Minty Hannie

Двор между панельными пятиэтажками. Середина октября. Воздух холодный, колючий, пахнет сырыми листьями и выхлопными газами. Хан Джисон сидит на корточках у четвёртого подъезда, вжавшись спиной в облупленную стену. На нём тонкая куртка «Адидас» не по погоде - другую мать не купила, а отца просить бесполезно. Он чертит прутиком по асфальту. Просто чтобы занять руки. Чтобы не думать о том, что дома сейчас отец орёт на мать, а мать молчит, и если Хан вернётся слишком рано - достанется и ему. Рядом галдят пацаны. Человек пять, постарше, лет по четырнадцать-пятнадцать. Гоняют мяч, матерятся через слово, смеются. Ханни косится на них краем глаза и сразу отводит взгляд. Он знает своё место: мелкие, которые торчат во дворе без дела, обычно получают по шее просто за то, что под ногами путаются. Лучше сидеть тихо. Быть невидимым. — Эй, шкет. Хан вздрагивает. Поднимает голову. Перед ним стоит парень. Высокий - приходится задирать голову, чтобы увидеть лицо. И это лицо... Хан на секунду забывает, как дышать. Острые скулы, чёткая линия челюсти, глаза с ленивым, тяжёлым прищуром, как у кота, который смотрит на мышь, но пока не решил, играть или съесть. Чёрные волосы падают на лоб, он откидывает их коротким движением. Хан сглатывает. В горле пересохло. — Чего? — голос выходит хриплым и слишком грубым. Он специально делает его таким, чтобы не подумали, что можно просто так подойти. Парень чуть приподнимает бровь. В уголках губ тень усмешки. — Сидишь тут, как сыч. Местный? — А тебе какое дело? — Любопытно. — Ну и любопытствуй себе дальше. Хан отворачивается, снова утыкается в асфальт. Прутик в руке ходит ходуном, пальцы дрожат. Он злится на себя за эту дрожь. Парень не уходит. Просто стоит. Смотрит. Хан чувствует этот взгляд кожей. Тяжёлый, но... не опасный. Будто его изучают. Будто видят что-то, чего он сам не показывает. — Минхо, идёшь? — кричат из компании. — Ща, — бросает парень, не оборачиваясь. Хан снова поднимает глаза. Внутри всё сжалось в тугой узел. — Чё ты прилип? — выдавливает он. — Иди к своим. — Успею. — Минхо достаёт из кармана пачку жвачки, вытряхивает на ладонь две подушечки. Протягивает Хану. — На. Хан смотрит на жвачку. Потом на Минхо. Потом снова на жвачку. — Я не нищий. — А я не подаю. Просто делюсь. — С чего бы? — А с чего бы нет? Хан молчит. Не знает, что ответить. Он привык, что люди либо бьют, либо проходят мимо. Чтобы кто-то просто так, без причины, подошёл и протянул жвачку... — Бери, — Минхо чуть наклоняет голову. — А то я сейчас сам съем, а ты потом локти кусать будешь. — Не буду, — бурчит Хан, но рука сама тянется к жвачке. Пальцы на секунду касаются тёплой ладони Минхо. Хан отдёргивает руку, будто обжёгся. — Спасибо, — выдавливает он в асфальт. — Не за что. Минхо распрямляется, засовывает руки в карманы. Смотрит на Хана сверху вниз ещё пару секунд. — Минхо меня зовут, — говорит он наконец. — Если чё. — Если чё? — Ну... если надо будет. Времена сейчас тяжелые. Я в пятом подъезде живу. Третий этаж. — Указывает пальцем. Хан поднимает глаза. Встречается с этим кошачьим взглядом и внутри что-то щёлкает. — Хан, — говорит он тихо. — Джисон. Минхо кивает. Один раз. Коротко. — Ну, бывай, Хан Джисон. И уходит к своим пацанам. Те что-то галдят, хлопают его по плечу, но он даже не смотрит в их сторону, идёт своей ленивой походкой, засунув руки в карманы. Хан смотрит ему вслед. Жвачка во рту тает мятой. Необычно. Вкусно. Он трогает карман куртки. Пусто. Надо будет завтра купить жвачку. Ту самую, мятную. На всякий случай.

***

Проходит несколько дней. Хан покупает жвачку. Тратит на неё последние карманные деньги, хотя мог бы купить хлеб, чтобы заткнуться отцу, который вечно орёт, что он «только жрёт и ничего не делает». Но пачка лежит в кармане, греет бедро, и Хан сам не знает, зачем она ему. Минхо во дворе он видит почти каждый день. Тот то с пацанами, то один идёт куда-то. Иногда их взгляды встречаются. Минхо кивает. Коротко. Хан отворачивается. Так продолжается, пока однажды Хан не замечает Минхо там, где совсем не ожидает. Хан вываливается из дверей школы в толпе таких же уставших школьников. Рюкзак висит на одном плече, шнурок развязался, в голове каша после контрольной по математике, которую он, кажется, завалил. Дома опять будет скандал. Он вздыхает, пинает камешек и плетётся к выходу со школьного двора. Мысли уже где-то далеко — как бы незаметно проскользнуть в квартиру, чтобы не нарваться на отца раньше времени. — Хан. Голос знакомый. Спокойный. С ленцой. Хан поднимает голову и чуть не спотыкается. У калитки стоит Минхо. Прислонился к столбу, руки в карманах, взгляд лениво скользит по выходящим из школы. Форма на нём сидит как-то... по-другому. Не как на всех. Рукава чуть закатаны, верхняя пуговица расстёгнута, и выглядит он так, будто ему плевать на всё. Хан замирает. — Ты чего тут? — вылетает раньше, чем он успевает подумать. — Тебя жду. — Минхо пожимает плечами, будто это самое очевидное дело в мире. — Зачем? — Провожу. — Я сам дорогу знаю. — Знаешь — отлично. Значит, не заблудимся. Минхо отклеивается от столба и идёт вперёд, даже не оборачиваясь, уверенный, что Хан пойдёт следом. Ханни стоит. Смотрит ему в спину. Внутри всё бунтует: «Не смей, это странно, это подозрительно, он что-то хочет, так не бывает». Но ноги уже идут. Он догоняет Минхо и идёт рядом. На полшага позади, чтобы не слишком заметно. Молчит. И Минхо молчит тоже. Они проходят так полквартала. Тишина тягучая, но не напряжная. — Ты всегда такой молчаливый? — вдруг спрашивает Минхо, не глядя на него. — Я нормальный. — Ага. Нормальный, который молчит, как партизан. — А ты всегда такой... — Хан запинается, подбирая слово, — ...липкий? Минхо усмехается. Уголком губ. — Липкий? Интересное слово. — Ну, пристаёшь. — Я просто иду в ту же сторону. — Ты не знаешь, куда я иду. — Знаю. Ты в четвёртом подъезде живёшь, я видел. Хан резко останавливается. — Ты следишь за мной? Минхо тоже останавливается. Поворачивается. Смотрит своим тяжёлым кошачьим взглядом. — Не слежу. Просто запоминаю. — Зачем? — Мало ли. — Минхо пожимает плечами. — Ты не такой, как все. Ты мне интересен. Хан сглатывает. Интересен? Если интересен, значит надоест. Так всегда... В груди что-то делает «кувырок». Непривычно. Страшно. — Я нормальный, — бурчит он и идёт дальше, обгоняя Минхо. Тот легко догоняет, идёт рядом. Теперь уже совсем близко, плечо почти касается плеча. — Не такой, — спокойно говорит Минхо. — Ты тут один такой. — Какой? — Который огрызается, но не убегает. Хан замолкает. Потому что это правда. Он не убегает. Хотя должен бы. Они останавливаются у двери. Хан мнётся, не зная, что сказать. Минхо просто стоит рядом, сунув руки в карманы. — Ну, я пришёл. — Хан кивает на дверь. — Вижу. — Ты... проводил. — Угу. — Зачем? Минхо смотрит на него долго. Очень долго. Так, что у Хана начинают гореть уши. — Ты замёрз, — говорит Минхо наконец. И добавляет, глядя куда-то в сторону: — И худенький такой. Хан замирает. — Чего? — Худенький, — Минхо пожимает плечами, будто это самое очевидное наблюдение в мире. — Ешь вообще? — Ем. — выдыхает Хан. — Нормально ем. Минхо достаёт из кармана жвачку, вытряхивает две подушечки, протягивает Хану. — На. Хоть жвачку жуй. Калорий в ней нет, зато мятная. Хан смотрит на жвачку. Потом на Минхо. Медленно лезет в свой карман и достаёт точно такую же пачку, почти полную. — Я теперь всегда ношу, — говорит он тихо. — Ту самую, мятную. Минхо смотрит на его пачку. Потом на свою. В уголках губ снова усмешка. — Понял, — говорит он просто. Убирает свою жвачку обратно. — Ладно, — бурчит Джисон в асфальт. — До завтра? Минхо кивает. Разворачивается и идёт обратно, засунув руки в карманы. Хан смотрит ему вслед. Жвачка в кармане греет бедро.

***

На следующий день Хан сидит на лавочке, поджав ноги и спрятав руки в рукава слишком лёгкой куртки. Он знает, что пора бы уже идти домой. Темнеет, холодает, и если отец вернётся раньше него, будет скандал. Но ноги не несут. Потому что дома тишина. Не спокойная, а та, которая хуже криков. Та, в которой мать лежит на диване с мутным взглядом, а отец ещё не пришёл, но скоро придёт. И тогда начнётся. Рядом Феликс. Светлый, веснушчатый, с вечно растрёпанными волосами, что-то оживлённо рассказывает, размахивая руками. Хан слушает вполуха, но внутри благодарен. Феликс единственный, кто не лезет в душу. Просто болтает, просто рядом. — …и тогда я говорю: «У меня горло болит», а она: «А орать на перемене не болит?» — Феликс закатывает глаза. — Ну и влепила двойку. Справедливость вообще существует? — Нет, — коротко отвечает Хан. Он не шутит. Он правда так думает. Справедливости нет. Есть только удача. И у него её никогда не было. Феликс замолкает. Смотрит на него внимательно. Слишком внимательно. Хан отворачивается. Не любит, когда на него так смотрят. Будто хотят залезть внутрь. — Ты чего такой кислый? — осторожно спрашивает Феликс. — Нормальный. — Нормальный он, — Феликс вздыхает. — Джисон, у тебя на лице написано «все бесят». Что опять? — Ничего. Хан врёт. И Феликс, наверное, знает. Но, как всегда, не давит. За это Хан его и держится. Единственный человек, который не требует, не допрашивает, не лезет. Во двор влетает компания пацанов, человек пять, гонят мяч, матерятся через слово. Хан косится на них и хочет отвернуться, но взгляд цепляется за одного. Минхо. Высокий, с ленивой походкой и взглядом, который будто протыкает насквозь. Он не орёт, не машет руками, как остальные. Просто есть и от этого почему-то трудно дышать. Хан сам не замечает, как его взгляд прилипает к нему. — О, — тянет Феликс, проследив за его взглядом. — Этот. Который жвачку давал. — Ага. — И чё он? — Ничего. Просто есть. — «Просто есть», — Феликс хмыкает. — Ты про кого-то «просто есть» не говоришь. Ты обычно «козёл», «придурок» или «отвали». Джисон дёргает плечом. Феликс прав. Он правда так говорит. Потому что проще отшить всех сразу, чем потом разбираться, кто друг, а кто враг. Мама тоже когда-то была доброй. А теперь лежит на диване и смотрит в одну точку. — Он не козёл, — тихо говорит Хан. — А кто? — Не знаю. Просто... другой. Феликс смотрит на него долго. Потом переводит взгляд на Минхо, который как раз забивает гол пацаны орут, хлопают его по спине, а он даже не улыбается. Просто смотрит куда-то в сторону. В сторону Хана. — Нихуя, — выдыхает Феликс. — А он на тебя смотрит. — Нет. — Смотрит, Джисон. Я видел. Хан чувствует, как щёки заливает жаром. Он злится на себя за эту дурацкую реакцию. Чего краснеть? С чего вообще? — Заткнись, — бурчит он, но без обычной злости. — Ладно-ладно, — Феликс поднимает руки. — Только ты это... если чё, я рядом. Лады? Хан кивает. Феликс уходит, а Хан остаётся сидеть. Ему правда пора домой, но ноги не слушаются. Компания пацанов постепенно рассасывается, и через полчаса на лавочке остаётся только один Минхо. Он сидит, откинув голову назад, закрыв глаза. Хан смотрит на него и думает: «Чего он тут сидит? У него что, дома не лучше?». Сам не замечает, как встаёт и идёт к нему. — Ты чего один? Минхо открывает один глаз. Взгляд ленивый, но цепкий. — А ты? — Я просто мимо шёл. — Врёшь. — Не вру. — Врёшь, — повторяет Минхо спокойно. — Ты сидел полчаса, а потом встал и пошёл ко мне. Мимо так не ходят. Хан замирает. Его раскусили. Надо бы огрызнуться, уйти, послать подальше, как он всегда делает. Но вместо этого он стоит и молчит. Минхо садится ровно, смотрит на него. — Садись, — кивает на лавочку. Хан садится. На самом краешке. Молчат. — Ты всегда один? — спрашивает Минхо. — Нет. У меня друг есть. Феликс. — Блондин тот? — Ага. — Он смешной. — Он бесит, — поправляет Хан, но в голосе нет злости. — Бесит, но ты с ним дружишь. Значит, норм. Хан пожимает плечами. Ему странно. Обычно он не разговаривает с людьми. Обычно он огрызается и уходит. А тут сидит. И не хочется уходить. — А сколько тебе? — вдруг спрашивает Минхо. — Тринадцать. А тебе? — Пятнадцать. — Мелкий, — вырывается у Хана, и он даже не сразу понимает, что улыбнулся. Минхо приподнимает бровь. — Ты меня мелким называешь? — А что? Ты меня называл. — Я старше. — Всего на два года. — Всего, — соглашается Минхо. В уголках губ тень усмешки. — Огрызаешься. Смелый. — Не смелый. Просто... — Хан замолкает, подбирая слово. — Привык. — К чему? — Да ко всему. Хан смотрит в землю. Он не хочет объяснять. Не хочет рассказывать, что привык к крикам, к запаху перегара, к тому, что мать не слышит, когда к ней обращаешься. Что привык засыпать под звук телевизора и вздрагивать от каждого шороха за дверью. — К плохому не надо привыкать, — тихо говорит Минхо. Хан замирает. Внутри странно. Как будто кто-то тронул что-то очень личное. И не больно, а... тепло. Но страшно. Потому что если привыкнуть к этому теплу, потом будет больнее терять. — Откуда ты знаешь? — шепчет он. — Что? — Что у меня плохое? Минхо поворачивается к нему. Смотрит долго. Потом кивает на его руку — там, где из-под рукава выглядывает край синяка. Тот самый, который отец поставил вчера, потому что Хан вовремя не убрал со стола. — Вижу. Хан резко прячет руку в карман. Сердце колотится где-то в горле. — Сам упал. — Ага. — Правда. — Верю. — Но в голосе нет насмешки. Минхо просто принимает. Не лезет, не жалеет, не допрашивает. И это почему-то самое ценное. — Ладно, — Минхо встаёт. — Пойду я. Холодно. — Ага. Минхо делает шаг, потом останавливается. — Ты это... если чё. Я в пятом подъезде. Третий этаж. — Знаю. Ты говорил. — Ну и хорошо. Он уходит. А Хан сидит и смотрит ему вслед. И впервые за долгое время думает не о том, как пережить этот вечер, не о том, с каким настроением отец вернётся домой, не о том, будет ли мать сегодня в сознании. А о том, что завтра снова будет день. И Минхо, кажется, снова будет рядом. Хан встаёт и медленно идёт к своему подъезду. В кармане пачка мятной жвачки. Он трогает её пальцами и почему-то улыбается. Дома его встречает тишина. Мать на диване смотрит в стену. Отец ещё не пришёл, значит, есть время. Хан проходит в свою комнату, падает на кровать и снова лезет в карман. Пачка на месте. Он сжимает её в кулаке и закрывает глаза. Мятный вкус всё ещё чувствуется на губах.

***

Минхо не спалось. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и крутил в пальцах пачку жвачки. Ту самую, мятную, которую вчера не дал Хану, потому что у того оказалась своя. «Я теперь всегда ношу», — сказал тогда пацан. И Минхо почему-то поверил. Рядом на тумбочке тускло светились цифры электронных часов. 10:32. За стеной возились родители, что-то тихо обсуждали. Обычно Минхо засыпал под этот монотонный гул, но сегодня сон не шёл. Он прокручивал в голове их разговор. Как Хан сидел на корточках у стены, чертил прутиком и делал вид, что его не существует. Как дёрнулся, когда Минхо подошёл. Как огрызался, злобно, но без привычной дворовой уверенности, а так, будто отрабатывал программу: «тронешь - получишь по ебалу». А потом этот взгляд, когда Минхо протянул жвачку. Удивлённый. Недоверчивый. И в то же время... жадный. Не на жвачку,а на само внимание. Минхо таких раньше не встречал. Во дворе все были простые: кто главный, кто шестёрка, кто просто фон. А этот - отдельно стоящий. Как ёжик, который в любой момент готов свернуться в клубок, но иголки уже обломали, и теперь он просто замирает в надежде, что не заметят. Минхо перевернулся на бок. Пачка хрустнула в пальцах. Он вспомнил, как Хан вчера дёрнулся, когда Минхо сказал про синяк. Не от боли, а от того, что его увидели. По-настоящему увидели. «Сам упал», — буркнул тогда Хан, пряча руку в карман. И Минхо кивнул. Хотя оба знали, что так не падают. Утром Минхо проснулся с мыслью: «Надо выйти во двор». За завтраком он молча жевал бутерброд, пока мать что-то рассказывала про тётю из второго подъезда. Отец читал что-то в телефоне и кивал в такт. Обычное утро. Обычный выходной. Минхо надел ту же толстовку, что вчера — тёмно-серую, с потёртыми рукавами, сунул ноги в кеды и вышел. На лестнице пахло сыростью и кошками. Он спустился на первый этаж, толкнул тяжёлую дверь и сщурился от неожиданно яркого солнца. Октябрьское утро обманчиво - светит, но не греет. Во дворе было пусто. Только голуби копошились у мусорки да бабулька на скамейке читала газету. Минхо огляделся. Лавочка у четвёртого подъезда пустовала. Он прошёл к турникам, сел на холодную перекладину, достал наушники. Музыку включать не стал, просто надел, чтобы не приставали. Время тянулось медленно, как жвачка, которую он жевал вчера. Минут через двадцать из третьего подъезда вышел Феликс - тот самый блондин, друг Хана. Огляделся, заметил Минхо, пару секунд сверлил взглядом, а потом демонстративно отвернулся и уселся на лавочку один. Минхо хмыкнул. Хана всё не было. Минхо уже начал думать, что зря припёрся с утра пораньше, как вдруг дверь четвёртого подъезда снова хлопнула. Хан вышел, щурясь на солнце, как кот, которого разбудили. Волосы торчали в разные стороны, куртка накинута кое-как, шнурки развязаны. Он зевнул, потёр глаза и замер, заметив Минхо на турниках. Пару секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Хан дёрнул плечом и направился к Феликсу. Сел рядом. Феликс что-то затараторил, размахивая руками, но Хан его не слушал - косился в сторону турников. Минхо усмехнулся и вытащил наушники. Он не спеша слез с перекладины, засунул руки в карманы и, чуть покачиваясь, двинулся к их лавочке. Феликс замолк на полуслове и уставился на него с подозрением. Хан, наоборот, уткнулся в асфальт, делая вид, что рассматривает трещины. — Привет, — Минхо остановился напротив. — Привет, — буркнул Хан в землю. Феликс переводил взгляд с одного на другого, как на теннисном матче. — Я пойду, — сказал он вдруг и встал. — Мне там... мать зовёт. Хан дёрнулся, бросил на друга быстрый взгляд - растерянный, почти испуганный. — Феликс... — Чего? — Феликс уже пятился к подъезду. — Я правда занят. Потом увидимся. И исчез за дверью. Хан остался один. Сидел, сжавшись, и смотрел в одну точку. Минхо сел рядом. — Друг у тебя заботливый, — сказал он. — Нормальный. — Ага. Свалил, только я подошёл. — Он не свалил. Он правда занят. — Верю, — спокойно сказал Минхо. Хан покосился на него. Взгляд всё ещё настороженный, но уже не волчонком, так, побитым щенком, который не понимает, зачем к нему тянутся. — А ты чего припёрся? — спросил Хан. — Рано так. — Не спалось. — Че, на работу проспал? Минхо усмехнулся. — Я в школу ещё хожу, умник. Какая работа. — Ну, мало ли. Ты старый. — Я на два года старше, — Минхо толкнул его плечом. Легонько. Хан дёрнулся, но не отодвинулся. И даже, кажется, чуть заметно расслабился. — Жвачка есть? — вдруг спросил он. — У тебя своя. — Кончилась. Минхо достал пачку, вытряхнул две подушечки. Протянул. Хан взял. Сунул в рот. Помолчал. — Правда кончилась, — сказал он тихо. — Ночью всю сжевал. Не спалось чего-то. — Почему? Хан пожал плечами. Смотрел в сторону. — Просто. Минхо не стал допытываться. Сидел рядом, жевал свою жвачку, смотрел, как голуби дерутся у мусорки. — Знаешь, — сказал он наконец, — я когда не сплю, тоже думаю о всяком. А потом выхожу во двор. И легче становится. — Почему? — Не знаю. Воздух, наверное. Хан фыркнул. — Воздух, — повторил он. — Одинаковый воздух везде. — Ну, значит, не в воздухе дело. — А в чём? Минхо повернулся к нему. Посмотрел в глаза. Долго, как тогда, в первый раз. — Может, в том, что во дворе иногда люди попадаются. Нормальные. Хан замер. Жевательная мышца на скуле перестала двигаться. Он смотрел на Минхо и, кажется, даже не дышал. — Ты это... — начал он и запнулся. — Что? — Ничего. — Хан отвернулся, но Минхо заметил, как дрогнули уголки его губ. Чуть-чуть. Почти незаметно. — Идиот ты, Минхо. Они сидели на лавочке и молчали. Солнце поднималось выше, но всё ещё не грело. Где-то залаяла собака, завелась машина, бабулька на той лавочке шуршала газетой. Хан жевал жвачку и смотрел перед собой. Медленно, по миллиметру, его плечо чуть сместилось в сторону Минхо. Самую малость. Почти незаметно. Минхо сделал вид, что не заметил. — Слушай, — Минхо повернул голову, косясь на Хана. — А ты вообще раньше где был? Я тебя во дворе не видел. Хан дёрнул плечом - тем самым, которым только что придвинулся. — Тут был. — Не, я серьёзно. Я с пацанами с пятого класса тут тусуюсь. Всех местных знаю. А ты как будто... из ниоткуда взялся. — Из четвёртого подъезда я взялся, — буркнул Хан. — Мы переехали года два назад. — И всё это время ты сидел дома? — Ага. — Почему? Хан замолчал. Жвачка во рту перестала хрустеть. Минхо ждал. — Не знаю, — наконец выдавил Хан. — Просто... не выходил. — Не выходил два года? — Ну выходил. В школу. В магазин иногда. А во дворе... — Он запнулся, подбирая слова. — Во дворе всегда эти. — Кивнул в сторону турников, где обычно собирались пацаны. — А я мелкий. И один. Нахуй надо? Минхо кивнул. Он понимал эту логику: не лезь, если слабее. Сам так жил, пока не подрос и не занял своё место. — А Феликс? — Феликс со мной в классе учится. Он сам прилепился. Я его не звал. — И ты его не отшил? — Пытался, — Хан улыбнулся — впервые за всё утро. — Он липучка. Его отшивать бесполезно. Минхо хмыкнул. Представил себе этого блондина, который вчера смотрел на него волком, а сегодня свалил, оставив друга одного. Липучка, значит. Заботливая липучка. — А я, значит, сразу полез? — спросил Минхо. — Не пытался отшить? Хан покосился на него. Долгий взгляд. Изучающий, как в тот первый раз. — Ты другой, — сказал он тихо. — Чем? — Не знаю. — Хан снова уставился в асфальт. — Не прикалываешься. Не лезешь в душу. И... — Он замялся. — Ты первый, кто просто подошёл. — Совсем первый? — Совсем. Минхо переваривал это. Два года во дворе и ни одного человека, который просто подошёл бы. Только Феликс, который «сам прилепился» в школе. Остальные либо мимо, либо мимо с кулаками. — Жесть, — сказал он вслух. — Чего? — Жесть, говорю. Два года одному - это жесть. Хан пожал плечами. Мол, бывает. Но Минхо заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие край лавочки. — Слушай, — Минхо чуть наклонился, заглядывая Хану в лицо. — А ты чего сегодня вышел? Если два года не выходил? Хан молчал долго. Так долго, что Минхо уже решил, что не ответит. — Ты вчера сказал, — наконец выдавил Хан. — Что если чё я в пятом подъезде. — И? — И я подумал... — Он сглотнул. — Ну, мало ли. Вдруг ты сегодня тоже выйдешь. Минхо смотрел на него. На этого мелкого, нахохленного, с торчащими в разные стороны волосами и развязанными шнурками, который признался в этом так, будто признался в чём-то постыдном. И внутри что-то ёкнуло. — Я вышел, — сказал Минхо просто. — Вижу, — буркнул Хан в асфальт. — И завтра выйду. Хан замер. — Чего? — Завтра, говорю, тоже выйду. Если хочешь. Хан поднял глаза. В них было то самое выражение — недоверчивое, удивлённое, жадное. Как тогда, при первой жвачке. — Зачем? — спросил он хрипло. — А с чего бы нет? — Минхо улыбнулся уголком губ. — Ты мне интересен. Тут один такой. — Какой? — Который два года просидел, а потом вышел. Потому что я сказал, что если чё — я в пятом подъезде. Хан открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты издеваешься? — Неа. — Но это же... — Он запутался в словах, махнул рукой. — Это глупо. — Почему? — Потому что я тебя не знаю. Ты меня не знаешь. А я вышел. Из-за какого-то левого чела, который жвачку дал. Это ненормально. Минхо кивнул. — Ага. Ненормально. — И ты ещё соглашаешься? — А что мне, спорить? Ты сам сказал. Хан смотрел на него в растерянности. Похоже, он совсем не понимал, как реагировать, когда с ним соглашаются. Минхо встал, потянулся. Он сделал шаг, потом остановился. — Скучно сидеть, пошли куда-нибудь. Хан поднял голову. Растерянно моргнул. — Куда? — Ну, не знаю. — Минхо задумался на секунду. — Тут за гаражами место есть. Заброшка одна. Бывший дом культуры, который так и не достроили. Там стены разрисованные, крыша провалилась, но лазить можно. — Зачем? — Просто. Я там с пацанами тусуюсь иногда. Никто не гоняет. Хан смотрел на него с сомнением. Внутри боролись любопытство и привычка говорить «нет» на всё подряд. — Там опасно? — Не особо. Лестницы только некоторые шатаются. Но ты не ссы, я подстрахую. — Я не ссу, — автоматически огрызнулся Хан. — Ну и отлично. Пошли. Минхо не ждал согласия, просто развернулся и пошёл в сторону гаражей. Джи посидел пару секунд, глядя ему в спину, потом вскочил и догнал. — А если менты увидят? — Увидят - убежим. — Минхо пожал плечами. — Я быстрый. — Ну да, — буркнул Хан, но в голосе проскользнуло что-то похожее на уважение. Они прошли мимо гаражей, где грелись на солнце местные коты, перелезли через покосившийся забор и оказались на пустыре. Впереди темнел недостроенный ДК, серая коробка с пустыми глазницами окон. — Красиво, — сказал Хан, и это прозвучало почти искренне. — Ага. — Минхо пролез в дыру в заборе, обернулся, подал руку Хану. Тот на секунду замялся, но взялся. Ладонь у Минхо была тёплая и сухая. — Осторожно, тут арматура торчит. Внутри пахло сыростью, краской и костром. Стены и правда были разрисованы граффити, странные надписи, чьи-то имена. На полу валялись пустые бутылки, окурки, обгоревшие ветки. — Тут ночует кто-то? — спросил Хан, оглядываясь. — Бывает. Бомжи иногда. Но они не злые. Мы с ними даже здороваемся. Минхо подошёл к стене, провёл пальцем по свежему рисунку - чей-то кривой портрет маркером. — Это Хёнджин рисовал. Вчера. — Кто? — Хёнджин. Друг мой. Ну, не друг прям... пацан с компашки. Хан подошёл ближе, разглядывая рисунок. Портрет был странный, вроде кривой, но в нём чувствовалось что-то живое. — Он рисует хорошо, — сказал Хан. — Ага. Он вообще талантливый. Только дурной. — Почему? Минхо усмехнулся, сел на подоконник, достал жвачку, кинул одну подушечку Хану. Тот поймал неожиданно ловко. — Хёнджин это тот чувак, с которым мы от ментов убегали в прошлом году. — Минхо закинул ногу на ногу. — Он тогда предложил на стройку залезть, на башенный кран. Ночью. Ну, мы полезли. А там сигнализация, блин, сработала. Охрана приехала, менты потом. Мы с ним по стройке носились как угорелые. Хан слушал, раскрыв рот. Он даже забыл про жвачку. — И чё? Поймали? — Неа, — Минхо довольно улыбнулся. — Я через забор перемахнул, а он в трансформаторной будке спрятался. Сидел там два часа, пока всё не стихло. Говорит, пауков насмотрелся, так до сих пор в кошмарах снятся. Хан фыркнул. Потом засмеялся негромко, но по-настоящему. Минхо посмотрел на него с интересом. — Ты смеёшься, оказывается? — А чё, нельзя? — Можно. Просто не слышал ещё. Хан смутился, уставился в пол. — И часто вы так? — спросил он, чтобы сменить тему. — Ну, бывает. Хёнджин вечно в какие-то истории влипает. То на крышу полезет фоткать, то в подвал заброшенный, где, говорят, призраки. Я за ним как нянька хожу. — А зачем ходишь, если он дурной? Минхо задумался. Подкинул жвачку во рту. — Не знаю. С ним не скучно. И он... настоящий. Не прикидывается. Понимаешь? Хан кивнул. Может, не до конца понимал, но чувствовал, что Минхо говорит про что-то важное. — А вы давно дружите? — Года два. Он в соседнем районе живёт, мы в школе познакомились. Он тогда новенький был, его гнобить пытались, а он послал всех и ушёл. Мне зашло. — Смелый, — тихо сказал Хан. — Не то чтобы смелый, — Минхо покачал головой. — Просто ему плевать, что о нём думают. Он такой, какой есть. И если кому не нравится это их проблемы. Хан смотрел в стену, но думал о своём. О том, как сам живёт — вечно оглядываясь, вечно боясь, что о нём подумают, что сделают, что скажут. А тут какой-то Хёнджин, которого он даже не знает, живёт и ему плевать. — Я так не могу, — вырвалось у него. — Чего? — Плевать. Не могу. Минхо посмотрел на него внимательно. — Научишься. — Откуда знаешь? — Знаю. — Минхо спрыгнул с подоконника. — Ты ж не ссышь со мной в заброшку идти. Хотя мог бы дома сидеть. Уже прогресс. Хан хмыкнул, но внутри что-то согласно кивнуло. — Покажешь, где тот кран? — спросил он несмело. — Сейчас? — Ну... не сейчас. Потом. Когда-нибудь? Минхо улыбнулся открыто, не лениво, не насмешливо. — Договорились. Когда-нибудь обязательно. Они постояли ещё немного, глядя на граффити Хёнджина. Хан думал о том, что этот день, наверное, самый странный в его жизни. И самый хороший. — Пойдём обратно, — сказал Минхо. Они выбрались из заброшки, перелезли через забор. По пути назад Минхо показывал, где они с Хёнджином однажды видели енота, где живёт злая бабка, которая поливает из шланга, если подойти к её забору, и где можно перелезть на крышу гаража и смотреть на закат. — А есть ещё места? — спросил Хан, когда они отошли от забора. Голос звучал уже смелее, чем утром. — Много, — Минхо сунул руки в карманы, чуть наклонил голову, раздумывая. — Смотря что хочешь увидеть. — Ну... — Хан пожал плечами. — Всё. Минхо усмехнулся. — Тогда пошли. До вечера успеем половину. Они пошли вдоль гаражей, потом свернули в какой-то проулок, которого Хан раньше не замечал, хотя жил тут два года. Минхо двигался уверенно, как хозяин этих мест, и Хан просто шёл за ним, чувствуя себя то ли туристом, то ли исследователем. — Вот здесь, — Минхо остановился у старого деревянного забора, — если подождать минут десять, приходит рыжий кот. Мы его зовём Бексом. Он даёт себя гладить, но только если никого нет. — А кто мы? — Ну, я и Хёнджин. Иногда Чанбин ещё, но он кошек не любит. — Чанбин — это кто? — Тоже пацан из нашей компании. Он рэп читает, у него биты свои. Иногда подвал снимаем, записываемся. Хан посмотрел на Минхо с новым интересом. — Вы музыку пишете? — Ну, пытаемся. Хёнджин говорит, у нас таланта нет, но нам весело. — А послушать можно? Минхо глянул на него. — Ты правда хочешь? — Ну да. Я никогда... не слышал, чтоб кто-то свой рэп писал. — Договорились. Как-нибудь в подвал заскочим. Если Чанбин не будет против. Кот так и не пришёл, и они двинулись дальше. Минхо показывал Хану дворы, которые тот обходил стороной, рассказывал, кто тут живёт, кого стоит бояться, а с кем можно просто поздороваться. Хан впитывал — как губка, как человек, который только что открыл глаза после долгого сна. — А это школа, где Хёнджин учится, — Минхо кивнул на трёхэтажное серое здание. — Тут у них столовая нормальная, мы иногда сюда заходим, если он еду не доедает. — А разве можно? — Ну, он говорит, что доедает. Охрана знает, не гоняет. Они прошли ещё немного, и Минхо вдруг остановился, достал из кармана мятую пачку сигарет. — Ты куришь? — вырвалось у Хана раньше, чем он успел подумать. Минхо поднял бровь, чиркнул зажигалкой, прикурил. — А что, не похож? — Не знаю. — Хан смотрел на него во все глаза. — Ты просто... не пахнешь. Минхо усмехнулся, выпустил дым в сторону. — Я жвачку жую после каждой. Мать не знает, что я курю. И ты, если что, не говори. — Я не скажу, — быстро ответил Хан. И помолчал. — А зачем куришь, если потом жвачкой заедаешь? — Нравится. — Минхо пожал плечами. — Успокаивает. — А чего тебя успокаивать? Минхо посмотрел на него долгим взглядом. Затянулся. Выдохнул. — Всех есть чего успокаивать, Джисон. Просто не все показывают. Хан кивнул. Почему-то эта фраза легла внутрь правильно. Он тоже не показывал. Ничего. — Дай попробовать? — спросил вдруг. Минхо прищурился. — Не дам. — Почему? — Мелкий ещё. — На два года всего! — Вот когда тебе будет пятнадцать — тогда и поговорим. Хан хмыкнул, но спорить не стал. Они пошли дальше, Минхо курил на ходу, и Хан краем глаза наблюдал, как он это делает — спокойно, привычно, будто всю жизнь курил. Красиво как-то. По-взрослому. — А Хёнджин курит? — спросил Хан. — Иногда. Он больше за компанию. Сам не тянется. — А Чанбин? — Чанбин не курит. Он за голос переживает. Говорит, рэперам нельзя. — А тебе можно? Минхо хмыкнул. — Я не рэпер. Я просто так. День тянулся медленно и вкусно, как та самая жвачка. Они залезли на крышу гаража — Минхо показал, где перекладина отогнута, — и сидели там, глядя на закат. Солнце садилось за панельные пятиэтажки, окрашивая их в розовый. Минхо достал ещё одну сигарету, прикурил, задумчиво глядя вдаль. — Красиво, — сказал Хан. — Ага. Я сюда часто прихожу, когда думать надо. — О чём? Минхо пожал плечами. — Да обо всём. О жизни. О том, что будет дальше. О школе. О родителях. Хан покосился на него. — У тебя с родителями норм? — Норм, — кивнул Минхо. — Они меня не трогают, я их не трогаю. Мать иногда лезет с советами, но я пропускаю мимо ушей. — Повезло. Минхо посмотрел на Хана. Тот сидел, обхватив колени руками, и смотрел вперёд. В его профиле было что-то болезненно-тонкое, хрупкое. — А у тебя? — спросил Минхо тихо. Хан долго молчал. Так долго, что Минхо уже пожалел, что спросил. — Не повезло, — наконец сказал Хан. И всё. Минхо кивнул. Не стал лезть дальше. Просто сидел рядом, курил и смотрел, как солнце прячется за дома. Когда стемнело совсем, они слезли с крыши и побрели обратно. Воздух стал холодным, колючим, Хан зябко кутался в свою тонкую куртку. — Замёрз? — спросил Минхо. — Нормально. Они прибавили шагу и через пару минут уже стояли у четвёртого подъезда. — Спасибо за день. — Хан сказал это в асфальт, быстро. — Да не за что, чё ты. Повисла пауза. Хан переминался с ноги на ногу, не зная, как уходить. Как вообще уходят после такого дня? — Завтра выйдешь? — спросил он наконец. — Выйду. — Я тоже выйду. — Ну и хорошо. Иди давай. Хан развернулся и нырнул в подъезд. На лестнице пахло сыростью и кошками. Он поднялся на свой этаж, вошёл в квартиру тихо, стараясь не шуметь. Повезло: отец, кажется, уже спал. Из комнаты доносился храп. Матери видно не было, наверное, тоже легла. Хан прошмыгнул в свою комнату, закрыл дверь, сел на кровать. В кармане пустая пачка из-под жвачки. Он вытащил её, повертел в пальцах. Весь день прокручивался в голове, как кино. Заброшка. Граффити Хёнджина. Рассказы про ментов и башенный кран. Крыша гаража и закат. И Минхо, который курит и говорит, что это успокаивает. Хан поднёс пальцы к носу. Пахло табаком. Он сам надышался, пока сидел рядом. Странный запах. Горький. Завтра он снова выйдет во двор.