Дуэль на губах.

—Послушай,я не знал,что ты ее так любишь.,—сказал я и посмотрел в блестящие глаза Грушницкого. —Неужели, ты думаешь о ком то ,кроме себя ,Гриша., —он замолчал. Молчание, глубокий взгляд друг на друга. Его слова «Думаешь о ком-то, кроме себя, Гриша?» повисли между нами . Я молчал. А что я мог ответить? Ложь про любовь к Княжне, которую я только что старательно выстроил, вдруг показалась мне жалкой, недостаточной даже для моего цинизма. Мы стояли в тени старых чинар, скрытые здесь, в этой глуши пустой полутени, лицо Грушницкого казалось совсем бледным, почти прозрачным. Я смотрел, как по его щекам всё еще текут слезы. И в груди у меня все сжалось. Не жалость, нет. Жалость — слишком простое слово для меня. Это было острое, почти физическое желание коснуться этой боли, чтобы понять: живой ли я сам? Его взгляд — такой глубокий, полный искреннего презрения. — Думаю, — прошептал я, хотя сам не знал, правда это или очередная игра. Я сделал шаг, сократив расстояние до предела, когда чувствуешь чужое тепло. Грушницкий стоял смирно, смотрел на меня сверху вниз, его дыхание было рваным и тяжелым. Я потянулся к нему — небрежно, лениво. Поцелуй был похож на попытку самоубийства. В нем не было ни капли нежности, о которой пишут в романах. Это был вкус соли, горечи и кажется холодного металла. Я впился в его губы с какой-то яростью, жадностью. Я надеялся выпить всё его отчаяние, сделать его своим, чтоб хоть на миг перестать чувствовать эту вечную, проклятую скуку. Сначала его губы были неподвижны, замершие от шока, но через несколько секунд я почувствовал ответный толчок — злой. Он не целовал меня, он боролся со мной, пытался то ли оттолкнуть, то ли прирасти ко мне. Мое сердце, обычно бьющееся ровно и скучно, вдруг дало сбой. На долю секунды я забыл, что через 10 минут я, возможно, прострелю ему голову. Я просто чувствовал его — живого, страдающего, настоящего. И это было страшнее любой дуэли. Я остановился. — Теперь ты знаешь, — сказал я, возвращая на лицо привычную маску ледяного равнодушия. — Идем, нас ждут. Я развернулся, на моих губах всё еще оставался вкус его слез, и я ненавидел себя за то, что этот вкус был мне приятен