Mousetrap | Мышеловка

Вайс Торнтон.

Три часа двенадцать минут ночи. Я знал точное время, потому что мои глаза были прикованы к настенным часам напротив, как к кардиомонитору умирающего. Каждый щелчок секундной стрелки отдавался у меня в черепе тупым, ритмичным ударом — так методично и безжалостно, словно кто-то забивал гвозди мне в виски. Один за другим. Без остановки. Час. Прошёл целый час с того момента, как я набрал Даррена. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд. И каждая из них — каждая, блядь, без исключения — была наполнена единственным, выжигающим сетчатку образом: Сэм. Её лицо. Её глаза. Её тихий, сорванный голос, которым она шептала мне «я в порядке, могу о себе позаботиться» — и эти слова, которые час назад казались мне всего лишь её обычным упрямством, сейчас звучали в моей голове как последние слова перед... Я стоял у окна в полутёмном больничном коридоре, привалившись плечом к холодной стене, и смотрел на пустую ночную парковку. Руки скрещены на груди. Челюсть сжата так, что зубы ныли до самых корней. Снаружи — идеальная, мертвенная неподвижность. Внутри — ад. Мой мозг, натренированный годами на хладнокровный анализ в условиях, когда обычные люди блюют от страха отказывался подчиняться. Он должен был сейчас работать. Просчитывать варианты. Маршруты. Точки перехвата. Слабые места. Всё то, что я делал десятки раз, когда горели склады, срывались поставки и люди исчезали. Вместо этого он подбрасывал мне её. Вспышками ярких образов. Осколками, которые резали изнутри с хирургической точностью, находя именно те места, где не было брони. Как она засыпает. Всегда одинаково. Сначала ворочается — минут десять, не меньше, — устраиваясь в моих руках, как маленький зверёк, который никак не может найти идеальную позу в своей норе. Потом подсовывает свои крохотные ледяные ступни мне под бедро и я каждую ночь вздрагиваю от этого обжигающего холода и никогда ничего не говорю, потому что когда она наконец затихает, прижавшись щекой к моей груди — мелко, беззащитно посапывая — мир вдруг перестаёт быть тем зловонным, кровавым болотом, в котором я барахтаюсь с тринадцати лет. И становится просто... тихим. Как она смеётся. С набитым ртом, запрокинув голову, а потом тут же зажимает рот ладонью и краснеет, потому что считает, что это некрасиво. Но она понятия не имеет, что её смех — открытый, звонкий, невозможный, — единственный звук на этой сраной планете, от которого мои каменные внутренности ненадолго расслабляются. Как пахнет её макушка. Вишнёвым шампунем, теплом и чем-то мягким, неуловимым, чему нет названия — запах, который я узнал бы из тысячи, с завязанными глазами, в кромешной темноте. Запах, который впитался в мою подушку, в мои рубашки, в каждый угол моего дома. Запах, без которого этот дом — бетонная коробка с дорогой мебелью, и больше ничего. Как она однажды, спросонья, не открывая глаз, пробормотала мне в шею: «люблю тебя, Вай». Три слова. Тихих, сонных, небрежных — произнесённых с той лёгкостью, с какой люди говорят «передай соль». Она даже не поняла, что сказала. Отключилась обратно через секунду, размеренно засопев. А я лежал, не дыша, два с лишним часа. Не шевелясь. Глядя в потолок широко открытыми глазами и чувствуя, как что-то треснуло у меня в груди — не сломалось, нет. Раскрылось. Как трещит лёд на реке в первый мартовский день, выпуская наружу живую воду, которая пряталась всю зиму. Два часа я лежал и слушал, как она дышит. И впервые за четырнадцать лет ощутил то, что нормальные люди, вероятно, называют счастьем. Мне было двадцать семь. И до того утра я не знал, как оно ощущается. А потом мозг, как садист, подбросил другое. То, от чего меня скрутило физически — так, что пришлось упереть кулак в стену, чтобы не согнуться пополам. Её стон. Тихий, задушенный, вибрирующий — тот, который она издаёт, когда уже не может сдерживаться. Когда её спина выгибается дугой, а пальцы впиваются мне в плечи, и она хнычет моё имя — «Вай» — так, словно это единственное слово, которое ей осталось, словно я забрал у неё все остальные. Перед глазами вспыхнул кадр — яркий, безжалостно чёткий. Наша спальня. Полночь. Словно целую вечность назад. Её светлые волосы, разметавшиеся по тёмной подушке, как нимб. Её тело — маленькое, мягкое, идеально, мучительно красивое — извивающееся подо мной, пока я целовал впадинку между её ключицами и чувствовал под губами её бешеный пульс. Её пальцы в моих волосах — вцепившиеся, судорожные, тянущие. Её расширившиеся серые глаза, в которых плескалось всё одновременно — желание, доверие, страх, любовь — и я тонул в них, задыхался, горел заживо и не хотел, чтобы это прекращалось. Никогда. Это было три часа назад. Всего три часа, за которые изменилось всё. Она где-то там, где я не могу её достать. В чьих-то чужих, грубых, грязных руках. Руках, которые не имеют права, не заслуживают, не смеют к ней прикасаться. Моя девочка, которая заслуживает лежать в моей постели, в моих руках, утопая в тепле и шёлке, нежась под сладкой пыткой моих губ на её коже — была сейчас с чужими мужчинами. Они трогали её, зажимали ей рот, видели страх в её глазах — тот страх, который она никогда не должна была испытать, потому что я дал ей слово. Тихо, без клятв и красивых фраз, но дал: пока я жив, ни одна тварь не причинит тебе боли. И я, блять, не сдержал его. У меня были женщины до неё. Разные. Красивые, дорогие, умелые. Модели, дочери партнёров, случайные девушки из баров и закрытых клубов, которые липли ко мне, как мотыльки к огню. Я брал их. Использовал не испытывая ничего — ни вины, ни привязанности, ни удовольствия, кроме чисто физического, механического сброса напряжения, после которого я выкуривал сигарету, вызывал им такси и забывал их имена ещё до того, как захлопывалась дверь. Я думал, что так устроен. Что мне просто не дано. Что та часть меня, которая отвечает за способность чувствовать, сдохла вместе с родителями в тринадцать лет и оставила после себя только обугленную, нефункциональную пустоту. Думал, что я сломан. Окончательно. Бесповоротно. А потом мне исполнилось двадцать семь. Я вернулся в Хиллсборо. И увидел её. Не девочку с косичками, которая когда-то выбежала из кухни с мороженным на лице и уставилась на меня своими огромными серыми глазищами, от которых у меня перехватило дыхание, хоть я и не понимал тогда, почему. Нет. Передо мной стояла женщина. Невысокая — макушкой едва до моего плеча. Тонкая. Светловолосая. С теми же невозможными серыми глазами, которые теперь смотрели на меня снизу вверх с выражением, от которого мой мир, выстроенный на крови, деньгах и контроле, дал первую трещину. Она смотрела на меня так, словно видела не чудовище. А человека. И в ту секунду — в ту самую, блядскую, проклятую секунду — всё стало бессмысленным. Деньги, империя, власть, теневые контракты, портовые склады, забитые контрабандой, брачный договор с Шэрил — весь этот грёбаный мир, который я три года строил как крепость вокруг своей мёртвой души — обесценился за один взмах её ресниц. С тех пор — ни одной женщины. Ни одной. Я физически не мог. Тело отказывалось реагировать на кого-то, кроме неё. Я до сих пор помню, как пытался, приехав вечером с дня рождения Рассела. Как схватил эту пустую, бесполезную дуру Шэрил, кинул её на кровать. Как привык. Как часто делал, чтобы снять с себя накопленный за день стресс. Помню, как натянул презерватив и вошел в неё, готовясь к жесткому звериному сексу. Всё было как всегда. Я думал что смогу. Но в ту ночь я чуть не сблевал ей на её обнаженные силиконовые сиськи. Буквально. Желудок свело так, что я едва успел оттолкнуться, вытащить член и пулей вылететь из спальни, бросив МакАдамс голую, одну. Сэм. Только Сэм. Моя девочка. Мой мышонок. Моя маленькая, упрямая, храбрая до идиотизма женщина. И никто больше. Которая сейчас одна. В темноте. С незнакомыми мужчинами. Телефон. Я набрал Лэнгдона. Гудок. Второй. Третий. На четвёртом его голос — бодрый, напряжённый, без тени обычного сарказма — ворвался в тишину. — Босс, я работаю. Камеры на этаже интенсивной терапии — мертвы. Все четыре. Отключены за семнадцать минут до предполагаемого времени похищения. Это не сбой. Кто-то вошёл в систему удалённо. Мои пальцы сжали телефон с такой силой, что корпус жалобно хрустнул. — Дорожные камеры, — процедил я. — В Хиллсборо и по всем выездам. — Уже пробиваю. Пока чисто, но я расширяю радиус. Дай мне ещё двадцать минут. — У тебя десять. — Вайс... — Десять, Лэнгдон. Я повесил трубку. Уставился на чёрный экран телефона, в котором отразилось моё собственное лицо — и не узнал его. Серое. Неподвижное. С глазами, в которых не осталось ничего, кроме бездонной, первобытной пустоты, из глубины которой поднималось что-то тёмное и страшное. Всё было спланировано. Камеры отключены заранее. Значит, это не спонтанный набег отморозков. Это операция. Чистая, профессиональная, подготовленная. Кто-то знал, что мы будем в этой больнице. Знал этаж. Знал расположение камер. Знал, что я выйду курить с Расселом. Знал... что Минди уснёт. Мой взгляд медленно, очень медленно переполз на рыжую фигуру, свернувшуюся клубочком в кресле. Рыжие кудри закрывали лицо. Ровное, мирное дыхание слегка шевелило пряди. Безмятежная, как ребёнок. Мысль мелькнула — холодная, острая, как скальпель, и исчезла. Сейчас не время. Но она зацепилась где-то на задворках сознания, как рыболовный крючок. Позже. Я вернусь к ней потом, когда Сэмми будет в моих руках. Минуты растягивались, как качественная резина. Четвёртый час. Я не мог стоять. Не мог сидеть. Не мог дышать. Не мог думать ни о чём, кроме неё. Коридор, от окна до палаты Мэри и обратно, стал моей клеткой. Я мерил его шагами, как заключённый в камере-одиночке. Туда. Обратно. Туда. Обратно. Руки в карманах спортивок сжаты в кулаки. Плечи каменные. Лицо — маска. А внутри — воющий, скулящий, рвущийся с цепи зверь, который хотел одного: крови. Снова зазвонил телефон. На этот раз Даррен. — Я на подъезде. Двадцать минут до Хиллсборо. Со мной шесть человек. Ещё четверо — на точках вдоль трассы. Лэнгдон скинул предварительный периметр. — Мало. — Больше соберём к утру. — К утру, — я повторил это слово, и оно обожгло язык, как кислота. К утру всё может быть кончено. К утру мне могут позвонить и сказать... Нет. Я ударил кулаком в стену. Коротко. Сухо. Без замаха — просто швырнул сжатый кулак в бетон, вложив в удар всё то, что кипело внутри и грозило прожечь мне рёбра. Боль вспыхнула — яркая, белая, острая. Кожа на костяшках лопнула, и тёплая кровь потекла по пальцам, капая на серый больничный пол. Боль помогла. Всего на секунду. Как ведро ледяной воды на раскалённый металл — мгновенное облегчение и тут же новое шипение пара. Я прижался лбом к холодной стене, закрыл глаза и заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Ещё раз. Найду. Найду. Найду. И тогда за моей спиной раздался голос, от которого стены коридора стали ещё ýже. — Вайс? Рассел. Его тон — хриплый со сна, но уже не потерянный. Настороженный. Острый. Я медленно оторвал лоб от стены и обернулся. Он стоял в трёх шагах от меня. Светлые волосы растрёпаны, глаза воспалённые, покрасневшие — но абсолютно ясные. Он смотрел на меня не так, как смотрит друг, разбуженный среди ночи. Он смотрел на мои руки. На кровь, капающую с костяшек на пол. На мои глаза — и в них он видел то, что видеть не должен был. То, что я прятал от него четырнадцать лет. — Где Сэм? — спросил он. Тихо. Слишком тихо. Так спрашивают, когда уже знают, что ответ будет чудовищным. Я молчал. Смотрел на него и молчал. Мой рот — тот самый, который умел лгать генералам, прокурорам и международным органам власти — отказывался открываться. Язык казалось присох к нёбу. Рассел сделал шаг ко мне. Его глаза метнулись к пустому креслу Сэм. К брошенному пальто на спинке. К моим разбитым пальцам. Обратно ко мне. И я увидел, как в его зрачках — медленно, неотвратимо — рождается понимание. Не всё целиком. Пока лишь его кусочек. Но и этого хватило. — Её пальто тут, — его голос стал ниже. Опаснее. — кресло пустое. Она ушла за кофе уже... — он бросил взгляд на часы и тут же вернул его на меня, — два часа назад... а ты стоишь тут с разбитыми руками и лицом человека, который потерял... — он осёкся. Сглотнул. — Вайс. Где моя сестра? — Рассел... — Где, блять, моя сестра?! Его голос сорвался на рык — такой громкий, что Минди в кресле дёрнулась и подняла голову. Рыжие кудри упали с лица, и на нём отразилось что-то неясное — растерянность? испуг? — но мне некогда было анализировать. Глаза Рассела сверлили меня, как два раскалённых гвоздя. И я сказал. Потому что больше не мог молчать. — Её забрали. Два слова. Два коротких, простых, обыденных слова, после которых лицо моего лучшего друга — человека, которого я знал с шести лет — стало белым. — Что значит «забрали»?.. — голос Рассела был хриплым, недоверчивым, словно он услышал фразу на незнакомом языке. — Забрали — кто? Откуда? Мы же здесь все... — Из больницы. Пока мы курили. Она пошла за кофе, и её... — слова застревали в глотке, как битое стекло, — унесли. Через служебный выход. Я нашёл лишь свой бумажник на полу и разлитый латте. Больше ничего. — Ты... — Рассел моргнул. Раз. Два. Его мозг отчаянно пытался обработать информацию, которая не вписывалась ни в одну рамку. — Ты сейчас серьёзно? Мою сестру похитили из грёбаной больницы, и ты стоишь тут и... Он осёкся, потому что посмотрел мне в глаза и увидел всё. Не страх парня за «сестру его друга». Не беспокойство босса за ассистентку. Не тревогу опекуна за подопечную. В моих глазах стояла бездна. Та самая — чёрная, бездонная, пульсирующая, выворачивающая наизнанку агония, которую мужчина носит в себе только тогда, когда у него отбирают женщину. Его женщину. Единственную. Рассел увидел это. И всё остальное — все разрозненные, непонятные осколки, на которые он закрывал глаза неделями, а может, и месяцами — встали на место одновременно, с громким оглушительным щелчком. Я видел, как это происходит. Видел, как расширяются его зрачки. Как каменеет челюсть. Как дрожат ноздри. Как кулаки, висящие вдоль тела, медленно, со скрипом сжимаются. Как я смотрел на неё. Всегда. С первого дня, как она появилась в моей жизни. Как касался её — мимоходом, невзначай — но каждое прикосновение длилось на долю секунды дольше, чем нужно. Как без проблем оформил двадцатидвухлетнюю студентку на практику в своей огромной компании, лишь по просьбе друга, а затем поднял её до должности своей личной ассистентки. Как забрал её из семейного дома в «квартиру в Нью-Йорке», в целях экономии времени. Как мой голос — жёсткий, стальной, лишённый эмоций голос CEO и теневого короля — становился другим, когда я произносил её имя. — Сколько? — выдавил Рассел, и его голос был таким тихим и ровным, что у меня всё оборвалось внутри. Тихий Рассел был гораздо страшнее кричащего. Я не смог ответить. — Сколько ты трахаешь мою сестру, Вайс? Тишина. Оглушительная, физически осязаемая, такая плотная, что в ней можно было утонуть. Где-то за закрытой дверью палаты мерно пикал кардиомонитор Мэри. Минди застыла в кресле, прижав ладонь ко рту, с широко распахнутыми глазами. Я мог соврать. Мог сказать: «Ты сейчас не в себе, Расс. Мы поговорим потом. Нам нужно найти Сэм». Мог включить свой режим переговоров — ледяной, безупречный, непрошибаемый — и перенаправить его ярость в нужное русло. Я умел лгать лучше, чем кто бы то ни было. Это был мой хлеб. Моё ремесло. Мой дар. Но не Расселу. Не моему брату. Не в ту ночь, когда его мать в коме, а его сестра в руках людей, готовых на всё ради денег и власти. Я посмотрел ему в глаза и ничего не сказал. Но молчание было красноречивее любого признания. Он всё понял. Первый удар я даже не увидел. Резкий, взрывной, как столкновение с кирпичной стеной. Кулак Рассела врезался мне в челюсть с такой силой, что голова мотнулась вбок. Во рту что-то хрустнуло, вспыхнуло и тут же стало горячо и мокро. Кровь. Я не уклонился. Не перехватил его руку. Не напряг корпус. Просто принял. Мышонок будет беспокоиться. Черт. — Она тебе доверяла! — рык Рассела ударил по ушам, как взрывная волна. Второй удар — в скулу. Хрящ хрустнул, мир на мгновение поплыл, разбился на осколки и собрался заново. — Я тебе доверял! Четырнадцать лет, Вайс! Четырнадцать грёбаных лет! Ты же мой лучший друг! Третий — в корпус, под рёбра. Воздух вышибло из лёгких. Я согнулся пополам, упёршись ладонью в стену, чувствуя, как горячая кровь из рассечённой брови заливает левый глаз. Я мог остановить его. В любой момент. Одним движением. Рассел был сильным, но я был быстрее, тяжелее и опаснее. Мои руки умели ломать кости, обездвиживать и убивать. Я дрался на портовых складах, на парковках, в переулках, где нет правил и пощады. Рассел Хэйз, при всей своей праведной ярости, не продержался бы против меня и двадцати секунд. Но я стоял и принимал каждый удар. Потому что заслужил. Потому что каждый из них звучал одинаково: ты обещал мне, что она в безопасности, а она исчезла из-за тебя. — Ты трогал её! — ещё удар. В висок. Искры посыпались из глаз, колени дрогнули, но я устоял. — Мою маленькую сестру! Мою Сэмми! Которую я носил на руках, когда она только родилась! Которую я поклялся защищать! Я тоже поклялся. — Ты пиздел мне в лицо! Каждый день! Трахал её в тайне от меня, будучи помолвленным с другой и нихера не говорил! Да. Потому что знал, что этот момент уничтожит всё между нами. И он уничтожил. — Она была девственницей, Вайс! Блять, она была невинной, когда ты... Его голос сломался. Последнее слово утонуло в сдавленном, судорожном хрипе. Рассел ударил ещё раз — криво, размашисто, почти вслепую — и его кулак скользнул по моему виску, содрав кожу, но не более. Потому что у него тряслись руки, а глаза — воспалённые, красные, полные ярости — наполнились влагой. Мой лучший друг плакал. Стоя передо мной, со сбитыми в кровь костяшками, в смятой её пальцами серой футболке, посреди больничного коридора, где за стеной умирала его мать, — Рассел Хэйз, самый сильный человек, которого я знал, плакал. И это было хуже любого удара. Он отступил на шаг, тяжело, надсадно дыша. Провёл дрожащей рукой по мокрому лицу и уставился на меня — на мою разбитую, залитую кровью рожу — с таким выражением, словно видел впервые. А я медленно выпрямился. Каждая мышца выла от боли. Левый глаз заплывал. Из рассечённой брови текло. Губа лопнула, и во рту стоял тяжёлый, металлический привкус крови. Я сплюнул кровь на серый больничный кафель и посмотрел Расселу в глаза. Прямо. Не мигая. С кровью на зубах и зияющей дырой в груди, из которой хлестало всё, что я прятал четырнадцать лет. Я должен был сказать правду. Хватит вранья и тайн. — Я люблю её, Расс, — мой голос был тихим и хриплым от крови, заливающей горло. Без пафоса. Без оправданий. Без красивых слов. — С тринадцати лет. С того дня, когда твоя мелкая, тощая, бесячая сестра в полосатых носках выскочила из кухни с мороженным на подбородке. Рассел дёрнулся, словно я ударил его в ответ. — Мне было тринадцать, — продолжил я, глядя в его мокрые глаза и не давая ему отвернуться. — Я не понимал, что со мной происходит. Почему я не могу перестать думать о ней. Почему мне физически больно, когда она плачет. Почему я хочу убить любого, кто на неё не так посмотрит. Мне было тринадцать, Расс. У меня только что погибли родители. Я не знал, что такое любовь. Думал, что разучился чувствовать. Я сделал шаг к нему. Он не отступил. — А потом я уехал, на три года. Строил эту грёбаную империю, рвал жилы, рисковал жизнью — и каждую ночь засыпал с мыслью о ней. О маленькой девочке из Хиллсборо, которая грызёт ногти и читает книжки. Которая всё ещё была слишком маленькой для меня. Слишком чистой. Слишком... Моё горло перехватило. Я сглотнул кровь и продолжил: — Она будет моей женой и матерью моих детей. Единственной женщиной, которую я хочу видеть рядом с собой до конца своей жизни. Я не прошу у тебя прощения, потому что знаю, что никогда не поступил бы иначе. Я знаю, что заслужил каждый твой удар. Приму ещё столько же, если ты считаешь нужным. Но я не отступлюсь от неё, Расс. Никогда. Даже если ты решишь убить меня прямо здесь — моей последней мыслью будет она. Тишина. Рассел стоял передо мной. Его грудь тяжело вздымалась. Кулаки висели вдоль тела — разжатые, обессиленные. А на его лице боль, ярость, растерянность и что-то ещё. Что-то, что он отчаянно пытался задавить, но не мог. Потому что он знал. Где-то глубоко, на уровне инстинктов, он всегда знал. Видел, как я смотрю на неё. Как напрягаюсь, когда рядом другие мужчины. Слышал, как мой голос меняется на полтона. Он знал, но не хотел признавать. Потому что это была его сестра. И я был его лучшим другом, почти братом. Я сделал последний шаг. Встал прямо перед ним — залитый кровью, с разбитым лицом и синяками на рёбрах — и произнёс то, что обожгло мне язык: — Если ты не поможешь мне найти её — я найду сам. Но ты нужен ей Расс. Мы оба нужны сейчас. Рассел смотрел на меня долго. Казалось, целую вечность. Его разбитые костяшки снова побелели на сжатых кулаках — я приготовился к новому удару. Но его не последовало. Вместо этого Рассел закрыл глаза, стиснул зубы так, что на скулах вздулись желваки и медленно, тяжело, как человек, поднимающий на плечи железобетонную плиту, кивнул. Одним коротким, мучительным кивком. Он не простил. Я видел это. Знал. Между нами пролегла расщелина — огромная, глубокая, — которая, возможно, никогда не затянется. Но сейчас это было неважно. Сейчас была важна только она.​​​​​​​​​​​​​​​​

Саманта Хэйз.

Время в подвале не существовало. Без окон, без часов, без единого ориентира, я понятия не имела, сколько прошло с момента, когда братья Моретти поднялись по железной лестнице и оставили меня одну. Десять минут? Час? Два? Тусклая лампочка на проводе покачивалась в том же ленивом, монотонном ритме, отбрасывая на бетонные стены всё те же уродливые тени. Ничего не менялось. Мир за пределами этого подвала мог бы уже рухнуть, а здесь всё оставалось таким же мёртвым и неподвижным, как в заброшенном склепе. Но я не собиралась лежать и ждать. Первое, что я сделала после того, как лязг засова стих наверху, — заставила себя дышать. Ровно. Глубоко. Считая вдохи. Один. Два. Три. На четвёртом желудок снова болезненно сжался, напоминая о рвоте, и я стиснула зубы, пережидая спазм. На восьмом — руки перестали трястись. На десятом — мозг, наконец, переключился. Перестал крутить в голове нытьё и начал думать. Хорошо. Работаем. Я сидела, привалившись спиной к стене. Руки сзади, стянутые пластиковой стяжкой, которая за это время, казалось, только врезалась глубже, впиваясь в опухшую, саднящую кожу при каждом микродвижении. Пальцы на руках почти не чувствовались — онемевшие, холодные, чужие. Лодыжки — точно так же, гудели от боли и покалывали от недостаточного притока крови. Я медленно, стараясь не делать резких движений, начала осматривать помещение. Методично, внимательно. Сантиметр за сантиметром, чтобы не упустить ни единой детали. Бетонные стены. Голые, серые, покрытые разводами влаги. Пол — грязный, необработанный, в пятнах машинного масла и моей собственной рвоты, от запаха которой меня до сих пор мутило. Потолок — низкий, с торчащими рёбрами арматуры и пучком проводов, ведущих к одинокой лампочке. Железная лестница в дальнем углу — узкая, крутая, ведущая к тяжёлой двери, за которой стояла охрана. Два складных металлических стула. И больше ничего. Ничего. Я закрыла глаза. Открыла. Посмотрела снова. Медленно, въедливо. Не на центр помещения — на периферию. На углы. На стыки стен и пола. На те места, куда обычно не смотрят, потому что там нечему быть. И тогда я увидела то, что искала. В правом углу, у самого основания стены, где бетон от сырости пошёл тёмными пятнами и начал крошиться, — из кладки торчал гвоздь. Старый, ржавый, толстый, загнутый вверх, как крючок. Вероятно, остаток какого-то крепления — полки, или проводки, или чего-то, что когда-то тут было и давно сгнило. Он торчал из стены сантиметра на три, не больше. Маленький. Незаметный. Абсолютно бесполезный для любого нормального человека. Но не для девушки со связанными за спиной руками. Сердце подпрыгнуло и забилось быстрее. Адреналин — горячий, электрический — хлынул по венам, вымывая остатки химической мути из крови. Я прикусила губу до боли, чтобы не выдать себя ни звуком, ни движением, на случай, если где-то здесь была камера или микрофон, и начала двигаться. Ползти по бетонному полу со связанными руками и ногами — это отдельный вид ада, о котором не пишут в книгах. Ни в одной из тех розовых соплей, что я читала, уж точно. Каждое движение отзывалось вспышкой боли в запястьях и лодыжках, где пластик давно прорвал верхний слой кожи и тёрся о живое мясо. Я ёрзала, отталкиваясь от пола связанными ногами и лопатками, продвигаясь к углу по несколько жалких сантиметров за раз. Бетонная крошка впивалась в спину сквозь тонкий свитер. Куртка Вайса, в которой меня похитили, задралась, собравшись складками на пояснице, и холодный пол обжигал кожу, как лёд. Рывок. Передышка. Рывок. Передышка. Боже, как было далеко. Три метра — три смешных, жалких метра — растянулись в бесконечный марафон. Пот катился по вискам и щипал глаза. Зубы были стиснуты так, что скулы ломило. Дыхание — рваное, хриплое, через нос, звучало, как у астматика — потому что если бы я открыла рот, из него вырвался бы стон, а стонать было нельзя. Наверху — охрана. Любой звук мог привлечь их внимание. Когда я наконец добралась до угла и моя спина упёрлась в стену рядом с гвоздём, я была мокрая от пота, как после марафона. Свитер прилип к телу. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами плавали мутные, радужные круги — остатки седативного препарата, всё ещё бродившего по крови, напоминали о себе тошнотой и головокружением. Но гвоздь был прямо за мной. Я чувствовала его позвоночником — маленький, твёрдый выступ в стене. Теперь самое сложное. Я начала нащупывать его пальцами. Вслепую. Онемевшими, распухшими, почти непослушными пальцами за спиной, которые больше походили на деревянные палочки, чем на части моего тела. Стяжка врезалась глубже при каждой попытке повернуть кисти — и боль, господи, боль была такой, словно кто-то провёл раскалённой проволокой по открытой ране. Есть. Кончик указательного пальца коснулся чего-то шершавого, холодного, изогнутого. Ржавый металл. Теперь нужно было подвести стяжку — тонкую полоску пластика между запястьями — к этому гвоздю и начать тереть. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Как пилой. Пока пластик не перетрётся. Я знала, что это займёт время. Много времени. Пластиковые кабельные стяжки делают из нейлона — прочного, гибкого, устойчивого к трению. А ржавый гвоздь — не нож и не лезвие. Это будет медленно. Мучительно. И невыносимо больно. Потому что тереть стяжку о гвоздь означало тереть ей же о собственные запястья. Я прижала пластик к гвоздю и сделала первое движение. Боль. Такая, от которой темнеет в глазах и подгибаются колени. От которой хочется кричать — громко, по-звериному, выворачивая горло наизнанку. Стяжка дёрнулась по металлу и одновременно полоснула по и без того содранной коже на запястьях. Ощущение было таким, словно мне проводят тупым ножом по ожогу. Медленно. С нажимом. Из моего горла вырвался сдавленный, утробный звук — что-то среднее между рычанием и воем. Я тут же прикусила нижнюю губу, так сильно, что почувствовала вкус крови, заглушая этот звук, запирая его внутри. Тихо. Тихо, Сэм. Ты справишься. Второе движение. Пластик скрежетнул о ржавый металл. И одновременно — по моей плоти. В то же мгновение, что-то тёплое потекло по пальцам. Кровь. Моя собственная кровь. Я чувствовала, как она скользит по коже — густая, липкая, горячая на фоне ледяного бетона, и капает вниз, на пол. Тихий, мерный стук капель, который в гробовой тишине подвала казался оглушительным. Третье движение. Четвёртое. Пятое. Я выработала ритм. Монотонный, механический, как маятник. Вперёд — назад. Вперёд — назад. Не думать о боли. Не думать о крови. Не думать о том, что с каждым движением стяжка срезает ещё один слой кожи и скоро доберётся до сухожилий. Думать только о нём. Вперёд. Его руки. Его крепкие мускулистые руки, как стальные обручи, обивают меня, прижимая к его груди. Грубые шероховатые пальцы, которые без колебаний нажимают на курок, отнимая человеческие жизни, подписывают договоры на миллиарды долларов — ласково стирают с моих мягких щек соленые дорожки слёз. Назад. Его глаза. Тёмные, бездонные. Глаза, в которых для всего остального мира плескались лёд и тьма — а для меня горел тот единственный, тайный ореховый огонёк, который он не показывал больше никому. Вперёд. Его голос. «Мышонок». Три слога. Глупое, детское прозвище, которое из его уст, произнесённое этим низким, бархатным, вибрирующим тембром, звучало как самое красивое слово на любом из существующих языков. Назад. Его запах. Бергамот, кедр, сигаретный дым и что-то тёплое, его — запах, который я узнала бы из тысячи, который пропитал каждую мою клетку и стал частью меня, как собственное сердцебиение. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад. Скрежет. Боль. Кровь. Я не считала движений. Не считала минут. Счёт давно потерял смысл. Были только ритм, боль и он. Три константы моей вселенной, сжавшейся до размеров бетонной коробки. В какой-то момент боль из острой превратилась в тупую, ноющую, пульсирующую — и это было хуже. Потому что острую боль можно терпеть, стиснув зубы. Можно злиться на неё, ненавидеть, бороться с ней. Убери руки и она пройдет. Но тупая боль — просачивается. Заползает под кожу, растекается по мышцам, оседает в костях и начинает тянуть, высасывать из тебя силы, как пиявка. Медленно. Неумолимо. Пока не останется ничего. Голова закружилась сильнее. Подвал покачивался, расплывался, двоился — лампочка на проводе то уплывала куда-то вправо, то возвращалась обратно, рисуя дрожащие дуги в тёмном воздухе. Тошнота подкатывала волнами — мерными, как прибой. Желудок давно был пуст, но тело всё равно содрогалось в сухих, выматывающих спазмах, выкручивая мне рёбра. Я не останавливалась. Не могла. Не имела права. Потому что каждая секунда, которую я тратила на то, чтобы дышать, пережидать боль — работала на Моретти. Работала против Вайса. Пока я лежала здесь, на этом грёбаном полу, истекая кровью и жалостью к себе — его мир разваливался на куски. Его люди были рассредоточены. Его серверы оставались без защиты. Его империя — та самая, которую он строил для нас, для нашего будущего — стояла с распахнутыми воротами, как город перед осадой. Вперёд. Скрежет. Пластик стал тоньше — или мне казалось? Мои окровавленные пальцы почти не чувствовали разницы. Но звук — звук изменился. Стал выше. Тоньше. Или это была агония моего воспалённого мозга, выдающего желаемое за действительное. Назад. Новая волна боли прокатилась по нервам — от запястий вверх по предплечьям, в локти, в плечи. Я зарычала сквозь сжатые зубы. Тихо, утробно, по-звериному. Кровь текла на пол ручейками — тёплая, мокрая, скользкая, — делая хватку ненадёжной. Стяжка скользила по ней по гвоздю, соскакивала, и мне приходилось нащупывать его заново — вслепую, вздрагивая от боли при каждом повороте кистей. Вперёд. Вайс. Его лицо в тот день в его кабинете, когда он впервые поцеловал меня — не как босс, не как друг брата, не как опекун. Как мужчина. Его дрожащие от ревности и любви руки на моих щеках. Назад. Вой. Приглушённый, задушенный, вибрирующий в стиснутом горле. Боже, как больно. Как же, сука, больно! Его слова на мансарде, сказанные шёпотом, с закрытыми глазами, лоб ко лбу: «Ты — причина, по которой я не показываю страх». Я — причина. Маленькая, упрямая сестра его друга — причина, по которой Вайс Торнтон каждое утро встаёт и идёт в свой ад. Ради меня. Ради нас. Назад. Щелчок. Тихий. Сухой. Еле слышный. Но в абсолютной тишине подвала он прозвучал, как выстрел. Стяжка лопнула. Руки разошлись в стороны — свободные, дрожащие, залитые кровью, с содранной до живого мяса кожей на запястьях. Боль, которую сдерживал тугой пластик, хлынула вся разом — оглушительная, ослепляющая, заполнившая каждую клетку моего тела. Я подавилась воздухом, скрючилась, прижимая изуродованные руки к груди, и несколько секунд просто сидела так — скрюченная, трясущаяся, баюкая собственные запястья, как раненых птиц, — и давилась беззвучными, сухими рыданиями. Больно. Больно. Больно. Но я смогла. У меня получилось. Я разжала скрюченные пальцы — медленно, с усилием, преодолевая мучительное покалывание в каждом суставе, — и посмотрела на свои руки. В тусклом свете лампочки зрелище было омерзительно жутким. Запястья представляли собой месиво из содранной, лоскутами свисающей кожи, запёкшейся и свежей крови. Стяжка оставила глубокие, багрово-фиолетовые борозды, в которых пульсировало живое, оголённое мясо. Кровь всё ещё сочилась — медленно, густо, стекая по ладоням и капая с кончиков пальцев на бетонный пол, рисуя на нём маленькие тёмные кляксы. Шрамы. Определённо останутся шрамы. Жирные, уродливые, кольцевые — как браслеты. Вайс увидит их. И его, скорее всего, разорвёт на части от их вида. В голове вдруг стрельнула мысль. Странная и нелепая для места, где я находилась. «Если выживу, надо будет надеть платье я длинными рукавами на свою свадьбу». Фыркнув от сдавленного нервного смеха, я качнула головой, откладывая это на потом. Сейчас у меня были проблемы посерьезнее чем свадьба, которая может быть и не случится. Ноги. Мне нужно было освободить ноги. Теперь, когда руки были свободны, это оказалось проще — хоть и не менее болезненно. Сгруппировавшись, я подтянула колени к груди и, шипя сквозь зубы, принялась разрывать стяжку на лодыжках. Она сидела так же плотно, как на запястьях, но теперь у меня были руки. Окровавленные, трясущиеся, слабые — но руки. Тем же гвоздём, который стал моим спасением, я принялась ковырять крошечный пластиковый зубец, удерживающий ленту в петле. Кровь с пальцев делала работу почти невозможной — гвоздь скользил, соскакивал, — но я не останавливалась. Сопела, рычала, стискивала зубы, давила на зубец снова и снова. Щелчок. Лодыжки разошлись. Кожа на них была в таком же состоянии, как на запястьях — содрана, стёрта, кровоточива. Легинсы потемнели от крови. Но я была свободна. Я попыталась встать и чуть не рухнула обратно. Ноги — затёкшие, онемевшие, ватные — отказывались слушаться. Колени подломились, и я больно ударилась плечом о стену, но удержалась. Упёрлась обеими ладонями — шипя от боли в содранных запястьях — в шершавый бетон и медленно, как новорождённый жеребёнок, поднялась на дрожащие ноги. Мир качнулся. Лампочка нарисовала в воздухе безумную петлю. Тошнота ударила волной, и я судорожно сглотнула, пережидая спазм. Перед глазами заплясали чёрные мушки. Но я стояла на своих ногах. Свободная. И в этот момент — в эту самую секунду, когда я стояла в одних носках на ледяном бетонном полу, шатаясь, как пьяная, залитая собственной кровью и рвотой, в огромной чёрной куртке Вайса, пропитанной его запахом, в подвале, из которого не было выхода, — сверху донёсся звук. Голоса. Приглушённые. Итальянская речь — быстрая, отрывистая, возбуждённая. И среди потока чужих, непонятных слов я вдруг разобрала одно. Всего одно. Произнесённое чётко, резко, как команда. Bayonne. Я замерла, задержала дыхание и прислушалась. Голос повторил — злой, нетерпеливый. И добавил ещё что-то, из чего я поняла только: «...magazzino... Bayonne... venti minuti...» Magazzino. Даже с моим нулевым итальянским я знала это слово. Склад. Склад в Байонне. Байонн — это промзона в Нью-Джерси, прямо через залив от Манхэттена. Портовый район. Десятки складов, ангаров, заброшенных терминалов. Место, где теневая логистика Нью-Йорка пульсировала, как второе сердце города. Вайс точно знал этот район. Его люди работали там. Если я смогу передать ему это слово, он найдёт меня за час. Даже меньше. За столько времени, сколько нужно Даррену, чтобы прочесать портовую зону Байонна и вывернуть наизнанку каждый склад. Но как? Я осмотрелась. Подвал. Бетон. Лестница. Дверь наверху. Охрана. Ни телефона. Ни окна. Ни щели, в которую можно было бы просочиться и сбежать. Я прижала изуродованные ладони к глазам. Кровь размазалась по щекам, горячая и липкая. Мозг работал лихорадочно, на пределе, перебирая варианты, как карточную колоду. И отбрасывая один за другим. Но вдруг кое-что всё-таки щелкнуло в моей голове. Дверь наверху. За ней — охранники. У охранников — телефоны. Безумие. Абсолютное, самоубийственное безумие. Я посмотрела на два складных металлических стула в углу. Это было рискованно. Но могло сработать.

Вайс Торнтон.

Мы стояли в тишине — двое мужчин с разбитыми руками по разные стороны разлома, который только что расколол четырнадцать лет нашей дружбы пополам. Кровь из рассечённой брови медленно заливала мне левый глаз, и я вытер её тыльной стороной ладони — машинально, не чувствуя ни боли. Рассел не смотрел на меня. Он стоял, опустив голову, вцепившись окровавленными пальцами в волосы, и тяжело, надсадно дышал, как человек, которого только что вытащили из-под воды. Его широкие плечи мелко подрагивали от пережитого. Между нами на сером кафеле темнели капли моей крови. Маленькие, круглые, аккуратные — словно кто-то расставил точки в конце предложения. — Что нужно делать? — наконец произнёс Рассел. Голос его был сиплый, выпотрошенный, чужой. Голос человека, который засунул свою ярость в клетку и временно закрыл дверь на замок. До тех пор, пока сестра не окажется в безопасности. А потом эта клетка откроется снова, и я буду первым, кого он разорвёт на части. Но это будет потом. — Мои люди уже работают, — я сплюнул кровь и достал телефон. Экран моргнул, высветив три пропущенных от Лэнгдона. — Начальник моей охраны на подъезде с группой. Хакер пробивает дорожные камеры. — Хакер, — повторил Рассел, и в его тоне мелькнуло что-то новое. Не удивление — скорее мрачное осознание того, как мало он знал о моей настоящей жизни. О мире, в котором у CEO логистической компании есть хакер, группа захвата и начальник безопасности, готовый убивать по первому звонку. — Кто ещё? Кто ещё у тебя есть, о чём я не знаю? — Расс. Не сейчас. Он покорно стиснул зубы, так что желваки перекатились под кожей, но кивнул. Коротко. Резко. И я, поняв, что разговор окончен, набрал Лэнгдона. Он поднял на первом гудке. — Говори. — Есть, — голос хакера звучал так, как всегда, когда он находил след: сосредоточенно, быстро, с еле сдерживаемым охотничьим азартом. — Чёрный фургон. Ford Transit, тёмный, предположительно 2019–2021 года. Выехал с заднего двора больницы через служебные ворота в 02:07. Номера замазаны — грязь поверх краски. Но одна из камер на выезде из города зацепила задний борт под другим углом. Я вытянул четыре символа из восьми. — Пробил? — Частичное совпадение даёт семнадцать единиц в базе. Девять — легальные. Остальные восемь зарегистрированы на юрлица, и вот тут начинается интересное... Лэнгдон замолчал на секунду. Я расслышал стрёкот его клавиатуры — бешеный, непрерывный, как автоматная очередь. — Три из восьми зарегистрированы на компании-однодневки с итальянскими фамилиями в учредителях. Одна из них — «Stella Logistics LLC». Мир остановился в ту же секунду. Stella. «— В отчетах Моретти указано, что пятнадцать процентов твоих грузов в порту Неаполя конфискует местная таможня, — Сэм говорила быстро, пока цифры этажей на электронном табло стремительно росли. — Но я пробила номера транспортных накладных через резервную базу, которую мне открыла Линда. Никакой конфискации не было. Грузы просто переоформляются на фирму «Stella Marina» с заниженной втрое стоимостью. Это подставная контора, Вайс. И знаешь, на кого она зарегистрирована? На девичью фамилию их матери. Они крысят твой товар прямо из-под носа и перепродают его на черном рынке». Воспоминание о том, как грандиозно моя девочка выпотрошила все тайны Моретти вывалив их передо мной на стол ресторана «Апекс», вспыхнуло в голове обжигающим ударом молнии. Кровь в моих жилах превратилась в жидкий азот. — «Stella Logistics», — повторил я, и каждый звук вылетел из моего горла отдельно, как пуля из обоймы. — Юридический адрес. — Проверяю... — ещё секунда стрёкота. — Зарегистрирована по адресу в Ньюарке, но это почтовый ящик. Пустышка. Однако, есть кое-что, что тебе понравится, босс — IP-адрес, с которого подавалась заявка на регистрацию, бьётся с тем же пулом, что обслуживает серверы «Morettica Holdings». Они даже не потрудились использовать VPN. Тупые, самоуверенные итальянские ублюдки. Моретти. Энцо и Марко. Братья, которым я отрубил пятнадцать процентов прибыли и пробил ножом руку одному из них. Которые улыбались мне в лицо, пили своё кровавое Бароло и планировали месть. Которые забрали мою девочку. Тот пожар, который тлел внутри с момента, как я увидел пустой коридор и лужу кофе на полу, — вспыхнул. Ярким, белым пламенем, способным поглотить всё. Сталь, бетон и кости. — Маршрут фургона, — мой голос стал мертвенно тихим. — Камеры ведут его по шоссе 1-9 в южном направлении. Последняя точка фиксации — развязка у Элизабет. После этого он уходит на второстепенные дороги, и я его теряю. Но направление однозначное. — Куда? — На юг. В сторону промзоны. Линден, Картерет, или... — Или Байонн, — закончил я. Тишина. Даже клавиатура замолчала. — Да, друг, — подтвердил Лэнгдон. — или Байонн. Портовая зона. У Моретти там были складские площади до того, как мы отрезали их от каналов. Формально договоры аренды расторгнуты, но ты же знаешь, этих наглых ублюдков. Конечно я знал. Где бы я был, если бы не разбирался в таком? Итальянцы были сильными партнерами. Но до ужаса ненадежными и въедливыми. Они никогда не расторгают договоры. Они выжимают из них всё до капли. — Я уже поднимаю реестры коммерческой недвижимости Байонна за последние три года. Если у них остались площади — я их найду. — У тебя пятнадцать минут. — Сделаю за десять. Я повесил трубку. Экран погас, отразив моё лицо — залитое кровью, неподвижное, с глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Рассел стоял рядом. Он слышал весь разговор. Его лицо стало серым, а кулаки — те самые, которыми он только что разбивал мне скулы, — снова были сжаты. Но теперь ярость в них была направлена не на меня. — Моретти, — повторил он. Не вопрос. Констатация. — Итальянцы? Не знал что ты ведёшь с ними дела. Не «вёл». «Ведёшь». Настоящее время. Он уже понял — или начинал понимать — масштаб того, во что я втянул его сестру. — У них своя причина точить на Сэм зуб. Она раскрыла их схему по наёбыванию меня, — ответил я, не видя смысла скрывать. — Она нашла доказательства, что они крали мой товар. Я лишил их пятнадцати процентов и они, видимо, решили отомстить. Рассел посмотрел на меня так, словно видел впервые. — Товар, — произнёс он. Одно слово. Тяжёлое, как кирпич. — Какой товар, Вайс? — Расс. — Какой? Наркота? Ты в это, блять, ввязался?! Я выдержал его взгляд. Секунду. Две. И наконец сдался. — Нелегальное оружие. Новейшие разработки... Но никаких наркотиков. Рассел закрыл глаза. Его челюсть дрогнула — один раз, мелко, почти незаметно. Он глубоко вдохнул через нос, задержал воздух и медленно выдохнул. Когда он открыл глаза, в них была пустота. Та особенная, страшная пустота, которая наступает, когда человек принимает решение, после которого ничего не будет прежним. — Находим Сэм, — сказал он, чётко, ровно, без интонации. — А потом ты расскажешь мне всё. Абсолютно всё. И тогда я решу, позволить тебе жить дальше или нет. — Идёт. Свет фар прорезал темноту за окнами больницы. Потом ещё одни. И ещё. Три тёмных внедорожника вкатились на пустую парковку, как хищники, бесшумно занимая позиции. Двигатели заглохли одновременно. Двери захлопали. Даррен. Я увидел его через стекло — огромный силуэт в тяжелой, чёрной куртке, рассекающий морозный воздух широким, грузным шагом. За ним — шестеро. Такие же чёрные джинсовки, тёмные лица, руки в карманах, под которыми угадывались очертания того, что делало их моими людьми, а не просто охраной. Я двинулся к выходу. — Стой, — голос Рассела догнал меня у автоматических дверей. Я обернулся. Он стоял, прямой, жёсткий, и кивнул в сторону кресел. — А она? Минди. Она проснулась от нашей драки и сидела сейчас, подтянув колени к груди, обхватив себя руками. Бледная. Испуганная. Широко распахнутые глаза перебегали с меня на Рассела и обратно. — Что происходит? — её голос звучал тонко, жалобно. Очень натурально, если я прав, — Сэм... Сэм пропала? Но как... Она же просто пошла за кофе... Я уснула, я ничего не видела, я... Она говорила, и слова лились из неё, как из опрокинутого кувшина — торопливо, сбивчиво, со всхлипами. Образцовая паника лучшей подруги. Учебник по актёрскому мастерству. Я смотрел на неё. Молча. Без выражения. И тот крючок, который зацепился на задворках моего сознания час назад, — медленно, неотвратимо, с тихим металлическим скрежетом — впился глубже. Он не давал мне покоя. Что-то было не так. Что-то в её безмятежном сне. В том, как быстро она «отключилась» после того, как мы с Расселом пошли курить. В том, как точно совпало окно, когда Сэм оказалась одна. Но у меня не было доказательств, только животный инстинкт. Тот самый, который не ошибался никогда. — Оставайся здесь, — бросил я ей. Ровно. Нейтрально. — Присмотри за отцом Сэм. Минди тут же закивала — часто, послушно. Слёзы блестели на её веснушчатых щеках. Оставлять её тут было опасно. Но и с собой тащить смысла не было. Я отвернулся и вышел в морозную ночь. Даррен встретил меня у крайнего внедорожника. При виде моей залитой кровью физиономии его изуродованное шрамами лицо не дрогнуло — лишь глаза чуть сузились, сканируя повреждения: рассечённая бровь, лопнувшая губа, отёк на скуле. Профессиональная оценка. Никаких вопросов. — Это семейное, — коротко буркнул я, предупреждая. Даррен тут же перевёл взгляд на Рассела, вышедшего следом за мной. На его разбитые костяшки. На его лицо, на котором застыла маска ледяной, контролируемой ярости. И кивнул. — Ситуация, — потребовал он. — Моретти, — одного этого слова было достаточно, чтобы Даррен подобрался, как кобра перед броском. — Лэнгдон вычислил фургон. Направление — юг. Предположительно — портовая зона Байонна. У них могли остаться складские площади с прошлых контрактов. — Байонн, — повторил Даррен, и его голос стал на полтона ниже. Он знал эту зону. Мы оба знали. Десятки складов, ангаров, терминалов, разбросанных вдоль побережья. Искать человека там, в темноте, без точного адреса — всё равно что искать иголку в стоге сена. — Лэнгдон сужает периметр. Десять минут. — Долго, — качнул мощной головой Даррен и внутри меня пробежала ледяная волна озноба. Как бы то ни было, начальник моей охраны копошился в этом дерьме дольше меня. Он никогда не рассказывал, но я был уверен, что он сталкивался с ситуациями и похуже. Я чувствовал, что он понимал в этом больше меня. И его слова о том, что это долго, заставили мой мир содрогнуться. Каждая упущенная минута неизбежно вела нас к смерти моей малышки. К её крови на руках моих партнеров. — Я знаю, — коротко ответил я, стараясь не выдавать свой ужас. Мы стояли на промёрзшей парковке провинциальной больницы — я, Даррен, Рассел и шестеро моих людей, — и между нами висел вопрос, который никто не задавал вслух. Ехать, сейчас? Не дожидаясь координат от Лэнгдона? Не дожидаясь подкрепления? Рвануть на юг, в Байонн, и перевернуть каждый склад, каждый ангар, каждый контейнер, пока не найдём её? Или ждать? Десять блядских минут. Получить точный адрес. Войти с хирургической точностью, а не на слепой ярости. Десять минут. Шестьсот секунд, за которые с Сэм могут сделать всё, что угодно. За которые Марко Моретти — с его бешеными глазами и перебинтованной рукой — может решить, что компенсация за дырку в руке не будет ждать. А ещё — и эта мысль впилась в мозг, как пиявка, — за эти десять минут Моретти могли добраться до моих серверов. До складов в Нью-Йорке. До всего, что я строил три года. Энцо был умён. Если его план — не просто похищение, а что-то более масштабное... если он использовал Сэм как отвлекающий манёвр... Но эта мысль, едва родившись, была раздавлена другой — огромной, всепоглощающей, не допускающей возражений. Плевать. Плевал я на серверы. На склады. На контракты. На империю. На три года крови, пота и преступлений. На каждый грёбаный доллар, каждую сделку, каждый порт. На всё. Без неё всё это — мусор. Красивый, дорогой мусор, которым можно растопить камин или тупо подтереться. Мне нужна она. Телефон завибрировал и я поднял трубку, не глядя на экран. — Босс. Я нашёл. Складской комплекс на Хук-Роуд, Байонн. Формально — под консервацией. Фактически — аренда оплачивается ежемесячно с офшорного счёта, привязанного к тому же пулу, что и «Stella Logistics», — пробубнил Лэнгдон, — И ещё кое-что. Тепловизионные данные со спутника. Я пробил список за последние два часа. В 02:54 на территории комплекса зафиксированы четыре тепловые сигнатуры. Три наверху — предположительно охрана. Одна — внизу. В подвальном помещении. Одна, Вайс. Маленькая. Мир сузился до точки. До одной крошечной, пульсирующей на экране спутника точки — тёплой, живой, одинокой. Моя девочка. — Адрес, — рявкнул я. — Уже скинул Даррену. Я опустил телефон. Посмотрел на охранника. Он уже читал сообщение на экране, и его изуродованное лицо приобрело выражение, которое я видел только перед боем: абсолютное, нечеловеческое спокойствие, за которым скрывалась готовность убивать. — Хук-Роуд, — сказал он. — Знаю это место. Сорок минут, если по трассе. — Тридцать, если не тормозить, — согласно кивнул я. Даррен взглянул на меня из-под своих густых темных бровей и молча кивнул, тут же разворачиваясь к своим людям. Короткие, лающие команды прозвучали в воздухе. Хлопнули двери машин. Двигатели взревели. И вдруг, Рассел шагнул ко мне. — Я тоже еду, — это был не вопрос. — Расс... — Я. Еду. Я посмотрел на него — на своего лучшего друга, который час назад бил меня по лицу и которого я любил до боли в сердце. Который был моим другом, братом и семьей. На человека, который понятия не имел, в какой мир он сейчас шагнёт и уже никогда не сможет из него вернуться. И я не смог отказать. — Садись в машину. Рассел молча обошёл внедорожник и сел на пассажирское сиденье. Даррен занял второй ряд, проверяя обойму. Щелчок. Ещё щелчок. Я же сел за руль и повернул ключ. Двигатель зарычал — низко, утробно, хищно, словно дикий зверь перед броском. Фары прорезали мутную ночную темноту, осветив пустую дорогу впереди. И прежде чем выжать газ, я позволил себе одну секунду. Последнюю. Я закрыл глаза и увидел её лицо. Серые глаза. Светлые волосы. Улыбка, от которой у меня болели кости. Держись, мышонок. Я иду. Я открыл глаза, вдавил педаль в пол, и чёрный внедорожник рванул в ночь — навстречу тому, что ждало нас на Хук-Роуд. А позади, в скрытом сонной темнотой больничном коридоре, Минди смотрела в окно на удаляющиеся габаритные огни. Её лицо, освещённое мертвенным светом ночной подсветки, было абсолютно спокойным. Она не плакала. Не дрожала. Не сжимала телефон в руке — потому что была умнее. Она просто считала минуты.