Mousetrap | Мышеловка

Саманта Хэйз.

Есть два стула. На одном меня расчленят в подвале одного из ангаров где-то в Байонне за то, что у меня шило в заднице. На втором, мой мужчина потеряет всё ради чего он рвал жилы с момента поступления в университет, и мы остаемся ни с чем, зато живые. Возможно живые. Знаю-знаю, что вы скажете. «Лучше быть живыми бедняками, чем богатыми трупами». И вы будете правы. Но я выбрала попробовать. Потому что у меня был шанс. Как бы это ни было удивительно, шанс был всегда. Даже у крошечной сорока пяти килограммовой дюймовочки, против амбала под два метра. Главное знать как. Передо мной, на грязном бетонном полу стояли два складных стула, которые могли стать моим шансом на спасение или смертным приговором. Дешёвые, уродливые, металлические, с облупившейся серой краской и ржавыми шарнирами. Я стояла над ними, покачиваясь на дрожащих ногах, и смотрела так, словно они были последними двумя патронами в обойме пистолета. И честно говоря, по сути, так оно и было. Голова плыла. Не метафорически — буквально: мир вокруг медленно, лениво покачивался из стороны в сторону, как палуба корабля на слабых волнах, и моему вестибулярному аппарату, до сих пор отравленному остатками седатива, приходилось непрерывно бороться за равновесие. Тусклая лампочка над головой рисовала на стенах мягкие, маслянистые круги, от которых подташнивало ещё сильнее. Запахи — бетонная пыль, машинное масло, моя собственная рвота и кровь — слились в единый тошнотворный коктейль, оседавший на задней стенке горла, как кислотная плёнка. Руки висели вдоль тела безвольными плетями. Я боялась на них смотреть — но чувствовала. О, как же я их чувствовала. Запястья горели, пульсировали, жили какой-то своей, отдельной жизнью, которая состояла из боли, боли и ещё раз боли. Кровь подсыхала бурой коркой, стягивая содранную кожу, и при каждом движении пальцев эта корка трескалась, выпуская наружу новую порцию тёплой, липкой жидкости. Свитер купленный Вайсом, когда-то нежно бежевый, тот самый, который я натянула второпях, собираясь в больницу, был безнадежно испорчен пылью и заляпан тёмными кровавыми пятнами от манжет до локтей. Куртка Вайса — огромная, тяжёлая, пахнущая им так остро, что от этого запаха у меня одновременно сжималось сердце и подкашивались колени — висела на мне, как палатка на колышке и уже давно пропахла моим потом, грязью и желчью. Прости, Вай. Сорок пять килограмм. Метр пятьдесят семь. Никакой физической подготовки, кроме утренних пробежек по парку, которые я забросила ещё на втором курсе. Против двоих вооружённых мужчин наверху, каждый из которых весил вдвое, если ни втрое, больше меня. Шансы — нулевые. По любой логике, по любым расчётам, по любой статистике — абсолютный, стерильный, математический ноль. Но статистика не учитывала одного крохотного обстоятельства. Они считали меня безвольной вещью. Грузом. Товаром, который лежит в подвале, связанный и накачанный химией, и тихо ждёт, пока его хозяева решат, что с ним делать. Маленькой блондинкой в слишком большой куртке, которая плакала, блевала и дрожала от страха — жалкая, беспомощная, сломленная. Именно такой они меня видели. Именно такой видел меня Энцо, когда смотрел своими холодными, рыбьими глазами и раскладывал передо мной свой «гениальный план», как перед неодушевлённым предметом, который всё равно ничего не поймёт. Именно такой видел меня Марко, когда облизывал губы и говорил про «компенсацию за пальцы», глядя на мои ноги, как на кусок мяса, у которого нет ни мозгов, ни воли, ни клыков. Но они ошибались. У меня были клыки, когти и два металлических стула. Неплохой набор. Я подошла к ближайшему — медленно, осторожно, стараясь не шуметь. Каждый шаг по бетонному полу в одних носках отзывался мягким, едва слышным стуком, от которого я вздрагивала всем телом. Но наверху было тихо — ни голосов, ни шагов. Только приглушённый, далёкий гул, похожий на работающий генератор или вентиляцию. Я присела перед стулом на корточки — колени хрустнули, бёдра дрогнули от слабости — и начала его осматривать. Руками трогать пока не решалась. Это был стандартный складной стул. Ничего особенного. Металлический каркас из тонких полых трубок, соединённых болтами-шарнирами. Сиденье и спинка — жёсткий протертый пластик, прикрученный к раме двумя винтами с каждой стороны. Шарниры — крестообразные, с фиксаторами, позволяющими складывать стул пополам. Ножки — прямые, с резиновыми заглушками на концах. Я посмотрела на шарниры внимательнее. Ржавчина. Влага в подвале сделала своё дело — металл в местах соединений потемнел, пошёл рыжими пятнами, а на одном из шарниров винт и вовсе сидел криво, явно ослабленный. Если потянуть, покрутить, расшатать... это могло сработать. Я осторожно обхватила ножку стула. Пальцы — разбухшие, неловкие, липкие от подсохшей крови — едва сомкнулись на холодном металле. Боль в запястьях тут же вспыхнула ярче, прострелив до локтей, и я стиснула зубы, пережидая волну. Давай, Сэм. Соберись. На нытье нет времени. Медленно, я начала расшатывать шарнир. Вперёд-назад. Влево-вправо. Монотонно, ритмично, максимально осторожно. Металл жалобно скрипел и я каждый раз замирала на секунду, прислушиваясь к звукам наверху. Но там стояла упрямая тишина. Ни шорохов, ни разговоров. Хорошо. Идем дальше. Вдруг, натянутую атмосферу подвала разорвал звонкий натужный хруст. Ножка, за которую я держалась, оторвалась. Тонкий металл лопнул по кривой линии ржавчины, которую я не заметила во время осмотра. Отлично. То что нужно. Полая металлическая трубка, сантиметров сорок в длину, легла в мою руку как влитая. Лёгкая, с рваным, острым краем на месте излома. Не нож. Не бита. Но если ударить с размаху по голове. По виску или по затылку... Этого должно было хватить. Один сильный удар, и тогда, если я попаду... Если он не увернётся... Если я ударю достаточно сильно. Слишком много «если». Страх внутри меня боролся с желанием поскорее вернуться домой. К Вайсу, к брату и к маме с папой в больницу. Но у меня не было выбора. Я уже шагнула в бездну. Уже сняла стяжки. Назад пути просто не было. Теперь — второй стул. Он был моей приманкой. Подтащив его к месту где я лежала когда была связана, я тихонько опрокинула его на бок. Рядом на полу лужа моей рвоты. Запах — кислый, тошнотворный тут же ударил в нос, и я сглотнула, подавляя новый спазм. Хорошо. Рвота — это отлично. Часть картинки. Девчонку рвало, ей стало плохо, в конвульсиях она случайно толкнула стул. Возможно аллергия на седативные, которые они вкололи, когда похищали. Она задыхается, умирает, что-то не так. Знаю, пока план звучит странно. Но скоро вы всё поймете. Энцо приказал сохранить меня живой. Я — наживка. Мёртвая наживка бесполезна. А значит, если снизу раздастся грохот, стон или хрип — кто-то обязан будет спуститься и проверить. И тогда у меня будет шанс. Взгляд мой упал на стену слева от лестницы. Из этой позиции тот, кто спустится по ступеням, увидит сначала опрокинутый стул и пустое место, где я должна была сидеть. Потом — мою скрюченную фигуру на полу у стены, которую я собиралась изобразить с помощью куртки Вайса, сложенной в форме туловища с руками. И только потом — если обернётся — увидит меня. Но к тому моменту будет уже поздно. По крайней мере, я на это надеялась. Я стянула куртку с плеч. На одно крошечное, жалкое мгновение я прижала её к лицу и вдохнула. Бергамот, кедр, сигаретный дым и Вайс. Его запах ударил в мозг, как электрический разряд, глаза обожгло. Горло сдавило. Слёзы — те самые, которые я сдерживала с момента, как очнулась в этом подвале — подступили вплотную, горячие, жгучие, готовые вот-вот хлынуть. Но я им не позволила. Не сейчас. Потом я буду плакать. Потом уткнусь лицом в крепкую грудь Вайса и буду реветь столько, сколько захочу, а он будет держать меня своими большими руками, и гладить по голове, называя мышонком, и я буду в безопасности, в нашем доме, с большой кружкой чая, завернутая в плед. А сейчас надо было спасти наше будущее. Я свернула куртку, стараясь придать ей форму тела, подоткнула под неё какие-то куски картона от коробок, что нашла в углу подвала, и уложила у дальней стены, в тени. Низ накрыла старой грязной половой тряпкой, чтобы создать «ноги». Подсунула под неё свои кроссовки — те самые, которые с меня стянули, когда связывали. Со стороны, в полумраке, при свете единственной тусклой лампочки, это даже могло сойти за человека, лежащего на боку, свернувшегося калачиком. Не идеал, но сгодится. Времени на реалистичный манекен у меня всё равно не было. Так что будем работать с тем, что имеем. Дальше, мне надо было спрятаться. Место у лестницы, выбранное мной ранее было отличным. Слева, за её металлическим каркасом был небольшой «карман», образованный углом стены и нижними ступенями. Тень там была плотной, почти непроглядной. Если я присяду, вжавшись в угол, подтянув колени к груди, — в этом полумраке меня можно было не заметить. Особенно если ты спускаешься по лестнице и твои глаза ещё не привыкли к темноте подвала после освещённого верхнего этажа. Особенно если ты торопишься к телу на полу, которое не двигается. Я заняла позицию. Вжалась в угол, обхватив колени. Металлическая трубка — моё единственное оружие — лежала совсем рядом, прижатая к бедру, готовая к захвату. В одних носках, в заляпанных кровью легинсах и грязном бежевом свитере, я сливалась с бетоном, как ящерица с камнем. Теперь — шум. Я набрала воздуха в лёгкие и зажмурилась, вспоминая каждый фильм ужасов, каждую сцену, каждую книгу, где героиня притворялась умирающей, — и мысленно извинилась перед всеми авторами, которых я когда-то ругала за неправдоподобность. И закричала. Не крик — скорее вопль. Задушенный, хриплый, вибрирующий, переходящий в захлёбывающийся кашель раздался в маленьком пустом помещении, резонируя диким эхом так, что у меня заболели уши. Я вложила в него всё — страх, боль, ужас, отчаяние — и ничего не пришлось играть, потому что всё это было настоящим. Я действительно задыхалась. Действительно чувствовала, как горло горит от кислоты и крови. Действительно хотела кричать и звать на помощь. Крик перешёл в кашель. Кашель — в рвотные позывы, хриплые и мокрые. Одновременно с этим, я схватила с пола ножку от стула и ударила ей по полу имитируя звук падающего стула. Вышло странно, но вкупе с моим задушенным криком вполне натурально. В любом случае, грохот получился знатный. Металл о бетон, крик, хрип, звон — подвал взорвался какофонией звуков, которые для человека наверху должны были звучать как одно: что-то плохое происходит с товаром. Прижав трубу к груди, я глубже забилась в карман под лестницей и прислушалась к звукам наверху, ожидая «гостей». Сердце колотилось где-то в горле, отплясывая похоронную жигу, кровь грохотала в ушах так, что мне сложно было расслышать собственное дыхание, пальцы на руках покалывало от тревоги. Наверху, несколько долгих секунд стояла тишина. Внутри всё натянулось до предела, как гитарная струна. Неужели они не услышали? Или просто решили не спускаться и вся моя постановка была напрасной? Но вдруг, сверху послышались шаги. Тяжелые, грузные, напряженные. Они двигались прямо сюда, к двери в подвал. Низкий, хрипловатый голос гаркнул что-то на итальянском грубым, раздраженным тоном. Следом прозвучал короткий ответ и снова крик. А затем заскрипел засов металлической двери. Резкий, желтоватый свет тут же хлынул вниз по лестнице с первого этажа, прорезав полумрак подвала яркой полосой. Я вжалась глубже в угол и втянула голову в плечи. Трубка в моих руках стала скользкой от пота и крови. Я перехватила её крепче. Так крепко, что побелели костяшки. Голова закружилась от страха. Стало тяжело дышать. Мужчина начал спускаться по лестнице вниз. Медленно, опасливо. Ступенька за ступенькой. Железный каркас тихо подрагивал, и я чувствовала эту вибрацию позвоночником, прижатым к стене. Первыми я увидела его ботинки — чёрные, тяжёлые берцы. Потом грязные на штанинах джинсы. Затем потертую кожаную куртку. И наконец — руки, одна из которых держала пистолет, направленный в пол. Моё бедное сердце не выдержало и рухнуло куда-то в желудок. Пистолет. Ну конечно. Как же я не подумала об этом? Странно было бы, если бы у него его не было. Он ведь всё-таки бандит, итальянский мафиози. Но мой, и без того напуганный, мозг просто не подкинул мне эту идею. Мысль о том, что я иду с простой металлической трубой на человека, у которого в руках вещь, одно нажатие на которую отделяет меня от гробовой доски. Потрясающе. Просто фантастика. Возьми себя в руки, Сэм! Наконец, словно вечность спустя, охранник спустился до конца и остановился на последней ступеньке. Огляделся. Я видела его фигуру из своего угла. Крупную, широкоплечую. Коротко стриженную, с толстой бычьей шеей и квадратной челюстью. Он стоял вполоборота ко мне, сканируя подвал — и его взгляд, я видела это, я чувствовала каждой клеточкой своего тела, пробежал по пространству слева направо, буквально сканируя. Опрокинутый стул. Лужа рвоты. Свёрнутая куртка у дальней стены — тёмный, бесформенный силуэт, похожий на скрюченное тело. — Merda, — злобно буркнул он, — эй, девка! Голос подай, если жива. И вот, он шагнул вперёд. Прошел мимо меня, в двух шагах. Так близко, что я почувствовала запах его одеколона — дешёвого, приторного, с ноткой пота. Спасибо Господи, он не посмотрел влево. Не заглянул в мой угол. Его глаза были прикованы к куртке на полу — к тому, что он принимал за моё тело. Он шёл к ней. Быстро. Целеустремлённо. И когда он уже был в центре подвала, спиной ко мне, я вышла из своего укрытия. Сейчас или никогда. Тихо, в одних носках по ледяному бетонному полу, я шагнула следом за ним, как кошка на мягких лапах. Труба в моих руках нагрелась. Липкая от крови кожа намертво скрепилась с поверхностью моего импровизированного оружия. Я сжала его ещё крепче, молясь всем богам, которых знала, что охранник не обернулся прямо сейчас. Запястья ныли от боли, кровь снова начала сочиться из-под корост, но я полностью отключила у себя восприятие боли в тот момент. Она просто перестала существовать. Как любой страх или сомнение. Он начал наклоняться к куртке — и в этот момент, видимо, что-то почувствовал. Может, движение воздуха. Может, звук или древний, животный инстинкт выживания, который сидит в подкорке у каждого существа и говорит ему: за тобой кто-то стоит. Он начал оборачиваться и я ударила. Всем телом. Всем весом. Всеми сорока пятью килограммами, вложенными в одно хлесткое движение — широкое, размашистое, идущее от бёдер, как когда-то меня учил Рассел, показывая, как правильно бить бейсбольной битой по мячу на заднем дворе нашего дома в Хиллсборо. Это было словно в другой, нормальной, забытой жизни. Или в прекрасном, несбыточном сне. Металлическая трубка встретила его висок с коротким, влажным хрустом, от которого у меня свело зубы. Словно кулак врезался в переспелый арбуз, раскалывая его надвое. Матерь Божья. Его голова мотнулась вбок. Глаза, остекленевшие, расфокусированные, закатились. Ноги подломились и он рухнул — грузно, тяжело, как мешок с цементом — прямо на куртку Вайса, хороня ее под своим огромным телом. Пистолет выпал из его руки и со звоном отлетел куда-то к стене. И наконец, наступила тишина. Я стояла над ним, задыхаясь, с трубой в побелевших руках, и смотрела на то, что сделала. Он лежал на боку, ничком. Неподвижный. Из рассечённого виска, где кожа лопнула под ударом, медленно сочилась тёмная кровь, растекаясь по бетону и впитываясь в чёрную ткань куртки. Живой? Мёртвый? Мне было некогда проверять. Телефон. Мне нужен был его телефон. Бросив на пол трубу, я упала на колени рядом с ним — боль в лодыжках вспыхнула, но я даже не поморщилась — и начала шарить по его карманам. Руки ужасно тряслись от адреналина, пальцы не слушались. Левый карман куртки — пусто. Правый — зажигалка, пачка сигарет. Задний карман джинсов — бумажник. Не то. Не то. Не то. Нагрудный карман. Бинго! Он был тут. Чёрный, небольшой, тёплый от его тела. Я выдернула его, как выдёргивают чеку из гранаты, и экран вспыхнул, осветив мои залитые кровью пальцы мертвенным голубым светом. Заблокирован. Конечно, он заблокирован, мать твою! Он же не совсем идиот. У меня чуть не остановилось сердце. Нет-нет-нет. Я не могу... у меня нет времени подбирать пароль. И вдруг, мой панический взгляд скользнул ниже. Кнопка «Emergency» в нижнем углу, маленькая, серая, незаметная, мигнула и мир снова обрёл краски. Нажав на неё, я провела по сенсорному экрану в сторону и передо мной высветилась цифровая клавиатура. Без кода. То что надо. Номер Вайса я знала наизусть. Не спрашивайте зачем. Я была влюбленной в него маленькой девочкой. Знание его номера это только верхушка айсберга, поверьте. Это бы номер моего возлюбленного. Десять цифр, вбившихся в память, как татуировка. Номер, который я набирала десятки раз — с улыбкой, со слезами, с колотящимся сердцем, шёпотом под одеялом, когда Минди спала в соседней комнате и я... Минди. Мой палец замер над экраном. На одну короткую секунду, перед глазами вспыхнуло её лицо. Рыжие кудри. Веснушки. Смех. Её рука на моём плече, когда мне было плохо. Её голос в трубке: «Сэмми, мы же лучшие подруги. Почти семья». Её глаза — тёплые, искренние, родные. Двести тысяч долларов. Яд в лимонном пироге. Моя мама в коме. И я набрала номер. Каждая цифра — удар пальца по экрану, размазывающий кровь по стеклу. Мокрый экран скользнул по щеке, когда я прижала его к уху, вслушиваясь в гудки. Пожалуйста, Вай. Милый, умоляю, возьми трубку. Пожалуйста... Щелчок, и с той стороны я услышала голос, от звука которого тело само расслабилось, против моей воли. — Торнтон слушает.

Вайс Торнтон.

Трасса I-9. Южное направление. Сто сорок миль в час. Мир за лобовым стеклом превратился в размытую чёрную ленту, прошитую пунктиром дорожной разметки и редкими вспышками фонарей. Двигатель внедорожника ревел на высоких оборотах — низко, надсадно, утробно — и этот звук был единственным, что удерживало меня в реальности. Всё остальное — стрелка спидометра, дрожащая у красной зоны, ледяной воздух из приоткрытого окна, хлещущий по разбитому лицу, тупая, ноющая боль в рёбрах после ударов Рассела — существовало где-то на периферии, за границей восприятия, как белый шум. Рассел сидел справа, молча вцепившись в ручку над дверью так, что сухожилия на тыльной стороне ладони натянулись канатами под кожей. Его лицо в тусклом свете приборной панели казалось высеченным из камня — неподвижное, серое, с тёмными запавшими глазницами и стиснутой челюстью. Он не смотрел на меня. Не смотрел на дорогу. Лишь сверлил взглядом одну точку перед собой — ту, где темнота за лобовым стеклом пожирала свет фар, — и я знал, что он видит там то же, что и я. Её лицо. Даррен на заднем сиденье проверял оружие. Методично, без суеты, со спокойствием хирурга, раскладывающего инструменты перед операцией. Тихие, сухие щелчки обоймы. Шорох кобуры. Металлический лязг затвора. Звуки, которые в любой другой ночи были бы фоновыми, привычными, рабочими — но сейчас звучали, как обратный отсчёт перед катастрофой. В зеркале заднего вида — две пары фар. Мои люди. Два внедорожника, держащие дистанцию в двадцать метров, как привязанные. Шесть человек, готовых убивать по моему слову. И всё это — машины, люди, оружие, скорость — казалось недостаточным. Недостаточно быстро. Недостаточно много. Недостаточно, блять, для того чтобы остановить вращение часовой стрелки и вытащить мою девочку из темноты, в которую я же её и затянул, до того, как кто-то решит, что пора с этим заканчивать. Двадцать три минуты до Байонна. И я считал каждую. Но вдруг на приборной панели завибрировал мой телефон. Я бросил беглый взгляд на экран и заметил незнакомый номер с кодом Нью-Джерси. Никакого имени, никакой привязки. Только цифры. Будь это любая другая ночь, я бы не взял. Честно говоря, я не поднимал трубку с незнакомых номеров с тех пор, как мне было шестнадцать и один такой звонок чуть не стоил мне свободы. Об этом как-нибудь потом. Но это была не любая другая ночь. Сегодняшней ночью я был готов принять вызов даже от самого дьявола, если бы он был связан с моей Сэмми. — Торнтон слушает. Секунда тишины. Шорох. Тяжёлое, рваное, хриплое дыхание — такое, словно человек на том конце только что пробежал марафон или кричал до срыва связок. А затем — голос. — В-вай... Одно слово. Один слог. Дрожащий, сиплый, сорванный — едва узнаваемый, изуродованный болью и страхом. И этого единственного слога хватило, чтобы весь мой мир, от края до края — остановился. Замер. Перестал вращаться. Руки на руле дёрнулись. Машину повело резко вправо на полметра, выбрасывая нас на встречную полосу, и Рассел инстинктивно вцепился в приборную панель, пока Даррен за спиной крепко матерился. Я выровнял руль одним движением, но мои пальцы — те самые, которые не дрожали, когда я подписывал контракт на триста миллионов и когда я нажимал на курок, лишая людей жизни — сейчас ходили ходуном. Мелко, неконтролируемо, предательски. Живая. Она живая. Её голос настоящий. Не в моей голове, не во вспышках памяти — здесь, сейчас, в динамике моего телефона. Что-то горячее и страшное поднялось из груди к горлу и сжало его так, что я не смог вдохнуть. Не мог выдавить ни звука. Ни одного блядского хрипа из глотки, которая зарабатывала мне миллиарды одними словами. — Мышонок, — наконец выдохнул я, и моё собственное прозвище для неё прозвучало так, словно его произнёс умирающий. — Ты... — Милый, послушай, — перебила она. Быстро. Лихорадочно. Голос дрожал, ломался, захлёбывался — но в нём, где-то под слоями боли и ужаса, пульсировало что-то стальное. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание от невыносимой гордости. — У меня мало времени. Это место — ловушка. Не для меня. Для тебя. Рассел, услышав её голос из динамика, рванулся вперёд всем телом, как подброшенный пружиной. Его глаза — воспалённые, дикие — впились в телефон, который я тут же переключил на громкую связь, потому что спорить с ним сейчас означало потерять драгоценные секунды. — Моретти, — продолжала Сэм, и каждое слово вылетало из неё очередями, как из автомата. Она торопилась. — Энцо и Марко, поймали меня как приманку. Они хотят, чтобы ты бросил всё и поехал за мной. Прямо сейчас они забирают твои серверы, склады, контракты в Нью-Йорке. Все до единого, Вай. К утру от TN Group ничего не останется. Мой мозг — отравленный страхом, измученный бессонницей, работающий на остатках адреналина — вдруг щёлкнул. Как механизм, с которого сняли предохранитель. Информация хлынула внутрь, встала на место, и картина — полная, чёткая, безжалостная — развернулась передо мной за долю секунды. Конечно, блять. Не месть. Не выкуп. Не «компенсация». Поглощение. Тотальное уничтожение инфраструктуры, пока я мечусь по Нью-Джерси с выпученными глазами и ищу свою малышку. Энцо был умнее, чем я думал. Намного умнее. И если бы не мой маленький мышонок, его план сработал бы безупречно. — Я в подвале, — её голос стал тише. Торопливее. — Склад, Байонн. Я слышала, как они говорили про это. Вай, я... Она запнулась. На полсекунды. И в эту паузу влез другой звук — короткий, хриплый выдох, похожий на подавленный стон боли. Я услышал его через динамик и что-то внутри меня — что-то глубокое, тёмное, древнее — зарычало. — Ты ранена? — Я... — голос Сэм с той стороны телефонной линии споткнулся, словно она хотела ответить на этот вопрос, но не позволила себе, — это сейчас не важно. Вай... — её голос упал до свистящего шёпота. — Минди. Это она. Она продала меня итальянцам за двести тысяч. И мама... пирог. Лимонный пирог. Минди отравила её. Ты был прав на счёт яда. Тишина в салоне стала физически ощутимой. Плотной, как бетон. Рассел на переднем пассажирском вдруг перестал дышать. Я видел это боковым зрением — видел, как его грудь замерла на полувдохе, как сузились зрачки, как побелели губы. Имя Минди, произнесённое голосом его сестры, ударило под дых с такой силой, с какой не ударил бы ни один кулак. Его добрая подруга. Лучшая подружка Сэм. Почти член семьи. Девочка, которая ночевала в их доме, ела за их столом, читала их отцу газеты вслух и обнимала их мать. Отравила её. — Мышонок, — мой голос стал таким тихим, что я сам едва его расслышал. — Я уже еду. Слышишь меня? Я уже еду к тебе. Пятнадцать минут и я буду рядом. — Хорошо, — она всхлипнула. Один раз. Коротко, судорожно, и тут же взяла себя в руки — так быстро, что у меня заболело сердце. Моя храбрая, невозможная, сумасшедшая девочка. — Я справлюсь. Я вырвалась из стяжек и... кажется убила охранника. Звоню с его телефона. Только наверху ещё один. Вырвалась из стяжек. Убила охранника. Эти слова не укладывались в голове — они просто не вмещались, как объект, который больше отведённого для него пространства. Моя крохотная, худенькая девочка, накачанная седативом, лежащая где-то в ангаре в порту — вырвалась из кабельных стяжек и вырубила вооружённого мужика, который явно был больше и сильнее неё. Гордость — острая, обжигающая, яростная — ударила изнутри, смешавшись со страхом в ядовитый, пьянящий коктейль. Моя сильная женщина. Моя будущая жена. Моя королева. — Не двигайся, — произнёс я, и в этих двух словах было всё — приказ, мольба, обещание. — Спрячься и жди. Я приеду. Слышишь? Я... Грохот. Резкий, оглушительный, разорвавший динамик, как выстрел. Звук распахнутой металлической двери. Тяжёлые шаги по железным ступеням — быстрые, злые, грохочущие. И крик. Мужской, хриплый, на итальянском, захлёбывающийся бешенством. — Вай! — её голос взвился, — Я люб... Удар. Глухой, тяжёлый, влажный. Потом — короткий вскрик, оборвавшийся на полузвуке, словно ей зажали рот или перехватили горло. Шорох и громкий стук — телефон упал на бетон. И за секунду до того, как связь прервалась, я услышал мужской голос — близко, прямо над динамиком, — рычащий, задыхающийся от ярости: — Puttana... И наконец, гудки. Длинные, мерные, равнодушные гудки в пустоту. Телефон в моей руке замолчал, экран погас, а мир за лобовым стеклом продолжал мчаться навстречу — чёрный, размытый, бессмысленный. Я не помнил, как прошли следующие три секунды. Их просто не было. Подожженная кинопленка, чёрный кадр, провал. Тело работало само — руки на руле, нога на педали, глаза на дороге — а всё остальное, всё, что делало меня человеком, а не машиной, сгорело дотла в тот момент, когда её голос оборвался на полуслове. Я люб... Она хотела сказать «люблю». И не успела. Потому что кто-то ударил её. Ударил мою женщину. Я грохнул ладонью по рулю с такой силой, что пластик хрустнул, а боль, яркая и острая, прошила руку от кисти до плеча. Рассел на соседнем сидении дёрнулся. Даррен даже не шевельнулся — только его глаза в зеркале заднего вида нашли мои и задержались на мгновение. Он видел всё. И он знал лучше, чем кто-либо, что человек за рулём сейчас балансировал на тонкой, как бритва, грани между ледяным расчётом и слепым, первобытным безумием, способным сжечь всё на своём пути. Включая самого себя. Я хотел убивать. И я буду убивать. Медленно. С наслаждением. Пока от всех причастных к этому похищению не останутся только лужи крови на полу. Но я не мог себе позволить безумие прямо сейчас. Не когда она дала мне то, что стоило больше любого оружия и любой армии. Она дала мне информацию. Серверы. Склады. Нью-Йорк. Я набрал номер Лэнгдона не думая. Пальцы работали на автопилоте, размазывая кровь из рассечённых костяшек по экрану. — Босс? — Протокол 1711. Запускай немедленно. Секунда молчания. Я слышал, как Лэнгдон перестал стучать по клавишам. Впервые за всё время, что я его знал, его пальцы остановились. — Вайс, 1711 — это же... — Я знаю, что это. Я его создал. А теперь запускай. Все серверы, все узлы. Что не можешь защитить — уничтожь. Обнули. Выжги к чёртовой матери. Ни один байт не должен попасть к Моретти. — Если я запущу протокол — мы потеряем данные, — голос Лэнгдона изменился. Стал серьёзным, без привычной наглости или сарказма. Голос человека, который понимал, что речь идёт не о файлах. — Контракты за последний квартал. Маршрутные карты. Финансовые транзакции через Гонконг и Дубай. Месяцы работы, Вайс. Десятки миллионов долларов. — Мне. Плевать. Два слова. Тихие, ровные, абсолютные. Как приговор, который не подлежит обжалованию. Лэнгдон выдохнул. Коротко, через нос. — Понял. Запускаю. Дай мне четыре минуты. И не смей торговаться. Быстрее сделать не смогу. Я повесил трубку. Десятки миллионов. Три месяца данных. Маршруты, которые мы выстраивали неделями. Контракты, подписанные кровью и потом. Гонконг. Дубай. Всё то, что составляло нервную систему моей империи — сожжённое одним решением, в одну ночь. И мне действительно было плевать. Я даже не чувствовал сожаления. Ни грамма. Ни тени. С моими последними партнерами у меня были отличные отношения. Просто расскажу им как есть и они вряд ли станут возмущаться. Деньги заработаются снова, контракты подпишутся, маршруты построятся. А Сэм — одна. Единственная. Незаменяемая. И прямо сейчас кто-то бьёт её по лицу в старом ангаре. Я повернулся к Даррену. — Минди, — произнёс я. Одно имя. Без интонации. Без эмоции. Как координаты цели. Даррен не переспросил. Не уточнил. Только кивнул — единственным, коротким движением — и достал свой телефон. — Майкл, — бросил он в трубку. — Больница Хиллсборо. Рыжая девчонка в приёмном покое интенсивной терапии. Глаз не спускать, не трогать. Ждать моей команды. Остановить, если попытается уйти. Щелчок. Отбой. Рассел рядом со мной не произнёс ни слова за всё время звонков. Он сидел, уставившись в лобовое стекло, и я видел, как по его виску катилась одинокая капля пота, хотя в салоне было холодно, как в морге. Его руки, лежавшие на коленях, мелко тряслись. — Расс. Но парень словно оглох. — Рассел! Медленно, как человек, двигающийся под водой, он качнул головой. Его глаза... Я видел в них многое за четырнадцать лет нашей дружбы. Радость, злость, страх, печаль. Но то, что было в них сейчас, я видел впервые. Это было разрушение. Тотальное, системное. Обломки всего, во что он верил — дружба, верность, безопасность близких — лежали в его зрачках грудой пылающего мусора. Мать в коме, отравленная лучшей подругой его сестры. Сестра в подвале у итальянской мафии. Лучший друг — бизнесмен-контрабандист, тайно трахающий его младшую сестру. Весь его мир, который ещё вчера стоял на прочном фундаменте, рассыпался за одну ночь. И у меня не было ни слов, ни времени, чтобы помочь ему собрать осколки. — Минди, — наконец выговорил он. Имя вышло из его горла хрипло, как чужое. — Она сидела... с нами. В палате. Рядом с мамой. Рядом с Сэмми. Обнимала её, плакала, говорила... Он осёкся. Стиснул зубы. Желваки на скулах вздулись и опали. — Я убью её, — произнёс Рассел тем самым тихим, ровным голосом, который я уже слышал сегодня. — Когда всё закончится — я убью её своими руками. Я не стал его отговаривать. Не стал читать мораль. Не стал объяснять, что убийство — это черта, из-за которой нет возврата. Потому что я сам уже стоял за ней. И прекрасно знал, что существуют причины, по которым стоит убить. — Сначала — Сэм, — ответил я. Коротко. Единственное, что имело значение. Рассел кивнул и отвернулся к окну. Трасса уходила влево, ныряя под эстакаду. Указатель мелькнул в свете фар — белые буквы на зелёном: «Bayonne — 7 miles». Семь миль. Минут десять, если не сбрасывать скорость. Телефон завибрировал снова. Лэнгдон. — Готово, — его голос звучал устало, глухо, — Резервный протокол запущен. Основные серверы в изоляции, критические данные зашифрованы и перемещены на аварийное облако. Всё, что было на открытых узлах — обнулено. Они получат пустые жёсткие диски и несколько терабайтов цифрового мусора. — Склады? — Я предупредил Диаса и Коэна. Они поднимают людей. Но, Вайс... если Моретти уже на месте, часть товара мы потеряем. Физически невозможно эвакуировать всё за полчаса. — Сколько? — Самый дерьмовый прогноз — тридцать процентов нью-йоркского склада. Плюс терминал в Ред-Хуке — там полный контейнер, который пришёл вчера. Если они добрались первыми... — Списывай. Пауза. — Списать? Вайс, в том контейнере... — Списывай, Лэнгдон. Всё, что не можешь спасти за десять минут — списывай и забудь. Мне нужны твои мозги здесь, а не на подсчёте убытков. С Эдвардом я договорюсь. Ещё одна пауза. Короткая. А потом — тихий, почти неслышный выдох, и его голос, когда он заговорил снова, стал другим. Не профессиональным. Человеческим. — Ви. Сэм правда позвонила? Я сглотнул. Кровь из разбитой губы стекла по подбородку, и я вытер её рукавом. — Да. — Она в порядке? В ушах эхом прозвучал звук. Глухой удар. Её оборванный полукрик. Итальянское «Puttana». Мужской голос над упавшим телефоном. — Нет, — ответил я. — Но будет. Я позабочусь об этом. Лэнгдон помолчал секунду. — Слушай. Когда вытащишь её оттуда — передай от меня одну вещь, ладно? — Какую? — Что она — самый страшный человек из всех, кого я встречал. Страшнее тебя. И это комплимент. Несмотря на всё — на кровь, на боль, на чёрный ужас, скручивающий внутренности в узел, — краешек моего рта дёрнулся. Не улыбка. Даже не её тень. Скорее — мышечная память о том, как это делается. — Передам, Даллас. Передам. Шепнул я, называя его наконец по фамилии и повесил трубку, снова вдавливая педаль в пол. Указатель: «Bayonne — 3 miles». Три мили. Шесть минут. Рассел рядом выпрямился. Я видел, как изменилась его поза — из раздавленной, сутулой, сломанной — в жёсткую, прямую, солдатскую. Как будто что-то внутри него переключилось. Перестало скулить и начало рычать. Его взгляд, ещё минуту назад расфокусированный и пустой, стал острым. Цепким. Опасным. Хэйзы. Чёртовы Хэйзы. Порода, которую невозможно сломать. — Даррен, — бросил я, не оборачиваясь. — Босс. — Расклад. Три тепловых сигнатуры наверху, одна внизу. Фургон у ворот. Периметр — промзона, открытая территория. Подходы? Даррен уже изучал схему, которую Лэнгдон скинул ему на телефон. В тусклом свете экрана его изуродованное шрамами лицо было похоже на карту военных действий. — Комплекс — П-образный, — заговорил он, и голос его приобрёл тот особый, ровный, командный тембр, который я слышал только перед операциями. — Центральное здание, два боковых крыла. Один въезд с Хук-Роуд, ворота. Запасной выход — с тыла, через погрузочную площадку. Забор — сетка-рабица, два с половиной метра, без колючки. — Охрана? — Лэнгдон сказал три сигнатуры наверху. Плюс тот, кого вырубила твоя девчонка. Итого четверо максимум. Один возможно уже труп. Братья Моретти — вопрос. Могут быть внутри, могут — в отъезде. Не знаем. — Допускаем худший вариант. Братья внутри. — Хорошо, — кивнул Даррен. — Тогда шестеро. Против наших девяти, если считать тебя и... — его взгляд скользнул к Расселу. — Считай, — коротко ответил Расс, не поворачивая головы. Даррен посмотрел на него. Потом на меня. Я кивнул. — Девять, — подтвердил Даррен без колебаний. — Группа «А» — я, двое и Рассел — с фронта, через ворота. Группа «Б» — четверо — с тыла, через погрузочную. Вы... — Я иду с группой «А». — Босс... — Я. Иду. С группой «А». Даррен замолчал на мгновение. Его глаза — тёмные, тяжёлые, видевшие такое, о чём нормальные люди не знают даже из фильмов — встретились с моими в зеркале. И он прочитал в них то, что не нуждалось в словах. Я не буду ждать снаружи. Не буду руководить из машины. Не буду «координировать операцию» по телефону, как полагается CEO с охраной, которая за него умирает. Я войду первым. Потому что за той дверью, в подвале, на холодном бетонном полу, избитая и залитая кровью, ждёт женщина, ради которой я уничтожил огромную часть своей империи за двадцать минут и не моргнул. И пусть хоть кто-нибудь на этой грёбаной планете попробует встать между мной и ней. — Принял, — негромко ответил Даррен. И это простое «принял» стоило больше, чем все клятвы верности, которые я когда-либо слышал. — Первыми входят мои. Вы — за спиной. Не впереди. Это не обсуждается. Я стиснул зубы. Каждая клетка моего тела требовала возразить — ворваться первым, разнести дверь плечом, слететь по ступеням вниз, к ней, — но голова, наконец взявшая контроль над звериной частью, поняла: Даррен прав. Я пушечное мясо без бронежилета, с разбитыми руками. Мёртвый я — бесполезен ей. — Не впереди, — процедил я сквозь зубы. — Но сразу за тобой. — Идёт. Байонн вырос перед нами, как скользкая, поросшая мхом болотная кочка. Мы съехали с трассы на тёмную, узкую дорогу, ведущую к побережью. Фонари закончились — темнота навалилась плотным, влажным одеялом, пропахшим солью, ржавчиной и мазутом. Портовый район. Территория складов, ангаров, терминалов — огромных, молчаливых силуэтов, проступающих в темноте, как скелеты вымерших животных. Хук-Роуд. Я выключил фары. Два внедорожника позади сделали то же самое — синхронно, без сигнала, как стая хищников, переходящая в режим охоты. Машины двигались теперь почти бесшумно, на низких оборотах, покачиваясь на разбитом асфальте. Складской комплекс возник из темноты, как фантом. П-образное строение — два этажа, кирпич, облезлая краска, ржавые гаражные ворота. Окна первого этажа заложены. Но на втором — тусклый, желтоватый свет, пробивающийся сквозь щели в жалюзи. Свет есть, значит они там. И она с ними. Внизу. Одна. В темноте. Три машины остановились в двухстах метрах от ворот, укрывшись за бетонным ограждением заброшенного соседнего терминала. Двери открылись бесшумно. Люди вышли молча, без единого лишнего движения. Чёрные фигуры на фоне беззвездного неба, пахнущего морем и гнилью. Даррен раздавал команды тихо, жёстко, сверяясь со схемой на телефоне. Позиции. Точки входа. Сигналы. Всё то, чему его научили годы, проведённые в местах, названия которых не произносят вслух. Рассел же стоял рядом со мной. Его дыхание было ровным, как метроном. Руки — опущены вдоль тела, кулаки разжаты. Лицо — каменная маска, на которой не было ни страха, ни гнева. Только выжженная дотла, абсолютная решимость. Он шел спасать семью. Даррен протянул ему пистолет — молча, рукояткой вперёд. Рассел посмотрел на оружие. Потом на меня. Потом снова на пистолет. И взял его так, как берут вещь, которая меняет всё. Которая проводит черту между «до» и «после». И когда его пальцы сомкнулись на рукоятке, я увидел, как в его глазах что-то погасло. Что-то светлое, правильное, нормальное — то, что отличало Рассела Хэйза от людей вроде меня. Мне стало больно за него. За моего друга, брата. Но времени на нытье не было. Даррен поднял кулак, подавая всем сигнал, что пора выдвигаться. Группа «Б» — четыре тени — тут же бесшумно растворилась в темноте, двигаясь вдоль забора к тыльной стороне комплекса. Мы — Даррен, двое его людей, Рассел и я — двинулись к воротам. Ночь пахла морской солью и ржавчиной. Где-то далеко, на другом конце залива, мерцали огни Манхэттена — равнодушные, холодные, далёкие, как звёзды другой галактики. Мои ботинки мягко хрустели по гравию. Ветер с залива бил в лицо, обжигая рассечённую бровь. Я остановился всего на одну секунду. Посмотрел на тусклый свет в окнах склада — жёлтый, мутный, грязный. Свет, за которым прятались люди, посмевшие забрать у меня единственное, что имело значение. И подумал — тихо, спокойно, с той абсолютной ясностью, которая приходит только тогда, когда ты уже всё потерял и назад пути нет: Я здесь, мышонок.