Daughter of the Death

Ярость Нариндера была грозой среди ясного неба. Он больше не старался быть любезным, не старался сдерживать свой порыв гнева и даже честности, которую хотел затолкать в глубинки сознания, подальше от предательского агнца. Испытывать смертные чувства для Богов – самая настоящая низость, несусветная ересь, которую нужно гнать, пока не стало поздно. Но Нариндер дал слабину, позволив себе привязаться к Сосуду. От этого хотелось лишь сильнее сорвать кожу с лица, пока от неё не останется ни намёка, и заглушить внутреннюю адскую боль физической. Провести собственную душу через страдания, которые он испытывает на грешниках, лишь ради того, чтобы больше никогда не вспоминать о таком отвращающем слове, как "привязанность". Впервые за все пять тысяч лет Смерть познала ужас от потери, и не целой семьи, не целого храма, и даже не силы Алой Короны, а самого обычного смертного. Каким же он духовно слабым себя чувствовал, испытывая зависимость от общения с последним из своего рода, и коря себя снова и снова от того, что жизнь предоставила ему новые сюрпризы, издеваясь над Смертью, как над худшим грешником из когда-либо существовавших в этом мире. Если эта боль была карой за нарушение божественного устоя, – привязанности к смертному существу – то Нариндер страдал честно. Он вверил себе, что заслужил все эти душевные страдания, как наказание за свои преступления, но причина, по которой агнец шёл против него, была другой. Вся причина их конфликта крылась в том, кого агнец защищал, – маленького ребёнка. Всего лишь смертный плод, который только недавно появился на свет, а уже стал причиной бурного сражения между его родителем и Богом Смерти.  Такая глупость, как считал Нариндер, разделила их миры на до и после. Она была виновата во всех их проблемах, хотя ей было лишь немного больше года. Если бы только можно было всё изменить... Нариндер поклялся самому себе, что как только выберется, то убьёт этого ребёнка во что бы то ни стало. Он дал ей имя – он его и отнимет. Её счастливая жизнь закончится там, где начнётся свобода Смерти. Но для этого требовалось избавиться от агнца. Пространство вокруг кардинально поменялось – белый яркий свет сменился на алые оттенки, белоснежные песни покраснели, чёрный ихор разливался по земле, и лишь маленький ягнёнок выделялся на общем фоне безумия. Он стоял на коленях, тяжело дыша и сжимая рукоятку меча в ладони. Такой незащищённый и наивный юнец, что рассчитывал убить пятого Бога... Может, он и справился с самими епископами, но свергнуть собственного покровителя у него не получится. Нариндеру не нужно было обладать умом Шамуры, чтобы понимать, какие ментальные оковы держат агнца прямо сейчас.  Сам же Нариндер представлял из себя нечто более зловещее, чем когда-то его мог видеть агнец – лоскуты кожи лица разошлись по разные стороны, обнажая мышцы, под которыми скрывались глаза. Все до единого были направлены на маленького ягнёнка перед собой и каждый жаждал отмщения. Глаза без век казались наливными яблоками – такими уязвимыми и открытыми, словно Господин не беспокоился об их безопасности... ягнёнок ещё не подозревал, что эти глаза могут не только видеть, но и принимать участие в бою. Бой продолжился, когда Нариндер попытался схватить ягнёнка левой рукой – тот ловко увернулся, а на месте удара поднимались сгустки пыльных облаков из пепла и песка. Каждый из глаз, а их было суммарно семнадцать, наблюдали, как ягнёнок бежал в противоположную сторону, но и там его встретила лишь тяжёлая рука Бога. Юное тело оказалось прижато под тяжестью руки, и в этот момент Нариндер рассмеялся – по-дьявольски, с чувством победы. Ему уже не были важны чувства, которые он питал к ягнёнку, ведь в этот момент жаждал лишь его смерти. Скоро последний из прекрасного рода канет в небытие, и Смерть вернёт не только свою силу, но и соберёт всю гордость назад. Низменные чувства останутся при смертных, пока Бог будет думать лишь о достижении недосягаемых ранее звёзд. Сосуд выполнил свою единственную задачу, из-за которой судьба отправила его к Смерти, а это означало, что больше он не был нужен. Наглый, предательский, своенравный и непослушный ягнёнок – лишь оружие против Древней веры, которое можно выбросить, как надоест. Но бой был вынужден продолжаться и затягивался непростительно долго. За что Смерть могла похвалить агнца, так это за то, что тот держался уверенно и не боялся своего Господина. Не окажись они в такой ситуации, Нариндер сказал бы ему, что... Впрочем, он может сказать это и после того, как бездыханное тело перестанет слышать, видеть, говорить и думать. "Ты принимал во внимание всё, чему я тебя обучал, Сосуд, – это мне льстит и одновременно разочаровывает. Такого воина не взрастит ни один мастер. Но каким бы способным в сражении ты ни был, тебе никогда не убить Смерть." — звучали мысли в голове, которые никогда не были и уже не будут озвучены. Мёртвым не будет смысла что-то говорить, ведь они не запомнят, даже если услышат последние слова. Крепко сжав маленькое тело до хруста костей, Нариндер поднял его на уровне глаз, пока лицо агнца кривилось от боли. — Я был о тебе большего мнения, Сосуд, я правда возлагал на тебя надежды, пока ты не разрушил их. У тебя могло быть всё, мог быть шанс на беззаботную жизнь, пока твои эгоистичные желания не взяли верх над тобой. — ярость Нариндера выплёскивалась через слова. — Ты разрушил всё, к чему мы шли всё это время. Отдай мне корону и прими свою смерть, пока я даю тебе шанс умереть. Если ты откажешься – тебя ждут страшные муки в том аду, который я создам специально для тебя. Ягнёнок сжимал челюсть, корчась от боли. Перед ним была лишь ухмыляющаяся гримаса Бога, которому он когда-то был верен. Сложно поверить, что когда-то в эти глаза ягнёнок смотрел с верностью и обожанием, но мог поверить Нариндер, который дарил этот последний шанс на "спасение". Только Смерть понимала, что это было лишь фальшью, чтобы впоследствии дать агнцу понять, каково это, когда твоё доверие предают, а сердце разрывают на тысячи кусочков. На пару секунд агнец словно задумался о предложении, и в этот момент Нариндер поверил, что его ловушка успешно сработает. — Гори в аду. Один взрыв на месте ягнёнка заставил руку раскрыться, а Нариндера шипеть от боли – Ламберт использовал огонь, чтобы высвободиться, и у него это получилось. Он приземлился на землю, стирая ихор, попавший ему на лицо и в рот. На вкус та ещё гниль, прямо как в представлениях ягнёнка, когда он воображал себе поцелуй со Смертью. Поначалу горько, но затем становится всё терпимее, словно алкоголь, который под конец раскрывает сладкий вкус на полную для своего ценителя. Горько-сладкие воспоминания на мгновение выбили из боя, а когда ягнёнок вернулся в реальность, то мигом увернулся от удара второй, ещё целой руки. Нариндер попытался его поймать вновь, но безуспешно. — Меня бесят твои сопротивления. Бесит то, как ты пытаешься ставить свои личные амбиции в центр всего, забывая о том, кто тебя в этом поддержал изначально. — шипел он. — Ты забыл о том, кто спас твою жизнь, кто дал тебе возможность убить Богов. И теперь так ты отвечаешь на мою помощь? Лицо скалилось в гримасе презрения и разочарования, даже несмотря на то, что у Господина не было век, чтобы показать свои эмоции в полной мере, но голос выражал их достаточно хорошо. А затем он закричал – так, что пространство вокруг сотрясалось, будто сам воздух становился тяжелее от крика. Ламберту пришлось прикрыть уши, но это не спасло его от оглушения. Перед глазами всё двоилось, а в голове отдавался звон. Лишь когда агнец поднял взгляд и заметил надвигающуюся атаку, то сорвался с места. Он не мог доверять своим ушам и не слышал ничего, кроме биения сердца и громкой ярости Бога. Крепко сжимая меч в руках, ягнёнок устремился вперёд, отбиваясь от больших рук, что пытались схватить его вновь. Ихор разливался вокруг, но ягнёнок уже успел к нему привыкнуть, как и к гнилому запаху, будто бы бьющему в нос. Сначала он кривился, а затем смог дышать спокойно. Это был всего лишь запах, не способный нанести никакого вреда, и как только он осознал это, то уже не боялся прорезать плоть сильнее и грубее. Боль, которую он причинял Богу, не уступала его собственной, когда он впервые услышал слова предательства. Нариндер остановился, смотря то на свои руки, то на ягнёнка – этот мелкий паршивец перерезал сухожилия, лишив возможности даже пошевелить некоторыми пальцами. То, что они вообще оставались на месте – будто бы чудо. Нариндер пытался скрывать боль, но лицо всё выдавало. Слух вернулся довольно скоро, но будто лучше бы не возвращался вовсе. Ягнёнок тоже остановился, чтобы перевести дыхание и оценить состояние своего противника. — Проклятый агнец! — начала Смерть. — Ты режешь руки, которые тебя спасли, подарили шанс приходить сюда и говорить со мной. Как думаешь, что будет, когда ты убьёшь меня? Станешь новым Богом – ягнёнком, что украл силу и стал самой Смертью?! Твои попытки бесполезны, ты не сможешь убить меня моим же оружием! Но Ламберт ничего не отвечал. Словно на зло Нариндеру, он вновь поднял меч и был намерен продолжать сражаться. Со злости Нариндер сжал руку в кулак и, превозмогая боль, ударил по земле, вызывая землетрясение. На сей раз его голос зазвучал по-дьявольски искажённо: — Почему ты мне ничего не отвечаешь?! Почему не скажешь хоть слово?! Молчание вымораживало настолько, что Смерть даже не старалась контролировать свои эмоции. До подобного состояния его не доводили очень давно, вероятно, тысячу лет с тех пор, как Шамура приказал заковать своего брата в цепи. От воспоминаний хотелось горько смеяться. Агнец никогда не был и не станет даже близко кем-то настолько важным, как был Шамура. Это просто абсурд – привязаться к смертному и испытывать чувства к нему же. — Хватит меня игнорировать! Отвечай на мои вопросы, Сосуд! А сосуд всё продолжал молчать и ждал следующей атаки. Нариндеру уже было не смешно. — Хочешь молчать, агнец – так уж и быть. Знаешь, так даже лучше для меня. Мне будет проще больше никогда не слышать твоё блеяние, чем терпеть его, пока я не оборву твою жизнь! — Бог Смерти выпрямился в полный рост, готовясь поскорее закончить эту битву. — Ты не уйдёшь отсюда, Ламберт. Чистилище навсегда станет твоим адом! Теперь он понял, что устал от ягнёнка. Ему надоело его молчание и этот холодный, отстранённый взгляд, предназначенный только для Нариндера. Всё это время он словно играл в его игру, в которой не стал бы проигрывать, даже если бы захотел поддаться. Пришла пора обернуть исход битвы в свою пользу. Подняв руки к лицу, он схватился за свои нижние глазные яблоки, вызвав у ягнёнка недоумение. То, что собиралась сделать Смерть, находилось за рамками его понимания, ведь никогда прежде агнец не видел, как кто-то достаёт из глазниц собственные яблоки. Длинная плоть, что крепко держала их в глазницах, натянулась и лопнула, разливая под собой лужи ихора. Ошмётки свободно болтались, более не выполняя никакого функционала, кроме обычного балласта. Это выглядело настолько неестественно, что ягнёнок практически испытывал всю ту физическую боль на себе – настолько ярко играло воображение в его голове. И спустя мгновение, когда оба глазных яблока остались парить в воздухе, Нариндер отошёл назад, освобождая поле боя для них и своего последнего Сосуда. Лишь верхний третий глаз остался на его лице, являясь наблюдателем, но в любой момент Нариндер был готов вырвать и его, если ситуация обернётся не в его пользу и потребуется дополнительная сила. Ему нужен был этот глаз, чтобы замечать приближение ягнёнка к телу Бога и не подпускать слишком близко. Когда агнец попытался приблизиться, его тело оторвалось от земли и он не мог пошевелить руками. Нариндер отбросил ягнёнка подальше от себя, сразу на десятки метров. У последнего из своего рода было всего несколько секунд на размышления, пока ему не потребовалось срочно сбежать с того места, где он приземлился ранее, ведь если бы он остался – его поразило бы огнём. Он никогда бы в жизни не догадался, что Бог Смерти способен не только вырывать глазные яблоки из глазниц, но и испускать при помощи них шары огней. Если что-то умел Нариндер, вероятно, ягнёнок тоже на то был способен, но не мог только понять одного – как именно контролировать эту магию. Весь огонь, который появлялся из Алой Короны, был небольшим и зачастую взрывным, ведь юный Сосуд оставался неопытен в применении магии. Окажись они с Нариндером в полностью равных условиях, где у обоих сторон была бы Алая Корона, вероятно, от ягнёнка бы ничего не осталось в первые же секунды боя. Глаза двигались медленно, но всё поле очень скоро стало напоминать печку. Плащ подпалился и мог сгореть полностью, если бы ягнёнок не заметил сразу и не потушил. Обычно он никогда не старался быть настолько бдительным в битве, но против Смерти нужно постоянно быть начеку. Пока агнец мешкался, он не сразу заметил, то его окружили с двух сторон. Он подпрыгнул в воздух, избегая прямых ударов со спины и спереди. На это Нариндер мог лишь гордо хмыкнуть и нехотя признать, что за длительные годы службы его Сосуд стал намного сильнее, чем когда он ещё представлял из себя неотсёсанного плаксивого ягнёнка. Стоило бы его похвалить в любой другой ситуации, но не в этой... — Ты – словно крыса в лабиринте. Ничтожное создание. Твои силы – ничто против меня! — насмехался Нариндер. — Бегаешь мне на потеху, думаешь, что мне не хватит сил, чтобы тебя разорвать навсегда. Если ты ещё не понял, Ламберт, ты НИКОГДА отсюда не выберешься, даже если ты умрёшь навсегда. Я не позволю тебе уйти так просто, я стану твоим кошмаром. Это намного, намного хуже обычной смерти. Ламберт был слишком занят уворотами, чтобы обращать внимание на речь Бога. Он ничего не говорил, ему нечего было сказать. Возможно, он просто перестал видеть в этом смысл, возможно, мертвец уже не запомнит его слов, возможно, он просто ненавидел Нариндера настолько, что считал его недостойным каких-либо ответов. — Рано или поздно ты устанешь бегать от меня, и от тебя останутся лишь ножки да рожки. Твой череп послужит мне трофеем, я увековечу момент своего триумфа в самом центре культа, чтобы паства знала, что случается с предателями. А затем настал момент, который заставил Смерть закричать от боли – Нариндер схватился за место, где ранее находился правый глаз, пока верхний наблюдал за тем, как ягнёнок пронзает мечом прямо в зрачок. Боль ворвалась мгновенно – невыносимая, ослепительно-белая. Будто в мозг вонзили раскалённый штырь и медленно провернули. Мир исчезал в судорожных вспышках света, кровавых пятнах и рваном шуме собственного крика. Более Нариндер не был способен видеть тем глазом, и вдруг он осознал, насколько уязвимым оказался сам.  — БЛЯТЬ! — он хватался за пустую глазницу, царапая её когтями, но это не помогало перекрыть ту боль от острого меча в глазу. Когда Нариндер отвлёкся и решил найти ягнёнка, новая вспышка очень быстро встретила его – Ламберт проткнул второе глазное яблоко. Это был самый громкий отчаянный крик за всю битву, возможно, первый за последнюю тысячу лет. Чёрные слёзы ихора лились по лицу, не в силах остановиться. — ТЫ – МЕРЗКОЕ ОТРОДЬЕ, ВСЕГО ЛИШЬ ЖЕРТВЕННОЕ ЖИВОТНОЕ, СЛУЖАЩЕЕ МНЕ! Я ВЫРВУ ТВОЁ ХОЛОДНОЕ СЕРДЦЕ И ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ СОЖРАТЬ ЕГО, Я ВЫТАЩУ ВСЕ ТВОИ ВНУТРЕННОСТИ, ЧТОБЫ ТЫ НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ СМОГ ПОРОДИТЬ НИ ОДНО ЖИВОЕ СУЩЕСТВО. Я ЛИШУ ТЕБЯ ВСЕГО, ОТБЕРУ ВСЁ, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ ПО ПРАВУ. ТЫ МОЙ, ЛАМБЕРТ, Я БУДУ ИЗДЕВАТЬСЯ НАД ТОБОЙ ТАК, КАК ЗАХОЧУ, И ИЗДЁВКИ МОИ БУДУТ ХУЖЕ ГЕЕННЫ ОГНЕННОЙ!  У Нариндера ещё оставалась возможность видеть агнца, слышать его и даже ощущать присутствие. Он вытянул руку, уже практически ощутил мягкую шерсть своими пальцами, но встретил лишь более злобный и уверенный взгляд, что стремился прямо в его сторону, вытягивая острие меча вперёд. В этот момент Нариндер мог поклясться, что видел алые крылья за его спиной. Ламберт был похож на ангела, что нёс кару небесную дьяволу в этой тюрьме. И вот Смерть уже не могла видеть ничего. Ламберт погасил свет в этом месте, но было больно – так больно, что эта боль на долю секунды отключила все органы чувств, отдавалась где-то на фоне, а в один момент стала настолько сильной, что лучший способ стерпеть её – умереть. Для Ламберта было бы благородно закончить всё прямо сейчас, вонзить клинок в небьющееся сердце и погасить жизнь последнего Бога этих земель. Но почему-то этого не произошло. Нариндер свалился на землю, ослеплённый как физически, так и от ярости. Следующее место, куда ударил меч – прямо в шею. Больше Смерть не могла сказать ни слова, лишь откашливать кровь, которую сама же не могла увидеть. Насколько много её было, смешивалась ли она с тошнотой, которая больно давила где-то в желудке – мог знать лишь Ламберт. Несмотря на раны, Нариндер продолжал жить, хотя уже и не желал вовсе. Он сам грозил сделать страдания агнца намного хуже, чем тот только мог себе представить, а теперь на собственной шкуре испытывает кару. Вместо звука копыт и брянчащего бубенчика он мог слышать лишь шум, который постепенно становился громче и громче, пока не заглушил слух насовсем. Голова просто невыносимо болела, словно вот-вот лопнет. Вся боль в глазах, в шее и руках была ничем по сравнению с тем, насколько невыносимой казалась эта агония. А затем раздался стук сердца. В груди что-то словно оживало в этот момент. Нариндер не чувствовал сердцебиения с тех пор, как магия Алой Короны с концами разъела плоть на его руках и сделала Смерть такой, какой её знали все – холодной, неживой, ходячим трупом, способным мыслить и чувствовать. И вдруг глаза распахнулись. Он оказался в заснеженном лесу, в очень знакомом месте, будто бы из воспоминаний. Что самое странное – боль ушла, пропали кандалы и всё тело будто заново переродилось. Словно Нариндер наконец обрёл свободу и жизнь. Ухо повернулось в сторону звука. До боли знакомый бубенчик подёргивался на шее хозяйки, что приближалась к Смерти в этот момент. Воображение дорисовывало знакомый аромат хвои и имбирного печенья – хозяйка этих мест любила его печь своим детям и как-то раз предлагала попробовать Нариндеру, на что он ответил: "Мои глубочайшие извинения, но ни одна пища не может попасть в мой организм без гниения." Он помнил, как забавно она тогда рассмеялась, будто бы услышала самую забавную шутку в своей жизни, а затем её лицо обрело серьёзный оттенок и она ответила: "Я знаю, моя Смерть." Вся тревога была ничем рядом с Богиней, умеющей очаровывать его одним своим голосом. Он любил овечий род – это был воистину прекрасный народ со своими традициями и культурой. Самопожертвование у овец всегда было в природе: они легко доверяли Богу, который был к ним по-особенному добр, и становились самыми верными партнёрами в браке, когда чувствовали настоящую, искреннюю заботу. Все эти качества так сильно отличали овец от многих существ и даже Богов, которые по своей сути являлись жестокими и эгоистичными с самого начала. Кроме одной. Он вытянул руки вперёд приближающемуся силуэту, готовясь заключить в крепкие объятия ту, чьего лица не видел с самого дня заточения. Её шерсть была самой мягкой из всех, а голос по-настоящему очаровывал каждого, кто хоть раз слышал её пение. Стоило ему сделать вдох, его хватило оцепенение. Очередной стук сердца вернул его в реальность, рассеивая все иллюзии перед глазами. Не было никакой прекрасной Богини, не было пения, звона бубенчика, запаха хвои и имбирного печенья, мягкой шерсти, зимнего холодного ветра, леса, в котором скрывалась деревня, народа, который рассказывал Смерти свои традиции, признаний о любви, задорного смеха и... Нет, не было ничего – только ужас и осознание того, что жизнь прямо сейчас пролетела перед глазами. Дыхание Нариндера постоянно сбивалось, ему едва хватало воздуха, но вдруг задал себе вопрос: "Почему я вообще могу дышать?" От этого вопроса стало только хуже. Перед глазами стоял не силуэт старой доброй Богини, а всего лишь предатель возвышался над своим бывшим Господином, смотря на того сверху вниз. Лицо его выдавало страх и одновременно смятение – агнец был явно шокирован тем, что перед собой видел. И в этот момент Нариндер ощутил, что это не агнец возвышался над ним, а он сам стал с него ростом. Вернулось паршивое чувство побеждённости, но Нариндер не собирался с ним мириться. Он проигнорировал ужасную боль во всём теле, стучащее сердце в груди и учащённое дыхание, стоило ему увидеть предателя. Гнев стал настолько силён и неконтролируемым, будто в этот момент Нариндером управлял внутренний зверь, животное, коим он по природе являлся. У него была только одна мысль в голове в этот момент: "УБИТЬ." Ягнёнок быстро среагировал, как только Смерть вытянула вперёд свои когти и попыталась схватить того за лицо, за ошейник, за плащ – да за что угодно, только бы вознить их в его кожу и пролить кровь последнего из овечьего рода. Когти лишь пронзили воздух перед собой, затем ещё раз, а на третий раз Нариндеру пришлось подняться на ноги, но они быстро подвели его и свалили на землю, заставив попробовать пески этого места на вкус. Зверь не утихал – он рычал, гневался, а вся его шерсть взъерошилась в разные стороны. Но ягнёнку не приходилось убегать далеко – он был рядом, несмотря на смертельную опасность, и по какой-то причине не собирался уходить. Когда он сюда только явился, его лицо не выражало ничего, кроме презрения, но сейчас же он был обеспокоен. — Нариндер... — Закрой свой рот! — голос был хриплым, но он пытался кричать, несмотря на сильную боль в горле и во всей груди. — Не делай вид, будто ты не виноват в этой ситуации, ёбанный лжец! — Позволь мне помочь... — Отдай мне Алую Корону и убей себя! Я не оставлю тебе права на жизнь после того, что ты, блять, со мной сделал! Попытка заговорить со Смертью не увенчалась успехом. Это был какой-то абсурдистский контакт – Нариндер категорически не желал ни о чём договариваться или даже слышать то, что говорил ягнёнок. Он желал лишь его смерти. Его ничто бы не успокоило так сильно в этот момент, как труп ягнёнка перед собой, возможность разорвать плоть и больше не слышать его голоса, никогда. — Ты забрал у меня всё – мою власть, мою силу, мою честь. Что теперь, возомнил себя благородным спасителем после того, что ты сделал? — он сорвался на смех, дополняя абсурдность этой ситуации, но вдруг замолчал и закашлялся. — Что ты предлагаешь мне делать в такой ситуации? — медленно и въедливо, как строгий родитель, спросил Ламберт. — Я не стану убивать себя только потому что ты просишь. Ты больше не мой Бог, а я не твой Сосуд. Нариндер вновь сорвался с места и на этот раз достиг своей цели – он схватил ягнёнка за горло, повалил на землю и начал душить, параллельно подняв вторую руку для удара. Но он только успел выпустить когти, и сразу же последовал удар копытом, сбивший бывшего Господина на землю. Ламберт отполз на некоторое расстояние, всё это время держась за шею. Кровь текла, окрашивая белоснежную шерсть, а вся ладонь мигом превратилась в кровавое пятно. Нариндер так крепко держал агнца, что когда сорвался, то поранил его. Может, специально, может, случайно – это не имело значение как то, что он собирался это сделать в любом случае. Больше всего урона получил Нариндер, который скривился на земле, держась за живот. Агнец не контролировал силу, когда бил – он лишь хотел сбросить его с себя, насколько бы больно это ни было. Но это была не простая боль, а по-настоящему сильная, острая и пульсирующая, из-за которого некоторое время Нариндер перестал дышать, а затем почувствовал, как его начало тошнить. Он проглотил ком, образовавшийся в горле, встал на четвереньки, а когда поднял голову, то встретился с острием меча. Ламберт стоял перед ним, вытягивая оружие. Кончик меча едва касался верхнего глаза, пока Нариндер мог лишь смотреть, но не на меч, а на самого ягнёнка. Ему было всё равно на смертельную опасность в сантиметре от него – в этот момент он смотрел смерти в лицо. — Мерзкое существо с короной на голове. Этого ты добивался – хотел стать новым Богом, свергнув меня раз и навсегда? — Нариндер корчился от боли, но всё равно находил в себе силы насмехаться. Даже в такой ситуации, когда он находился на волоске от смерти и только и мог, что считать секунды до кончины, он продолжал демонстрировать доминирование над ягнёнком. — Давай же, закончи то, что начал. Убей меня. Ведь моя смерть всё равно не станет твоим утешением. Ты, как и я, заложник своих чувств. Руки Ламберта заметно дрожали, но он всё равно продолжал стоять уверенно. Нариндер знал, очень давно знал, что ягнёнок питает к нему чувства. Овечий род всегда был преданно верен Богам, которым служил, и агнец оставался таким же, хоть и пытался казаться сильнее. Нариндер крепко сжал живот одной рукой, пока вторая продолжала оставаться опорой. Кажется, Ламберт вызвал внутреннее кровотечение после удара. — Ты будешь вечно вспоминать эту битву и корить себя за то, что избавился от меня. Теперь ты станешь новым Богом, но что сможет юнец без наставника? Ничего. Готов взять на себя эту ответственность в одиночку? Он видел, что Ламберт мешкался. Того словно разрывало напополам от невозможности понять, чего именно он хотел. По первоначальному плану, Ламберт должен был успешно провести миссию, а после неё отдать корону Смерти и стать свободным. Они не обсуждали с Нариндером, что получит Сосуд в конце, вероятно, просто придя к единогласному решению посмотреть, куда приведёт их жизнь. Но, по иронии судьбы, жизнь разобщила их. Боги слишком эгоистичные создания, думающие о достижении собственных целей и стремящиеся к власти. Ламберт был слишком добр и отзывчив для того, чтобы стать новым Богом. Этот статус не для него. Нариндер был прав – Ламберт не сможет взять ответственность в одиночку. — Я никогда не хотел быть Богом, Нариндер. Я лишь хочу спасти Каллиопу и защищать её от таких, как ты. Ты сам дал мне эту силу, пока не стал точно такой же угрозой, какой были епископы. — Твои оправдания просто омерзительны. — прошипел Нариндер. — Какой ещё угрозой я, по-твоему, был для неё?! Мне было всё равно на неё, пока она не стала причиной, из-за которой ты предал меня. Для меня не было никакого смысла расправляться с ней, мне нужен был лишь ты, предатель. Это ты решил пойти против меня, ты ничего мне не объяснял и избегал меня. Я долго не мог понять, почему всё так произошло, но не имел возможности даже поговорить с тобой. Я заботился о тебе, пока ты не послал меня куда подальше. А теперь пожинай плоды своих трудов. Ламберт опустил меч. По щекам покатилась слёзы, но он продолжал стоять, борясь с противоречивыми чувствами внутри. Нариндера только забавило, как легко ему удаётся манипулировать чувствами ягнёнка. Он, может, и проиграл, но слова продолжали наносить урон. Этого было достаточно, чтобы оставить ощутимый след в его воспоминаниях, стать кошмаром до конца жизни, даже когда он больше не сможет сделать ему ничего. — Жалкое, хнычущее создание. Неужели ты настолько слаб, чтобы убить меня? — Я не хочу, чтобы ты умирал. Нариндер вздрогнул. Ламберт же сказал сегодня, что убьёт его, выходит... — Я не знаю, что могу сделать. Я пытаюсь придумать, но ни одна идея не утешает меня. Нариндер медленно поднялся и одарил его холодным взглядом. — Я не твоя паства, чтобы за меня всё решали. Моё мнение таково: ты возвращаешь мне корону и отправляешься прочь, чтобы я о тебе больше ничего не слышал и никогда тебя не видел. Ведь если ты попадёшься мне на глаза... — выдержав паузу, он понизил тон и внезапно добавил. — Я надеюсь, ты зарубишь себе на носу: я не позволю тебе указывать, что мне делать и как я должен жить. Только я здесь принимаю решения, и ты должен их беспрекословно исполнять. Тень Нариндера падала на Ламберта, пока он стоял и заметно возвышался над ним. Ламберт несильно задрал голову, решаясь взглянуть в алые глаза: — Нет. Ты больше ничего не решаешь. Не успел Нариндер ничего ответить, как Ламберт поднял руку и оторвал его с земли. Резкий рывок вниз затянул бывшего Бога в портал, а дальше был лишь ослепительный белый свет и едва слышимый голос. Ламберт стоял с абсолютно спокойным лицом, на котором не читалось ни радости, ни грусти. Он чудом остался жив и даже не рад? Так ли он хотел этого исхода? Он начинал потихоньку приходить в себя после битвы со Смертью. Раны постепенно заживали, на этот раз будто быстрее, чем когда-либо.