Minty Hannie

Пролетело два года. Хан сидел на подоконнике в коридоре и вертел белый браслетик с рисунком чёрного кота в пальцах. Вчера ему исполнилось 15. Минхо и сунул ему этот браслет, сказал носить. Браслет почему-то пах мятой. Второй урок уже начался, но он сказал училке, что ему плохо, и она махнула рукой "иди", мол, только не шатайся. Он не шатался, он просто сидел и смотрел, как снег падает на школьный двор. Дома было холодно. Не из-за батареи, нет, с ними как раз всё было нормально. Холодно по-другому: мать третьи сутки лежала на диване лицом к стене. Она не пила, не плакала, не кричала. Она просто... отсутствовала. Хан подходил, спрашивал, хочет ли есть. Она молчала. И он оставлял на тумбочке хлеб и воду, но утром хлеб был не тронут. — Ты чё тут сидишь? Феликс. Конечно. Кто ещё. Хан дёрнул плечом. Феликс плюхнулся рядом на подоконник. В руках у него была булка, надкусанная, ещё тёплая. — Жрать хочешь. — Не голодный. — Врёшь, — Феликс отломил половину и сунул Хану прямо в руки. — У тебя живот урчит, я слышал. Хан замер. Пальцы сжались на булке. Стыдно было до красноты в ушах. Что он, нищий что ли чтоб его кормили, как бездомного котёнка? — Я сам могу купить, — буркнул он. — Купишь завтра, а сегодня жри давай. Феликс отвернулся и уставился в окно, делая вид, что ему вообще плевать, съест Хан эту булку или выбросит. Хан смотрел на него. На этого дурацкого блондина с веснушками, который вечно лезет, вечно кормит, вечно рядом. Зачем? Что он с этого имеет? — Феликс, — тихо сказал Хан. — М? — Зачем ты со мной возишься? Феликс повернул голову, смотрел внимательно. Потом улыбнулся своей дурацкой тёплой улыбкой. — А с чего бы нет? — Ну... — Хан запутался. — Я странный, молчу вечно. Огрызаюсь. У меня мать... Он осёкся. Не надо было про мать, не надо... Феликс молчал пару секунд. Потом сказал просто: — Ты мой друг. С каких пор друзей выбирают по тому, какие у них родители? Хан открыл рот. Закрыл. В груди что-то щёлкнуло. — Да не умею я, — вырвалось у него. — Дружить. Я не знаю, как это. Вы все... вы столько всего делаете, а я... я даже сказать не могу ничего. Я боюсь, что вы однажды поймёте, что я... ну, что со мной что-то не так и вышвырнете. Феликс слушал. Серьёзно, без своей обычной дурашливости. — Джис, — сказал он. — Ты два года уже с нами. Если б мы хотели тебя вышвырнуть, вышвырнули бы ещё в первый месяц, когда ты молчал как рыба и дёргался от каждого звука. — И почему не вышвырнули? Феликс вздохнул, будто объяснял очевидное. — Потому что ты свой, придурок. Мы своих не вышвыриваем. Хан смотрел на булку в своих руках, тёплая ещё. Он откусил. Жевал и смотрел в окно, чтобы Феликс не видел его глаз. — Спасибо, — сказал он в снег за окном. — Не за что, — Феликс пихнул его плечом. — Доедай давай. И слушай... а пойдём свалим? Хан поперхнулся. — Чего? — Гулять. Последний урок география, меня что проц спросят, а я не готов! Пошли? Хан уставился на него. — Ты с ума сошёл? Меня дома уб... Он замолк. Дома? Что там дома? Мать лежит лицом к стене. Ей всё равно, придёт он или нет. — Дома никого, — сказал он тихо. — Мать... не в себе. Феликс кивнул. Без лишних вопросов. — Тогда тем более пошли. Чего тут в школе киснуть? Хан смотрел на него. Первый раз в жизни он мог сделать что-то не потому, что надо, не потому что заставляют, не потому что страшно. А просто... потому что захотел. — А если спросят, где я был? — спросил он на всякий случай. — Скажешь, ко мне пошёл. Я прикрою. — А если спросят, что делали? — Скажешь, уроки делали. Или в телефоне тупили, — Феликс улыбнулся. — Я же твой друг официальный. — Официальный? — Хан фыркнул. — Ну да. С печатью. Блять, ты не жравши который день, дружить не умеешь, а всё выделываешься. Хан засмеялся. Коротко, хрипло, но по-настоящему. — Пошли, — сказал он. — Только если спалимся ты первый подставься. — Договорились. Звонок прозвенел, но они не пошли в класс. Чёрный ход, сугробы, дырка в заборе, Феликс знал дорогу. Джисон пролезал следом и думал о том, что сегодня случилось то, чего не случалось никогда. Он прогулял. Первый раз в жизни. Не потому что заставили, не потому что было невмоготу, а потому что захотел. Потому что там, впереди, был двор и компания. — Чего встал? — Феликс обернулся. — Иду.

***

Они свернули во двор, и Хан сразу увидел их. Компания сидела на лавочке у пятого подъезда Минхо. Хан бывал здесь тысячу раз, но каждый раз, когда подходил, внутри что-то ёкало. Привычка? Два года назад он боялся даже смотреть в сторону этих пацанов. Теперь они были свои, но страх, что однажды это кончится, никуда не делся. — О, явились! — заорал Хёнджин ещё за сто метров. Он вскочил с лавочки и замахал руками, будто они не виделись год, а не со вчерашнего дня. На нём была какая-то дурацкая шапка с помпоном, которая совсем не шла к его лицу, но Хёнджину, кажется, было абсолютно похуй. — Прогуляли? — подлетел он, хлопнул Феликса по плечу, Хана толкнул в бок. — География? Я её ненавижу, у меня по ней два. — Удивил, — буркнул Чанбин, даже не поднимая головы. Он сидел на лавочке, уткнувшись в блокнот, и что-то строчил. Чанбин вечно что-то писал и вечно молчал. Хан сначала думал, что Чанбин его не переваривает. Потом понял: Чанбин просто такой. Ему не обязательно говорить, чтобы быть рядом. А Минхо... Минхо сидел на спинке лавочки, нога на сиденье, вторая болтается в воздухе. Жевал жвачку и смотрел куда-то в сторону. Но когда Хан подошёл, перевёл взгляд на него. Спокойно. Лениво. Как всегда. — Пришли наконец, — сказал он. Не спросил, а констатировал. — Замёрз? — спросил Минхо. — Нормально. — Врёшь. Вон нос красный. Хан потрогал нос. Действительно холодный. Он и не заметил, как замёрз, пока шли. Минхо ничего не сказал больше. Просто чуть подвинулся на спинке лавочки, освобождая место рядом с собой. Сидеть там было неудобно, холодно и глупо, но пацаны иногда так сидели, по-дурацки «круто». Хан замялся на секунду, но забрался рядом. Плечо Минхо оказалось совсем близко. Не вплотную, но Хан чувствовал исходящее от него тепло. И запах: табак, мята, мороз. Он замер, боялся дышать. А Минхо просто сидел и жевал жвачку, будто ничего не происходит. — Ну чё, на заброшку может? — Хёнджин уже прыгал на месте. — Там снега намело, можно с крыши прыгать! — С крыши? — Феликс округлил глаза. — Ты больной? — Нормальный. Чанбин, скажи! Чанбин поднял голову от блокнота, посмотрел на Хёнджина с выражением «я тебя убью когда-нибудь». — С крыши прыгать идиотская идея. — Почему? — Потому что ты сломаешь ногу, и мне придётся тащить тебя в больницу. А у меня тексты не дописаны. — У тебя вечно тексты не дописаны! — Вот именно. Хёнджин цокнул языком и закатил глаза, но спорить не стал. Вместо этого переключился на Хана. — Хан, а ты чего молчишь? Замёрз, что ли? Хан дёрнул плечом. — Не. Хёнджин вдруг подошёл и бесцеремонно потрогал его куртку — Тонкая совсем. Как ты в этом вообще ходишь? Минхо лениво повернул голову, глянул на куртку. Хан знал. Куртка старая, не по погоде. Другой нет и что с того? — Ладно, — махнул рукой Хёнджин — Пошли гулять уже, хватит мёрзнуть. Он подхватил Феликса под руку и потащил в сторону арок. Чанбин вздохнул, убрал блокнот и пошёл следом. Минхо спрыгнул со спинки лавочки. Хан за ним, немного неуклюже, но никто не заметил. Они пошли чуть позади всех. Хан смотрел, как Хёнджин размахивает руками и что-то втирает Феликсу, как Чанбин идёт спокойно, чуть в стороне, как снег падает на их плечи. — Чего так смотришь? — спросил Минхо. — Просто, — Хан отвернулся. — Думаю. — О чём? Хан молчал. Как объяснить? Что он думает о том, как два года назад боялся даже подойти к этому подъезду, а теперь идёт рядом. Что эти люди, хоть и странные, громкие, иногда бесячие, вдруг стали его. Что он до сих пор не верит, что это не сон. — Странно всё это, — сказал он тихо. — Что именно? — Ну... вы. Я. Что я тут иду с вами. Что вы меня ещё не выгнали. Минхо остановился, посмотрел на него хмуро. Потом снова уставился вперёд. — И не выгоним никогда, — сказал он просто. — Откуда знаешь? — Знаю. — Но... — Хан, — Минхо развернулся к нему. — Ты два года с нами, если бы мы хотели тебя выгнать, уже давно бы выгнали. Хан смотрел на него. Снег падал на ресницы Минхо, и тот ждал. — Ладно, — выдохнул Хан, Минхо кивнул и пошёл дальше. Хан догнал его. Они шли рядом. Плечи почти касались. Хан чувствовал тепло. И внутри опять щемило. Они шли гуськом по узкой тропинке, протоптанной в снегу между сугробами. Хёнджин нёсся впереди, проваливаясь по колено и сопровождая каждый шаг отборным матом. Феликс бежал следом, пытаясь залепить ему снежком между лопаток, но всё равно попадал в Чанбина. Тот молча отряхивался и продолжал движение с видом человека, который уже смирился со своей участью быть единственным взрослым в этой компании. Хан плёлся в хвосте. Привычка. Всю жизнь он держался чуть позади, чуть в стороне, чтобы не мешаться, чтобы не заметили, чтобы вообще не спросили ничего лишнего. Тенью проще. Тень не привлекает внимания. Но сегодня тенью быть не получалось. Минхо тоже шёл в хвосте. Как будто подсознательно тянулся к Джисону. Хан не знал, специально или просто совпало, но теперь они шагали рядом. Хан, то и дело оскальзываясь на льду, и Минхо, ступающий легко и уверенно, как будто снег под его ногами превращался в асфальт. Снег падал крупными хлопьями. Где-то впереди Хёнджин орал про то, что нашёл идеальное место для прыжков. Феликс ржал. Чанбин что-то бурчал про идиотов. А здесь, в хвосте, было тихо. Хан смотрел под ноги и молчал. Минхо молчал тоже. Это было нормально, они всегда могли вот так, молча. С Феликсом надо было говорить, иначе он начинал волноваться. С Хёнджином вообще невозможно было заткнуться. А с Минхо можно было просто идти, и это не вызывало желания провалиться сквозь землю. Но сегодня тишина почему-то давила. Хан покосился на Минхо. Тот жевал жвачку, глядя прямо перед собой. Профиль чёткий, острый, ресницы мокрые от снега. Красивый. Хан отвёл взгляд, потому что смотреть было почему-то стыдно. — Вчера как прошло? — вдруг спросил Минхо. Хан дёрнулся. — Что? — День рождения вчера как отметил? Хан замер на секунду: День рождения. Пятнадцать лет. Он сам чуть не забыл. — Нормально, — буркнул он. Что он мог рассказать? Как пришёл домой, а мать даже не подняла головы? Как отец, если и вспомнил, то только чтобы наорать? Как он просидел в своей комнате один, грыз сухари и смотрел в стену? Ничего особенного. Обычный вечер. — Я даже подарок не успел вручить нормально, — сказал Минхо. — Ты свалил быстро. — Ну... — Надел? Хан моргнул, потом полез в рукав. Браслет был на запястье. Белый, плетёный, с маленькой чёрной фигуркой - кот, сидящий боком, с загнутым хвостом. Хан нащупал его пальцами и почему-то смутился. — Нравится? Хан кивнул слишком быстро. — Нормальный. — Опять "нормальный". — Ну... — Хан запнулся. Минхо усмехнулся: — Ты сам говорил, что я на кота похож. — Ты говорил, что коты греют. — Ага, — Минхо глянул на него, и в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Носи. К нему привыкнуть надо. — К браслету? — Хан нахмурился вопросительно. — Ко мне. Хан споткнулся. Буквально: нога поехала на льду, он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Минхо перехватил его за локоть рывком. Крепко. Держал пару секунд, пока Хан не выровнялся. — Ну осторожнее ж ты, — сказал он. — Да нормально я. — Как обычно. Хан хотел огрызнуться, но передумал. Рука Минхо всё ещё лежала на его локте. Тепло даже сквозь куртку. — Отпусти, — тихо сказал Хан. Минхо отпустил, сунул руку в карман и пошёл дальше. Хан шёл следом и трогал браслет под рукавом. Кот. Чёрный, на белом. Как напоминание. "К нему привыкнуть надо. Ко мне". Что это вообще значит? Он поднял глаза. Минхо шёл чуть впереди, широко, спокойно, будто ничего не случилось. Снег оседал на его плечах. — Слушай, — вырвалось у Хана. Минхо обернулся. — Чего? — Это.. Спасибо. За браслет. Он... классный. Минхо кивнул один раз коротко. — Носи с радостью. — Ношу. Он отвернулся и пошёл дальше, но Джисон заметил краем глаза, мельком, как дёрнулся уголок его губ. Чуть-чуть. Почти незаметно. Улыбка. Хан уставился в снег, чтобы никто не видел его лица. Он догнал Минхо. Они пошли рядом, плечо к плечу. Впереди Хёнджин уже залез на какой-то сугроб и орал, что сейчас полетит. Феликс снимал на телефон. Чанбин закатывал глаза. — Придурки, — сказал Минхо лениво. — Ага, — согласился Хан. — Но наши. Джисон посмотрел на него. Тот смотрел на Хёнджина. Профиль спокойный, расслабленный. — Наши, — повторил Хан тихо, будто пробуя слово на вкус. Джисон посмотрел на Хёнджина и не понимал, как можно быть настолько громким. Тот забрался на сугроб, развёл руки в стороны, будто собирался взлететь, и вещал что-то про то, что он король зимы, а все остальные его подданные. Феликс ржал и кидал в него снежки. Чанбин делал вид, что они не знакомы. — Идиот, — сказал Минхо рядом. Но беззлобно. Скорее с привычной усталостью. — Ага, — согласился Хан. И вдруг поймал себя на том, что улыбается. Хёнджин был дураком. Хёнджин был невыносимым. Хёнджин лез обниматься, когда Хану хотелось провалиться сквозь землю, и задавал вопросы, на которые не хотелось отвечать, и вообще вёл себя так, будто они знакомы тысячу лет. А ведь когда-то Хан его боялся.

***

Полтора года назад. Осень. Хан тогда ещё не понимал, как себя вести в компании. Он просто стоял за спиной Минхо и смотрел на незнакомых пацанов, как затравленный котёнок, готовый в любой момент сорваться с места и убежать. Феликс был рядом. Феликс был всегда рядом, но даже с ним Хан чувствовал себя чужим. А потом появился Хёнджин. Он вышел из-за угла, и Хан сразу заметил его, потому что мимо таких не проходят. Красивый. Яркий. Наглый. На нём была какая-то толстовка с дурацким принтом, волосы растрёпаны, в зубах — зубочистка. — О, это тот самый? — спросил Хван, подходя. Хан вжал голову в плечи. Минхо кивнул. — Хан. — Ха-а-ан, — повторил Хёнджин. Разглядывал его без стеснения, будто экспонат в музее. Хану хотелось провалиться. — Худой какой, — выдал Хёнджин с жалостью — Ты его кормишь вообще? — Отвали, — лениво ответил Минхо. — Нет, я серьёзно. — Хёнджин уже лез в рюкзак, копался там, что-то вытаскивал. — На, — он сунул Хану шоколадку. Прямо в руки. — Заешь свои печали. Хан замер. Смотрел на шоколадку, потом на Хёнджина. У того была улыбка широкая, дурацкая, совершенно искренняя. — Я не... — начал Хан. — Не хочешь? — перебил Хёнджин. — Ну, Феликсу отдам. Феликс, хочешь шоколадку? — Хочу! — Феликс тут же подскочил. — А не получишь. Это Хану. Хан, ешь давай, а то Феликс сожрёт. Хан не понимал, что происходит. Почему этот незнакомый пацан даёт ему шоколадку? Зачем? Что ему нужно? — Я не нищий, — буркнул он, сжимая шоколадку в пальцах. Хёнджин приподнял бровь. — А я просто делюсь. У меня много. — Но... — Слу-шай, — Хёнджин направил палец на него, и Хан замер от неожиданности. — Ты мне нравишься! Ты не бегаешь за нами, не орёшь, не пытаешься втереться в доверие. Ты просто стоишь и молчишь. Это редкость. Так что жри шоколадку и не беси меня. Он развернулся и ушёл к другим, что-то весело крикнув. Хан стоял и смотрел ему вслед. — Он ненормальный, — тихо сказал он Феликсу. — Ага, — согласился Феликс. — Но прикольный. — Таких бьют. — Ты чё? Не бьют. Он сам бьёт, если что. Ты не смотри, что он дурак. Он за своих глотку порвёт. Хан посмотрел на шоколадку. Потом снова на Хёнджина. Тот уже спорил о чём-то с Чанбином, размахивая руками. Хан сунул шоколадку в карман. Он съел её только вечером, дома, сидя на кровати и заперевшись в комнате. Шоколад был вкусным и почему-то от него было тепло. Чанбин появился в тот же день, но Хан запомнил его иначе. Он сидел в углу на старом ящике и писал что-то в блокноте. Не поднимал головы, когда подходили, не встревал в разговоры, не смеялся шуткам. Просто сидел и строчил, будто вокруг никого не существовало. Хан подумал тогда: "Этот меня вообще не замечает". Минхо подвёл его к Чанбину, сказал: "Это Хан Джисон, тот самый". Чанбин поднял глаза на секунду, буркнул "здаров" и снова уткнулся в блокнот. Хан почувствовал себя лишним. Он проторчал в компании часа два, всё это время стараясь быть невидимым, стоя рядышком с Минхо. А когда уже собрался уходить, Чанбин вдруг поднял голову. — Ты это... — сказал он. Хан замер. Чанбин смотрел на него. Спокойно. Внимательно. Без той наглости, что была у Хёнджина, без ленивой отстранённости Минхо. Просто смотрел. — Если чё, — сказал Чанбин, — приходи. Тут всегда можно посидеть, если вдруг дома херово. Хан открыл рот. Закрыл. Откуда он знает? Он же даже не смотрел в его сторону всё это время. Он вообще не разговаривал с ним. Как он... — Я всё вижу, — сказал Чанбин, будто прочитав его мысли и снова уткнулся в блокнот. Хан стоял и смотрел на него. Чанбин больше не поднимал головы, но Хан почему-то запомнил этот момент навсегда.

***

— Хан! Ты спишь, что ли? Голос Хёнджина выдернул его из прошлого. Хан моргнул. Хёнджин стоял прямо перед ним, запыхавшийся, красный от мороза, с снегом в волосах. — Чего? — Джисон отшатнулся. — Чего-чего? Снежки кидать будем, ты с нами или как? — Я... — Хан оглянулся на Минхо. Тот стоял чуть поодаль, жевал жвачку, смотрел на него. — Давай с нами, — сказал Хёнджин и без спросу сунул ему в руки снежок. — Держи, попади в Чанбина. — Я всё слышу, — донёсся голос Чанбина. — И хорошо! Хёнджин рванул обратно в бой. Феликс уже визжал и уворачивался от снежков. Хан смотрел на снежок в своих руках. Потом перевёл взгляд на Чанбина, тот как раз нагнулся за снегом, и его спина была идеальной мишенью. — Бросай, — лениво сказал Минхо. — Не ссы. Хан бросил. И попал. Чанбин выпрямился, медленно повернулся. На его спине расплывалось мокрое пятно. — Хан, — сказал он. — Я тебе чай наливал. — Прости, — выдохнул Хан, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбку. — Непростительно. Чанбин запустил в него ответным снежком и попал прямо в лоб. Хан отшатнулся. А потом засмеялся. Громко, по-настоящему, первый раз за день. Хёнджин заорал "УРА, ХАН ОЖИЛ!", Феликс засмеялся, Чанбин делал вид, что ему плевать, но в уголках губ пряталась улыбка. А Минхо просто стоял рядом. Смотрел на Хана, жевал жвачку. И в глазах у него было то самое тепло, от которого у Хана внутри всё переворачивалось. После того как Хан попал в Чанбина, остановиться было уже невозможно. Хёнджин орал так, будто Хан забил победный гол в финале чемпионата мира. Феликс скакал вокруг и пытался облепить Джисона снежками с ног до головы. Чанбин мстительно лепил идеально круглые снаряды и отправлял их в ответ каждый раз находя цель. — За что? — Хан увернулся от очередного снежка, но тут же получил следующим. — За всё, — невозмутимо ответил Чанбин. Хан фыркнул и запустил в него ещё один. Чанбин поймал его прямо в грудь, вздохнул, отряхнулся и молча продолжил лепить ответные. Хёнджин тем временем переключился на Феликса. Они носились по сугробам, как угорелые, проваливаясь по колено, падая, вставая и снова падая. Феликс визжал так, будто его режут, но при этом ржал так, что слышно было, наверное, во всём районе. Хан остановился перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, ладони горели от снега. Он не помнил, когда в последний раз так бегал. Не от страха, не от того, что надо спасаться, а просто так, ради веселья. — Отдышись, — раздалось рядом. Минхо. Он стоял в двух шагах, засунув руки в карманы, и даже не запыхался. Вообще не участвовал, просто смотрел. — Ты чего не кидаешься? — спросил Хан, вытирая лицо рукавом. — Лень. — Лень ему, — Хан закатил глаза. — Вечно ты ленивый. — Ага. — Минхо чуть наклонил голову, рассматривая его. — Ты красный весь. — Так я бегал. — Вижу. Нормально всё? Хан хотел сказать "нормально", как всегда, но почему-то не смог. — Ага, — выдохнул он вместо этого. — Даже хорошо. Минхо кивнул. — Давно я тебя таким не видел. — Каким? — Живым. Хан замер. А Минхо уже смотрел в сторону, на Хёнджина, который только что зарыл Феликса в сугроб и теперь требовал выкуп за освобождение. — Он же его закопает, — сказал Минхо. — Ага, — Хан всё ещё не отошёл от предыдущей фразы. Живым. Он сказал "живым". — Иди откапывай, — Минхо кивнул в сторону Феликса. — А то Хёнджин его до вечера не выпустит. Хан посмотрел на друга. Феликс барахтался в сугробе, отплёвывался от снега и хохотал так, что, кажется, даже Чанбин улыбнулся. — А ты? — спросил Хан. — А я постою посмотрю. — Ленивый. — Ага. Хан шагнул в сторону Феликса, но на секунду задержался. Обернулся. Минхо стоял на том же месте. Снег падал на его плечи, на волосы, на ресницы. Он жевал жвачку и смотрел на Хана. В глазах то самое тепло. — Минхо, — вырвалось у Хана. — М? — Ты это... спасибо. — За что? Хан не знал, как объяснить. За всё. За то, что смотрит. За то, что рядом. За браслет на запястье, который грел даже сквозь рукав. — Да просто так, — сказал он. И нырнул в сугроб к Феликсу. Они возились в снегу, пока окончательно не промокли и не замёрзли. Снежная битва угасла так же внезапно, как и началась. Хёнджин рухнул в сугроб, раскинул руки и объявил, что он мёртв. Феликс тут же принялся закапывать его. Чанбин стоял рядом, закатывал глаза, но в уголках губ пряталась улыбка. Хан перевёл дыхание, отряхивая снег с куртки. Варежки промокли, но внутри было странно тепло. — Хан! — крикнул Феликс. — Мы в магазин! Вы с нами? Хан открыл рот, чтобы ответить, но вдруг поймал взгляд Минхо. Тот стоял в стороне, засунув руки в карманы, и смотрел на него. — Я... потом подойду, — сказал Хан. Феликс глянул на него, потом на Минхо, усмехнулся чему-то и побежал догонять остальных. Их голоса стихли в снежной тишине. Хан остался один на один с Минхо.

***

Снег всё падал. Крупный, мягкий, бесконечный. Минхо стоял, прислонившись к дереву, и жевал жвачку. Смотрел куда-то в сторону, но Хан знал - он здесь. Хан подошёл ближе, встал рядом. Молча. Ведь это было нормально - молчать с Минхо. Хан смотрел на снег и вдруг поймал себя на том, что думает о другом снеге. Два года назад, когда они только познакомились.

***

Первый снег вместе, когда Минхо впервые позвал его гулять просто так. Без компании, без Феликса, без повода. Они бродили по дворам и Хан тогда впервые подумал: "С ним можно не бояться". Весна. Они сидели на крыше гаража, Минхо курил, а Хан смотрел, как дым тает в воздухе. Минхо поймал его взгляд и сказал: "Я уже говорил - стукнет пятнадцать, дам попробовать". Хан тогда засмеялся впервые за долгое время, и ответил: "Я помню". Лето. Они купались с Хёнджином и Чанбином. Минхо толкнул Джисона в воду, он выныривал и орал, что утопит его, а Минхо улыбался своей ленивой улыбкой и не убегал. Осень. Хан пришёл во двор злой, разбитый, с очередным синяком, который не хотел показывать. Минхо ничего не спросил. Просто сидел рядом, молчал, а потом протянул жвачку. Две подушечки, как в первый раз. Хан тогда чуть не разревелся от этого "ничего". От того, что с ним можно быть любым. Прошлая зима. Они играли в снежки всей компанией, а потом Хан поскользнулся и упал. Минхо поднял его, отряхнул и сказал: "Я ж говорил аккуратнее". Хан ответил: "Я не специально". А Минхо: "Да я поймаю, если что". И ведь ловил.

***

— Замёрз? — голос Минхо выдернул его из воспоминаний. Хан моргнул. — Нет. Минхо усмехнулся и полез в карман. Достал пачку сигарет, вытряхнул одну. — Тебе ж пятнашка стукнула? — Минхо уже копался в кармане. — Ага. — Помнишь, я говорил? — Про что? — Да про это. Минхо протянул сигарету и Хан уставился на неё. — Ты серьёзно что ль? — А чё, передумал? — Минхо усмехнулся. — Не... — Ну? — Не умею я, — признался Хан. — Научу — Минхо чиркнул зажигалкой. — Только не тянись сразу! В рот набрал и выдохнул. Понял? — Понял. — Давай. Хан поднёс сигарету к губам, затянулся, закашлялся. — Ну твою ж... — Минхо заржал, коротко, но тепло, и забрал сигарету. — Я же сказал: не затягивайся! Хан смотрел на сигарету в зубах старшего, а тот курил, жмурился от дыма. — Слушай, — Хан смотрел то на сигарету, то в глаза — А ты правда помнишь? Два года же прошло... — Помню. — Зачем? Минхо затянулся, выдохнул в снег. — Не парься, догадаешься когда-нибудь. Хан замолчал, смотрел, как дым тает в воздухе. — Ты спрашивал тогда, почему я с тобой вожусь, — сказал Минхо. — Помнишь? Хан кивнул. — Я не ответил тогда. Думал, сам догадаешься. — Пока не догадался... — А сейчас? Хан молчал долго. Смотрел на Минхо, на сигарету в его пальцах, на снег в его волосах. Внутри что-то тянуло, звало. — Ты... — начал он и запнулся. — Ты первый, кто не прошёл мимо. Кто не спросил, не пожалел, не полез. Ты просто был. И я... я не знаю, как это называется, ну... Тянет к тебе, короче. Минхо слушал. Спокойно, без удивления, без насмешки. — Ну я тут, рядом, — сказал он. — Два года уже, и не собираюсь никуда уходить... Так замёрз всё же? — Немного. — Иди сюда. — Чего? — Ближе, говорю. Ветром задувает. Хан шагнул. Плечо коснулось плеча. — Нормально? — спросил Минхо. — Ага. — Ну стой. Они стояли под снегом и молчали. Где-то вдалеке орал Хёнджин, Феликс смеялся, Чанбин что-то им втолковывал, а здесь было тихо и тепло. Хан сунул руку в карман, нащупал браслет. Чёрный кот на белом. — Минхо. — М? — Я долго буду... ну, своим? Минхо повернул голову и посмотрел в глаза. — Ты с первого дня свой, — сказал он. — Просто сам не осознал ещё.

***

После того, как компания разбрелась, Хёнджин утащил Феликса в сторону магазина, Чанбин поплёлся домой писать тексты, Хан остался у подъезда один. Снег всё падал. Он смотрел, как тают следы на асфальте, и думал о том, что домой идти не хочется совсем. Там мама, которая снова «не в себе», тишина, что хуже любых криков, и холод, который не зависит от батарей. — Чего стоишь? — Голос Минхо раздался за спиной неожиданно. Хан вздрогнул и обернулся. — А ты че не ушёл? — Любуюсь, — лениво отозвался Минхо, подходя ближе. — Как ты мёрзнешь. — Я не мёрзну. Минхо усмехнулся уголком губ, сунул руки в карманы пуховика. Встал рядом, тоже уставился на снег. — Слушай, — вдруг нарушил тишину Минхо, смотря куда-то в сторону фонаря — А может ко мне? Хан замер. — В смысле? — В гости. Родителей нет, мне одному скучно. Хан смотрел на него в упор. В голове пронеслась тысяча «почему» и «зачем», но главное было не там. Главное в груди что-то дрогнуло. Приглашение обычное, будничное, без намёков. Просто не хотел, чтобы он стоял тут один. — Я не... — начал Хан. — Не хочешь не иди, не заставляю, — Минхо пожал плечом, делая вид, что ему всё равно. — Я просто предложил. — Я хочу, — выдохнул Хан прежде, чем успел подумать, и сам удивился собственной смелости. Минхо коротко глянул на него. В глубине его глаз мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Ну пошли. До пятого подъезда шли молча. В подъезде пахло сыростью и кошками, лампочка на первом этаже противно мигала, но Хан ничего этого не замечал. Он смотрел только на спину Минхо, на то, как тот уверенно поднимается по ступенькам. Третий этаж, дверь, обитая старым коричневым дерматином. Щелчок замка. — Заходи. Хан перешагнул порог. Прихожая оказалась маленькой и тесной. В мутном зеркале на стене отразился чужой испуганный мальчишка, он не сразу понял, что это он сам. — Раздевайся давай, — Минхо кивнул на вешалку, стягивая свою куртку. Хан послушно стянул куртку, повесил её рядом. Движения были автоматическими, руки слегка дрожали. Он чувствовал себя неловко, чужим в этом маленьком тёплом пространстве. Минхо повесил куртку, разулся и вдруг замер, глядя на Хана. Тот так и стоял посреди прихожей, не зная, куда себя деть. Снежинки на его волосах уже растаяли, превратились в капельки воды. Глаза смотрели куда-то в пол. — Пойдём, — тихо сказал Минхо, кивая в сторону комнаты. — Ага, — Хан сделал шаг, но Минхо не двинулся с места, загораживая проход. Хан поднял глаза. Минхо смотрел на него долго. Изучающи. Без жалости, без допроса, просто смотрел. — Слышь, как ты вообще? — спросил он тихо. Хан дёрнул плечом. — Я? Нормально. Минхо не стал спорить, просто стоял напротив, в полутора метрах, и ждал. В тесной прихожей их разделяло всего пара шагов. Коленка против воли начала шататься, дурацкая привычка, от которой Хан не мог избавиться в моменты сильного волнения. Он смотрел в пол, на потёртый линолеум, и лихорадочно собирал слова. Они разбегались, не хотели складываться в предложения. — У меня мать... — начал он и осёкся, сглатывая горький ком — Ну... Она пьёт. Минхо молчал, просто стоял, не двигаясь. — Не всегда. Но когда пьёт её будто нет, просто лежит и смотрит в стену. Я её не виню, просто... — голос Хана дрогнул, пальцы сжались в кулак. — Просто я там совсем один. Минхо не шелохнулся. Не лез с советами, не задавал вопросов, не жалел на словах. — А отец, — голос Хана стал совсем тихим, будто он боялся, что стены услышат и выдадут тайну. — Он когда пьёт... бьёт... Последнее слово упало в повисшую тишину, как тяжёлый камень в чёрную воду. Джисон замер. Нога перестала трястись. Он боялся поднять глаза, боялся увидеть в них жалость, брезгливость или, что ещё хуже, отвращение. Тишина длилась бесконечно, казалось целую вечность. А потом он услышал, как Минхо сделал шаг навстречу. Потом ещё один. Оказался совсем близко, вплотную. Хан поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как тёплая, надёжная рука ложится ему на затылок. Пальцы мягко, но крепко сжались, притягивая к себе. Их глаза встретились на секунду. Взгляд Минхо был спокойным и твёрдым. А потом Хана прижали к себе. Минхо обнимал его стоя, молча, крепко, впервые в жизни. Хан окаменел, перестал дышать, руки безвольно висели вдоль тела, он не знал, что делать и как на это реагировать. Минхо не отпускал. Стоял, прижимая его к груди, одной рукой обнимая за плечи, другой всё так же держа за затылок, будто защищая от всего мира. А потом внутри, в самой груди, что-то отпустило. Не слёзы, нет, он не плакал. Просто невыносимое тепло разлилось по телу, растеклось по рукам, по ногам, согревая изнутри. Хан шумно выдохнул и сам не заметил, как его руки поднялись и вцепились в чужую толстовку на спине. Как он уткнулся носом в чужое плечо, вдыхая запах мороза и знакомого парфюма. — Ты слышь, — тихо сказал Минхо куда-то в его макушку, голос звучал глухо, но твёрдо. — Ты не один. Хан только кивнул, говорить не мог, сил не было. Минхо не отпускал. Просто держал, слегка поглаживая макушку Хана. Снег за окном лестничной клетки всё падал, укрывая город белой, чистой тишиной. — Знаешь, — голос Минхо раздался неожиданно, но тихо, прямо над ухом. — Если хочешь, то оставайся. Хан замер в его руках. — Чего? — Оставайся сегодня, — Минхо говорил буднично, но рука на затылке чуть сильнее прижала Хана к себе. — Нечего тебе туда идти. Хан не знал, что сказать. В горле стоял ком, в груди разливалось что-то тёплое и огромное. — Я... — начал он. — Без глупостей, — перебил Минхо, и в голосе его послышались знакомые ленивые нотки. — а завтра вместе в школу пойдём. Хан шмыгнул носом, кивнул, прямо в чужое плечо. — Вот и договорились, — Минхо вздохнул, но не отпустил. — Чай будешь? — Угу, — снова выдохнул Хан. Минхо всё-таки отстранился чуть-чуть, чтобы заглянуть в лицо. Глаза у Хана были стеклянные, но он держался, смотря он растерянно и благодарно одновременно. — Ну чё встал, как не родной? — Минхо коротко улыбнулся, убирая руку с затылка и взлохмачивая чутка мокрые волосы. Он развернулся и пошёл на кухню, будто ничего особенного не случилось. Будто не стоял только что посреди прихожей, обнимая продрогшего Хана. На кухне горел тёплый жёлтый свет. Маленькое помещение, всё такое же обычное: холодильник с магнитиками, стол, два стула. — Садись, — Минхо кивнул на стул, доставая из шкафа две кружки. — Есть будешь? Джисон помотал головой, садясь. Потом подумал и кивнул. — Не знаю. Минхо усмехнулся, не оборачиваясь. — Значит, будешь. Бутерброды нормас? — Да. Минхо ловко нарезал хлеб, сыр, колбасу. Движения у него были спокойные, уверенные. Хан смотрел на его спину, на то, как падает свет на тёмные волосы, и внутри всё ещё плескалось то самое тепло. Чайник щёлкнул, выключился. Минхо разлил кипяток по кружкам, бросил в каждую по пакетику, поставил на стол тарелку с бутербродами. Плюхнулся напротив. — Ешь давай. Хан послушно взял бутерброд, откусил. Жевать получалось с трудом, кусок в горло не лез, но он заставлял себя, чтоб не обидеть. Минхо пил чай, глядя куда-то в сторону окна. За стеклом всё так же шёл снег. — Ты это... — начал Минхо и замолк, помешивая ложечкой в кружке. — Не думай, что я просто так. Хан поднял глаза. — Что? — Ну, — Минхо дернул плечом. — Пригласил, обнимал. Не подумай ничё такого. Просто смотреть на тебя уже не мог, бедного... — Я и не подумаю, — тихо сказал Хан и правда не думал. Впервые в жизни рядом с кем-то ему не нужно было искать подтекст. Минхо кивнул. Повисла тишина, но не та, тяжёлая, от которой хочется провалиться сквозь землю, а нормальная. Такая, когда можно молчать и не притворяться. — У меня тоже просто... — вдруг сказал Минхо. Джисон даже не сразу понял, что это он вообще голос подал. Слишком тихо, слишком непохоже на обычного лениво-насмешливого Минхо. Хан замер с бутербродом в руке. — Что? Минхо смотрел в кружку, водя пальцем по краю. — Не всё гладко было раньше. Хан не дышал, боялся спугнуть. — Я когда мелкий был, — Минхо говорил отрывисто, будто слова приходилось вытаскивать клещами. — Лет до восьми, мать одна тащила. Отца не было, свалил, когда я родился почти. А она... — он запнулся, поморщился. Хан положил бутерброд, смотря только на Минхо. — Она работала сутками, денег не хватало. Я вечно голодный ходил, один дома. Соседи кормили иногда, — Минхо усмехнулся, но без веселья. — Потом она познакомилась с ним, ну, с отчимом. Тишина стала густой. — Нормальный мужик сначала был. Потом пить начал. Не бил, нет, — Минхо поднял глаза, встретился с Ханом взглядом. — Но орал постоянно. На неё, на меня. Мать плакала, а я... Я маленький был, боялся. Драться ещё не умел, сука, так бы зарядил ему по темечку. Хан чувствовал, как внутри всё сжимается. Это было так близко, так больно знакомо. — А потом она его выгнала, — Минхо пожал плечом, будто речь шла о чём-то обыденном. — Собралась. Один раз напился, руку на неё поднял, тварь, она его в ту же ночь выставила. А я не спал, слышал всё, — Он замолчал, отхлебнул чай. — Я её спросил потом: "почему раньше не выгнала?". Она сказала: боялась, что одной не справится. Думала, хоть мужик в доме, легче будет, — Минхо криво усмехнулся. — А легче не стало, только хуже. Хан молчал. Слова не шли, да они и не нужны были. — Она теперь, — Минхо кивнул куда-то в сторону прихожей, будто мать могла его услышать. — Вкалывает на двух работах. Устаёт, конечно, но домой приходить не страшно. Понимаешь? Хан кивнул. Очень хорошо понимал. — Я к чему это, — Минхо вдруг смутился, отводя взгляд, уставился в окно. — Не ты один такой, выжить можно. И... ну, если надо побыть где-то, где тихо, то приходи. Не только сегодня, а вообще. У меня мама добрая. У Хана защипало в носу. Он резко уткнулся в кружку, сделал большой глоток. Чай обжёг горло, но это было даже хорошо, отвлекло. — Спасибо, — выдохнул он в кружку. — Да не за что, — Минхо снова стал самим собой, ленивым, чуть насмешливым. — Ты бутерброд-то ешь, а то я ведь старался, резал. Хан фыркнул. Взял бутерброд, откусывая уже нормально, вдруг правда есть захотелось. Снег за окном всё падал. А на кухне было тепло, светло, и не одиноко. Хан жевал бутерброд и смотрел, как Минхо крутит в пальцах ложечку. В голове крутилось всё, что тот только что рассказал: отчим, мать, которая работала сутками. — Слушай, — вдруг сказал Хан, голос прозвучал хрипловато, пришлось откашляться. — А ты драться то научился? Минхо поднял бровь, уставился на Хана с непонятным выражением. — Ну, — Хан смутился, но отступать не хотел. — Ты сейчас... такой уже уверенный.. Это потом пришло? Или специально учился? Минхо смотрел на него недолго. Секунд пять. А потом вдруг коротко хохотнул не насмешливо, а скорее удивлённо. — Ты серьёзно? Хан пожал плечами, пряча глаза в кружку. — Ну просто интересно. Минхо откинулся на спинку стула, задумчиво постучал пальцами по столу. — Ну... учился, — сказал он наконец. — Не специально, просто сам как-то. — В смысле? — В смысле, — Минхо вздохнул, подбирая слова. — Когда орали на тебя годами, привыкаешь сжиматься. А потом однажды понимаешь, что ты уже не маленький, что можно не сжиматься. Можно встать и посмотреть в ответ. Хан слушал, затаив дыхание. — Первый раз я врезал кому-то в четырнадцать, — продолжил Минхо. Голос его звучал ровно, будто о погоде рассказывал. — Одноклассник доставал, думал, я тряпка, раз молчу всегда. При всех унижал, а я просто взял и въебал по носу. — И что потом? — И ничего, — Минхо пожал плечом. — Вызвали родителей. Мама пришла, извинялась перед его мамашкой, а дома... — он запнулся, но быстро справился. — Дома сказала: «Сынок, ты молодец. Только в следующий раз бей так, чтоб не сдали в полицию». Хан не сдержал улыбки: короткой, удивлённой. — Серьёзно? — Угу. Она у меня такая, — в голосе Минхо послышалась тёплая гордость. — С виду тихая, а внутри кремень. Это я в неё пошёл. Хан кивнул, помолчал. — А я не умею, — тихо признался он. — Драться. Когда отец... ну, я просто терплю. Закрываюсь и терплю. Минхо смотрел на него. Без жалости, но внимательно. — Научиться можно, — сказал он просто. — А ты научишь? Спросил и сразу пожалел. Слишком по-детски, слишком... доверчиво. Хан уткнулся в кружку, чувствуя, как горят уши. Минхо молчал. А потом Хан услышал, как скрипнул пол от стула. Поднял глаза, а Минхо встал, обошёл стол и остановился прямо перед ним. — Вставай, — сказал он. — Чего? — Вставай, говорю. Покажу один приём, чтоб знал, если что. Хан замер, потом медленно поставил кружку, поднялся. Они стояли друг напротив друга посреди маленькой кухни. Минхо был чуть выше и смотрел серьёзно. — Смотри. Если тебя вот так берут, — он шагнул вперёд и положил руку Хану на плечо, несильно сжимая. — Чё делаешь? Хан растерянно моргнул. — Не знаю. Вырываюсь? — Да ну не, — Минхо чуть надавил, заставляя Хана сделать шаг назад. — Ты теряешь равновесие. Вот, смотри. Он убрал руку, отступил на шаг. — Если хватают не вырывайся. Наоборот, шагни вперёд. Ближе, резче. И бей снизу, в самую в челюсть, в нос, да куда достанешь. Башку вообще лучше отключи, просто бей. Хан смотрел на него во все глаза. — Покажешь как? Минхо усмехнулся. — А доверяешь? — Ага. — Давай руку. Хан протянул руку. Минхо взял её, развернул, показывая, как сжать кулак. — Большой палец сверху не прячь, сломаешь. Вот так. Он поправил пальцы, касаясь тёплыми сухими ладонями. Хан смотрел на их руки вместе, на свои растопыренные пальцы, которые Минхо терпеливо складывал в кулак. — А если не получится? — спросил тихо. — Получится, — Минхо поднял глаза. В них было что-то твёрдое и спокойное. — А если нет просто уходи, беги. Можешь даже бежать ко мне. Понял? Хан кивнул. — Вот так. Видишь? Большой палец прижимаешь сверху, но не прячешь внутрь. — Больно же, наверное, — Хан скривился, глядя на свой кулак. — Бить? — Минхо хмыкнул. — Нет. Получить больнее. — Откуда ты знаешь? — Проверял, — Минхо отпустил его руку и вдруг улыбнулся. Не лениво-насмешливо, а по-настоящему. Коротко, но тепло. — На себе. Хан смотрел на эту улыбку и чувствовал, как в груди что-то странно ёкает. — И часто проверял? — Ну, — Минхо задумался, задирая голову к потолку. — Пару раз в месяц стабильно. Пока не научился уворачиваться. Хан представил это. Минхо, который уворачивается от чьих-то кулаков. Минхо, который вообще от чего-то уворачивается. И вдруг сам не понял, как фыркнул. Минхо опустил глаза. — Чего? — Ничего, — Хан прикусил губу, но улыбка уже лезла наружу. — Думаешь, я сразу таким родился? — Минхо сложил руки на груди, но в глазах плясали смешинки. — С руками в карманах и похуизмом на лице? — Ну... да? — Идиот чё ли, — беззлобно бросил Минхо и тоже улыбнулся. Шире, чем в первый раз. Хан не выдержал и засмеялся. Коротко, удивлённо, будто сам от себя не ожидал. Минхо смотрел на него, и тоже рассмеялся. Негромко, вполголоса, чтобы соседей не разбудить, но искренне. Так, что плечи затряслись. Они стояли посреди маленькой кухни, в дурацких носках, после тяжёлых разговоров, и смеялись. Непонятно над чем. Минхо выдохнул, пытаясь успокоиться, провёл ладонью по лицу. — Ты сам на себя посмотри. Стоишь с кулаком, как первоклашка. — Это ты меня так поставил! — Я тебя правильно поставил! — Минхо ткнул пальцем ему в грудь. — А ты ржёшь, вместо того чтобы тренироваться. — А ты тоже ржёшь! — Потому что ты смешно ржёшь! — Сам ты! Они замерли друг напротив друга, тяжело дыша после смеха. Глаза блестели. На кухне стало вдруг очень тепло. Минхо качнулся вперёд и коротко стукнул Хана кулаком в плечо. Легонько, по-дружески. — Ладно, боец, давай бутики доедать. Хан кивнул, всё ещё улыбаясь. Сел за свою чашку, взял бутерброд. Минхо сел также напротив. Отхлебнул чай, глядя на Хана поверх кружки. — Ты улыбаешься, — заметил он буднично. — Ну. — Редко, наверное? Хан задумался, пожал плечом. — Не помню уже. Минхо кивнул. Ничего не сказал, сидел и смотрел, как Хан жуёт, и в глазах его было что-то очень тёплое. — Значит, будем чаще, — сказал он наконец. — Улыбаться. Хан поднял глаза. — Чего? — Тренировки у меня, — Минхо усмехнулся в кружку. — Бесплатные. В комплекте смехотерапия. Хан фыркнул. Потом засмеялся снова тихо, но легко. — Договорились.