была ярче прежнего. Он поднялся на копыта и мог бы начать прыгать от счастья, если бы не рисковал упасть с большой высоты. — Это лучшая новость, которую я только слышал! — его улыбка была такой яркой, что умудрялась заражать Бога Смерти. — Но будет ли в этом ребёнке что-то от тебя? Не ты ведь участвуешь, а корона. — Корона принадлежит мне и я всегда был её хозяином с тех самых пор, как она была передана мне по праву. Её не надевал ни один Бог до меня, так что тебе не о чем беспокоиться. Ламберт вновь опустился на колени и сложил руки вместе. Казалось, что ещё немного, и он заплачет от счастья. — Меня ничто так не радует, как возможность выносить твоё дитя. Я буду для него лучшим родителем, какими не могли быть мои. — Как пожелаешь, мой агнец. — на удивление, Бог звучал заботливо. — Ты можешь растить и воспитывать дитя, но не забывай об исполнении миссии. Я хочу, чтобы это послужило твоей мотивацией. И чем раньше я получу свободу, тем скорее смогу увидеть своими глазами то, что будет рождено. Очень редко можно было увидеть Нариндера с улыбкой на лице, но ещё реже – услышать, как он заботится о своём сосуде. Обычно Бог не позволял себе чего-то подобного в присутствии двух учеников, но их отсутствие влияло на его честность. Он не боялся говорить Ламберту то, о чём думал. На честность отвечал честностью, что делало ягнёнка в его руках только счастливее. — С таким Богом, как ты, я не могу затягивать со своими крестовыми походами. Клянусь, я вернусь к ним сразу же, как наше дитя появится на свет. Возможно, я мог бы не ждать и прямо так пойти на убийство Калламара... — Ни в коем случае! — перебил Нариндер. Волнение было заметно на его лице. — Если ты погибнешь, то прервётся жизнь твоего плода. Потому лучше бы тебе не появляться здесь до его рождения. На лице агнца уже читалось смятение, но он чувствовал, как в его сердце что-то теплилось. Волнение со стороны будущего отца его ребёнка будто бы выбило из реальности. Ещё никогда он не видел Нариндера таким, но от того трепет в груди становился сильнее. — Это долго. Как я смогу провести всё это время без тебя? — с грустью спросил Ламберт. В ответ на это Нариндер лишь поднёс указательный палец руки, на которой сидел ягнёнок, и коснулся его макушки. Корона вспархнула в воздух, освобождая место для не самых нежных, но очень желанных поглаживаний. Ламберт прикрыл глаза и даже успел забыть о грусти. — Скоро вся Древняя вера узнает о нечестивом дитя двух вестников Смерти: тебя и меня. Паства будет ждать его появления не меньше, чем моего возвращения в этот мир. И когда придёт время, в небе вспыхнет новая звезда – это символ рождения новой божественной сущности. — он делился своими мыслями с Ламбертом так, словно их отношения уже в этот день стали ближе, чем прежде. Они всё ещё оставались просто последователем и Богом, но то, как агнец смотрел на свой идеал, словно выводило их за рамки этих отношений. Ещё недостаточно близки для того, чтобы быть парой, но достаточно верны, чтобы породить на свет их общее дитя. — Я желаю видеть тебя только после того, как ты явишь на свет новую жизнь. А до тех пор не позволяй этой жизни прерваться. Кажется, Ламберт ещё никогда не испытывал настолько сильной любви. Если бы он мог, то прикоснулся к лицу своего Бога и наградил того поцелуем. Но размеры мало того что не позволяли, а делали его мечты невозможными. Нариндер и не подозревал, сколько любви к нему таилось в этом маленьком агнце. Ламберту оставалось лишь склонить голову и позволить слезам катиться по щекам. Они падали на чёрную ладонь и растворялись. Чувства переполняли его, колеблясь то от радости, то от грусти. Скорое расставание станет для них самым долгим из всех и агнец пока не был готов уходить, но Смерть торопила. — Ступай, мой агнец. Стань сосудом для своего дитя. — Нариндер опустил ладонь к земле. — Я буду ждать твоего возвращения. — Конечно. — нехотя произнёс агнец. Он вытирал слёзы с лица краем алого плаща, делая его мокрым. — Получается, до скорой встречи. Агнец спустился на землю и до самой последней секунды не спешил убирать руку с большой ладони. Казалось, что стало настолько тихо, что даже цепи перестали шуметь, оставляя лишь собственное дыхание и стуки копыт по песчаной земле. Они ещё долго смотрели друг на друга, пока агнец не сказал напоследок: — Спасибо. Он ушёл раньше, чем Нариндеру хватило времени что-то ответить. Не то чтобы ему успело прийти что-то на ум и после, но казалось, будто между ними остался не закрытый гештальт. Невысказанные слова и невозможность предугадать мысли по выражению лица оставили слабый осадок. И вдруг Нариндер понял, что Ламберт больше всего хотел, но не успел ему сказать: "Я люблю тебя."