Ты моя связь с землей.

Take me by the hand

The sun goes down again

In your cold eyes

I saw an empty street

I saw the blood-red sky

So come with me tonight

There is nothing I can do with my feelings

There are so many mistakes I've done before

Every time you rise I'm slowly falling

Girl, what are you looking for?

What are you looking for?

The train to your heart

Arrives at 5:19

I'm standing here

I'm just a silent guy

Under your blood-red sky

So come with me tonight

There is nothing I can do with my feelings

There are so many mistakes I've done before

Every time you rise I'm slowly falling

Hospital — “Falling”

***

После того разговора в комнате Макса прошла неделя. Неделя, в течение которой Джордж существовал в состоянии подвешенности. Он летал, ел, спал, отвечал на вопросы Алекса, но всё это делало некое автоматическое существо, в то время как настоящий он оставался в той комнате, на коленях перед Максом. Макс вышел на работу через пять дней. Джордж узнал об этом по голосу в эфире. — 6336, подтвердите готовность к вылету. Голос был ровным, профессиональным, без тени насмешки или тепла. Таким Макс разговаривал с любым другим пилотом. Джордж почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он надеялся на что угодно — на злость, на холод, даже на игнорирование. Но это безразличие было хуже. — 6336, готовность подтверждаю, — ответил он так же сухо. Весь полёт — обычный патруль вдоль границы воздушного пространства — Джордж провёл в состоянии внутреннего оцепенения. Алекс что-то говорил по внутренней связи, Джордж отвечал односложно. Мысли были только об одном: что сейчас делает Макс? Смотрит ли на его метку на радаре? Думает ли о нём? Или просто выполняет работу, вычеркнув ту ночь из памяти? После посадки, когда Джордж уже собирался покинуть кабину, в наушниках раздалось: — 6336, задержитесь на полосе. Техники хотят проверить шасси, был сигнал о вибрации. — Принял. Джордж остался в кабине, глядя, как к истребителю подъезжает машина техников. Он видел в зеркале заднего вида, как из здания диспетчерской вышел Макс. В наушниках больше ничего не было. Макс просто шёл через лётное поле, направляясь, судя по всему, в столовую. Он прошёл в сотне метров от истребителя Джорджа, даже не повернув головы. Джордж смотрел на его фигуру, на то, как ветер треплет русые волосы, как он идёт — уверенно, быстро, не оглядываясь. И чувствовал, как внутри разливается что-то тяжёлое, похожее на ртуть. Холодное и ядовитое. — Расселл, — голос техника вывел его из транса. — Всё в порядке. Можете рулить на стоянку. — Понял. Он запустил двигатели и медленно покатил к ангару. Всё внутри кричало: догони, останови, скажи что-нибудь. Но он остался в кабине, пристёгнутый ремнями, прикованный к своему месту, как к креслу электрического стула. Вечером того же дня Алекс застал Джорджа в его комнате за странным занятием: тот сидел за столом и рисовал что-то на листе бумаги. — Ты рисуешь? — удивился Алекс, заглядывая через плечо. — С ума сойти. Я не знал. — Не рисую. — Джордж отодвинул лист. — Просто пытаюсь упорядочить мысли. На листе была нарисована сложная диаграмма. В центре — имя «Макс», от него расходились стрелки: «голос», «взгляд», «смех», «боль», «стыд», «желание», «ненависть». И всё это было перечёркнуто жирным крестом. — Это похоже на карту безумия, — честно сказал Алекс, усаживаясь на кровать. — Так и есть. — Джордж, может, тебе стоит поговорить с психологом? Не в том смысле, что ты ненормальный, а в том, что ситуация... сложная. Ты сам не свой. — Албон ведь даже не знал суть произошедшего, он считает Джорджа нормальным. Нет, он ненормальный. «Я уебок, монстр и психопат. Поехавший» — пронеслось в ответ в голове Расселла, отбиваясь где-то в сердце. — Я сам себе психолог. — Джордж отложил ручку. Одна половина Расселла понимала тот факт, что ему нужно пройти лечение, другая же, та, что брала верх последние дни, в отсутствие Макса, говорила обратное. — Я анализирую. Пытаюсь найти алгоритм. Но его нет. Он не поддаётся логике. — Люди не поддаются логике. Особенно такие, как Ферстаппен. Он же весь из эмоций, из детских травм, из защиты. Ты пытаешься решить уравнение, где переменные — это боль и страх. Так не работает. — А как работает? — Надо просто быть рядом. Не решать, а быть. Ждать. Терпеть. Если, конечно, оно того стоит. Джордж посмотрел на Алекса долгим взглядом. — Оно того стоит. Но я не знаю, сколько смогу ждать. — Сколько понадобится. Ты же пилот. Ты умеешь ждать в зоне ожидания часами. — Это другое. Там я знаю, что посадка будет. А здесь... — Будет. Если не сломаешься первым. — Я сломался уже давно и сломал при этом его, Алекс. — обреченно выдохнул Джордж и опустил взгляд на свои руки.

***

В то же время, в другой части базы, развивалась своя история. Ландо Норрис терпеть не мог скуку. Его работа пилота гражданских рейсов была весёлой ровно до тех пор, пока самолёт не взлетал — потом начиналась рутина: автопилот, показания приборов, редкая связь с диспетчером. Диспетчером, который за последний месяц стал для Ландо объектом навязчивых мыслей. Оскар Джек Пиастри. Ландо познакомился с ним полгода назад, когда их рейс задержали из-за тумана. Ландо тогда вышел из кабины в зал ожидания для персонала и увидел его: австралиец с русыми волосами и карими глазами сидел в углу с книгой. Не с планшетом, не с телефоном — с настоящей бумажной книгой. Ландо, который обожал всё яркое и шумное, почему-то залип на этом образе на добрых пять минут. Оскар тогда даже не поднял головы. С тех пор Ландо искал встречи. Он специально выбирал рейсы, которые обслуживал Оскар. Он узнал его график, его смены, его маршруты. И каждый раз, когда он слышал в наушниках спокойный, ровный голос Оскара, у него внутри что-то ёкало. Проблема была в том, что Оскар, кажется, вообще не замечал его существования. Он был вежлив, профессионален, но абсолютно непроницаем. Ландо мог шутить, рассказывать байки, даже дурачиться — Оскар лишь слегка приподнимал бровь и возвращался к своим схемам. — Он лёд, — жаловался Ландо Максу, когда они встретились в столовой. — Просто кусок антарктического льда. Я ему улыбаюсь, а он смотрит сквозь меня. — Оскар? — Макс помешивал кофе, глядя в одну точку. — Он просто стеснительный. На самом деле он нормальный. — Для тебя — нормальный. Ты с ним работаешь. А для меня он — закрытая книга. С обложкой из титана. Макс вздохнул. — Если тебе так надо, подойди и скажи прямо. Он не кусается. — А если пошлёт? — Не пошлёт. Он слишком вежливый для этого. Ландо задумался. Макс, кажется, думал о чём-то своём. Норрис заметил, что друг последнее время сам не свой. Обычно Макс мог поддержать разговор, поязвить, но сейчас он сидел, уставившись в стену, и кофе стыл в его руках. — Эй, — Ландо помахал рукой перед его лицом. — Ты тут? — Что? — Макс моргнул. — Я спрашиваю, ты как? Что-то случилось? — Нет. Всё нормально. — Макс, я знаю тебя не первый год. Ты похож на человека, которого переехал грузовик, а потом он встал и пошёл, но внутри всё сломано. Макс усмехнулся — криво, болезненно. — Скажем так, я в процессе осознания, что не все враги — враги. — Это про Расселла? — Ландо был наблюдательным. — Я видел, как вы смотрите друг на друга. Это похоже на... я даже не знаю. На лесной пожар. — Ничего не похоже. — Макс резко встал. — Мне пора. Он ушёл, оставив Ландо в недоумении. Но тот быстро переключился на свою цель: в дверях столовой показался Оскар. Он шёл с подносом, выбирая свободный столик. — Оскар! — Ландо вскочил и помахал рукой. — Иди сюда, тут место есть! Оскар остановился, посмотрел на Ландо своим невозмутимым взглядом, потом на свободные стулья вокруг — их было полно. Но он, помедлив секунду, направился к столику Ландо. — Привет, — сказал он, садясь напротив. — Привет! — Ландо сиял. — Как дела? Как смена? Ты сегодня работал на утреннем рейсе? Я слышал тебя, ты давал указания 737-му. У тебя голос такой... спокойный. Как у диктора на радио. Оскар глупо моргнул. — Спасибо. У тебя тоже... приятный голос. Ландо чуть не поперхнулся соком. Комплимент? От Оскара? — Правда? — выпалил он. — Да. — Оскар невозмутимо начал резать котлету. — Ты всегда звучишь так, будто улыбаешься. Даже когда просто зачитываешь данные. — А я и улыбаюсь! — Ландо расплылся в улыбке. — Когда с тобой говорю — всегда. Оскар на секунду замер с вилкой в руке. Ландо показалось, или его щёки слегка порозовели? Но он быстро взял себя в руки. — Это... приятно слышать, — сказал он тихо. И они продолжили есть в молчании, но Ландо казалось, что между ними впервые за всё время возникла тонкая ниточка. И он был полон решимости превратить её в канат.

***

Джордж не спал третьи сутки. Он перестал есть, перестал разговаривать с Алексом, перестал реагировать на внешний мир. Он летал как зомби, и только чудом его состояние не сказалось на качестве пилотирования — мышечная память работала за него. На четвёртую ночь, около трёх часов, когда база погрузилась в тишину, Джордж не выдержал. Он встал, натянул форму и вышел на улицу. Ноги сами принесли его к корпусу диспетчеров. Он не знал, зачем идёт. Просто хотел быть рядом. Хотя бы стены, за которыми спал Макс, могли дать ему иллюзию близости. Он сел на скамейку напротив подъезда и уставился в тёмное небо. Где-то далеко мерцали огни ночного рейса. Тишина давила на уши. Прошло, может быть, полчаса, когда дверь подъезда открылась. Джордж вздрогнул и обернулся. На пороге стоял Макс. В спортивных штанах и растянутой футболке, с взлохмаченными волосами. Он смотрел на Джорджа с каким-то странным выражением — не злым, не удивлённым. Усталым. — Я почувствовал, что ты здесь, — сказал Макс хрипло. — Прямо как собака чует. — Прости. Я не хотел... Я просто не мог спать. — Я тоже. Макс подошёл и сел на скамейку на некотором расстоянии от Джорджа. Они молчали, глядя на звёзды. — Знаешь, что самое паршивое в тебе? — вдруг спросил Макс, не сводя взгляд с ночного неба. — Что? — Ты не уходишь. Другие бы ушли после того, как воспользовались и уж тем более после того, как я их послал. А ты сидишь под дверью, как пёс. Это бесит. — Я не могу уйти. Я пробовал. Но я болен мыслью о том, что ты можешь стать только голосом в эфире. Я пытался, Макс… я знаю, что я не заслуживаю ничего кроме ненависти, но… Я привык всё получать, я привык, что меня хотят толпами, а добиваться… тем более делать это правильно, я не умею, Макс. А от идеи, что кто то другой имеет права касаться тебя, говорить с тобой, слышать твой смех…я правда пытался перестать думать. Забыть. — Я знаю. — Макс помолчал. — Я тоже пробовал. Забыть. Перестать думать. О тебе. Не выходит. Либо ты моя травма, либо проклятие. Джордж повернул голову и посмотрел на него. В темноте глаза Макса казались чёрными, но Джордж знал, какие они на самом деле — синие, как море. И он хотел в них утонуть. Точнее он уже утопился, добровольно, обвесив себя петлей с кирпичом на другом конце. Канул ко дну без возможности вернуться. И с каждым взглядом этих глаз, он понимал, что вода моря в легких застряла навечно. — Я не прошу прощения за ту ночь, — тихо сказал Джордж. — Потому что это ничего уже не изменит. Но я прошу тебя... дай мне шанс. Не забыть, а понять. Хотя я не имею на это права, я псих, я болен тобой. — Понять что? — Понять, кто ты. Не тот, кого я слышу в эфире. Не тот, кто смеётся с Ландо. А тот, кто сидит здесь, в три часа ночи, потому что тоже не может спать. Макс долго молчал. Потом неожиданно спросил: — Ты когда-нибудь боялся отца? Джордж моргнул, не ожидая такого поворота. — Моего отца? Нет. Он был... далёким. Мы не особо общались. — А я боялся. — Голос Макса стал тише. — Он бил меня. Не каждый день, но достаточно, чтобы я знал: если я не буду достаточно сильным, достаточно быстрым, достаточно лучшим — меня накажут. Я вырос с мыслью, что слабость — это смерть. Поэтому я такой... колючий. Наказание для меня — это хорошо, это правильно, это нужно. Я знаю только такой вид любви. Иного не дано, именно поэтому я сейчас сижу и говорю с тобой. Любой здравый человек уже давно бы прикончил тебя. — Макс... — Ты не сломаешь меня, — перебил Макс, поворачиваясь к нему. — Никто не сломает. Я уже сломан еще до тебя. Но ты первый, кто заставил меня почувствовать что-то кроме страха и злости. И это... пугает ещё сильнее. Джордж смотрел на него и видел не диспетчера, не врага, не объект одержимости. Он видел человека. Ранимого, сломанного, но невероятно сильного. — Я не хочу тебя больше ломать, — сказал он. — Я хочу... быть рядом. Хочу починить то, что натворил и после починить то, что было в прошлом…Если позволишь. Макс усмехнулся. — Ты даже сейчас говоришь как по писаному. «Если позволишь». Будто я королева на балу. После той хуйни что ты натворил, звучит глупо пиздец, Расселл — Я не хочу больше по-другому. Я просто хочу дотронуться до тебя. Убедиться, что ты настоящий. Что ты живой, что я… блять.. — глаза британца покрылись влажной пеленой. Макс посмотрел на его руки. Длинные пальцы, которые тогда, в переулке, сжимали его с такой силой. Сейчас они лежали на коленях неподвижно. — Дотронься, — тихо сказал Макс. Джордж медленно, будто боясь спугнуть дикое животное, протянул руку и коснулся его запястья. Пальцы легли на пульс — тот бился часто, нервно. Еще не так давно он эти запястья отметил болезненными следами, а сейчас гладил, будто это могло вылечить или закрасить прошлое. — Ты живой, — судорожно выдохнул Джордж. — А ты сомневался? — Я сомневался во всём. Особенно в себе. Макс не отнял руку. Так они и сидели на скамейке под звёздами: Джордж держал его за запястье, и это прикосновение говорило больше, чем любые слова. — Знаешь, что я понял за эту неделю? — спросил Макс, не глядя на него. — Что? — Что ненависть — это просто сильное чувство, у которого нет другого выхода. Джордж сжал его руку чуть крепче. — Может и есть, просто мы обречены думать иначе, — сказал он. И впервые за долгое время Макс не захотел спорить.

***

Этой ночью больше ничего не произошло. Они просто сидели, держась за руки, пока небо на востоке не начало светлеть. Потом Макс встал и сказал: — Мне на брифинг через три часа. Надо поспать. — Иди. — Ты... — Макс запнулся. — ведь не оставишь меня, да? Еще придешь? — Каждую ночь, если... — Не надо каждую, не хочу, чтобы мой подопечный пилот ушел в сваливание из за того, что уснул за штурвалом, ибо сидит у моего подъезда каждую ночь словно цербер. — Макс усмехнулся. — Но иногда... можно. Он ушёл, а Джордж ещё долго сидел, глядя на закрывшуюся дверь. Внутри впервые за много дней было тепло. Не пожар, не безумие — просто тихое, робкое тепло. Следующие недели стали временем медленного, осторожного сближения. Они скрывали все не рабочие взаимодействия, ведь военная дисциплина не поощряла ничего, что выходило за рамки устава. Но по ночам, когда база засыпала, они встречались. Иногда просто сидели на той же скамейке и разговаривали. Макс рассказывал о детстве, о том, как учился анализировать полеты, о своей любви к скорости за рулем. Джордж рассказывал о матери, которая умерла, когда ему было десять, об отце, который после её смерти стал чужим, о том, как небо стало его единственным убежищем. Они узнавали друг друга заново. Не как враги, не как объекты ненависти или желания — как люди. Однажды, когда они сидели в заброшенном ангаре на окраине базы (их новом тайном месте), Макс вдруг спросил: — Ты всё ещё хочешь меня? Джордж посмотрел на него. В полумраке лицо Макса казалось высеченным из мрамора, только глаза блестели. — Каждую секунду. — Тогда почему не трогаешь? — Потому что в прошлый раз я сделал тебе больно. Я не хочу повторять. Макс покачал головой. — Ты такой идиот. Я не стеклянный, я ведь открыт и не сопротивляюсь. — Я знаю. Но ты... важный. Слишком важный, чтобы еще раз рисковать. Я больше не хочу такого. Макс вдруг поднялся и сел к Джорджу на колени, лицом к лицу. Джордж замер, чувствуя тяжесть его тела, тепло бёдер. — Тогда трогай аккуратно, — прошептал Макс почти касаясь губ напротив. — Я разрешаю. Джордж поднял руки и медленно, очень медленно провёл ладонями по его спине, по пояснице, останавливаясь на бёдрах. Макс вздрогнул, но не отшатнулся. — Я люблю твои руки, — вдруг сказал Ферстаппен — Они такие... длинные. Когда ты держишь штурвал, я иногда смотрю на них по камерам в твоей кабине. — Ты следишь за мной по камерам? — в голосе Джорджа проскользнула улыбка. — Заткнись, это моя работа. Это не считается. Сказал же, что иногда. — Считается. И я... Рад? Он медленно двинулся, давая возможность отпрянуть или ударить, и поцеловал Макса. На этот раз не жадно, не зло — медленно, изучающе, пробуя на вкус. Макс отвечал так же осторожно, будто учился заново. Нежно. Этот поцелуй не вёл к сексу. Они просто целовались, сидя на старом ящике в заброшенном ангаре, и этого было достаточно. Когда они оторвались друг от друга, Макс уткнулся лбом в плечо Джорджа и засмеялся — тихо, прикрывая рот рукой. — Что? — спросил Джордж с опаской, что Макс смеется над ним. — Ничего. Просто... странно. Что мы здесь. Вместе. После всего. Мы ебанутые. — Странность — это нормально. У нас всё странно. — Да уж. Макс поднял голову и посмотрел на него. — Я всё ещё тебя ненавижу, — сказал он, но в глазах плясали чертики. — Знаю. — Джордж поцеловал его в кончик носа. — И я тебя. Они оба знали, что это уже не совсем правда. Но признаться в обратном было страшнее, чем продолжать играть в ненависть. По крайней мере, пока.

***

Идиллия длилась недолго. Через две недели после той ночи в ангаре на базе появился человек, чей визит должен был всё изменить. Коммодор Йос Ферстаппен. Отец Макса. Он приехал с инспекцией — официально как представитель вышестоящего командования НАТО. На самом деле — чтобы проконтролировать сына, которого не видел два года. Джордж узнал об этом от Алекса за завтраком. — Слышал новость? К нам едет большая шишка. Какой-то коммодор из Нидерландов. Ферстаппен. Не родственник нашего Макса? Джордж поперхнулся чаем. — Что? — Фамилия редкая. Может, отец? — Может. Джордж почувствовал, как внутри всё холодеет. Макс никогда не рассказывал всех подробностей, но по обрывкам фраз, по тому, как он сжимался при упоминании отца, Джордж понял главное: этот человек — источник той боли, которую Макс носил в себе. Он нашёл Макса через час в диспетчерской. Тот сидел перед мониторами, но не смотрел на них. Взгляд был устремлён в одну точку. — Ты знаешь? — спросил сухо Макс, не оборачиваясь. — Да. — Он здесь завтра. Будет три дня. — Я рядом. Макс резко обернулся. В его глазах плескалась паника, которую он отчаянно пытался скрыть. — Не надо. Ты не должен в это лезть. Это моё. — Твоё — значит моё. — Джордж, ты не понимаешь. Он... он сломает тебя. Просто потому что ты со мной. Он видит слабости за километр и бьёт по ним. — Пусть попробует. Макс встал и подошёл к нему. Взял за грудки, притянул к себе. Руки сжали ткань настолько, что послышался хруст. — Послушай меня. Ты не знаешь, на что он способен. Он сделал моё детство адом. Он выбивал из меня слабость каждый день. И если он узнает про нас... он использует это, чтобы уничтожить тебя, а потом меня. С лица земли сотрет! А я не вынесу, если с тобой что-то случится из-за меня. Я не хуесос, каким ты меня представляешь. Джордж положил руки поверх его ладоней. — Я сильнее, чем кажусь. И я вовсе не считаю тебя… — Дело не в силе. Дело в том, что он играет грязно. Очень грязно. — Я тоже умею играть, ты ведь знаешь это, Макс. Макс смотрел на него долго, изучающе. Потом грубо оттолкнул и отступил. — Ладно. Но если я скажу уйти — уходи. Не спорь. Это приказ. — Хорошо. — Обещай. — Обещаю. Они оба знали, что это обещание будет нарушено при первой же возможности.

***

На следующий день база гудела как растревоженный улей. Приезд коммодора Ферстаппена был событием — высокий чин, боевой лётчик с безупречной репутацией, жёсткий, требовательный. Джордж видел его впервые, когда тот проходил в штаб в сопровождении начальника базы. Йос Ферстаппен был не высок, но крупен, с сединой на висках и холодными голубыми глазами, в которых не было ничего, кроме стали. Он даже отдалённо напоминал Макса — только лицом. В остальном это была машина, выточенная изо льда, осязаемого гнева и армейской дисциплины. За обедом в офицерской столовой Джордж впервые увидел их вместе. Макс сидел напротив отца, сжимая вилку так, что костяшки побелели. Йос что-то говорил негромко, но Джордж видел, как при каждом слове отца плечи Макса напрягались всё сильнее. — ...до сих пор торчишь в диспетчерах, — донеслось до Джорджа. — Я говорил тебе, надо было идти в инженеры. Диспетчер — это для баб. — Мне нравится моя работа, да и казалось, что сейчас работу не делят по половому признаку, разве нет? — ответил Макс ровно. — Нравится? — Йос усмехнулся. — Ты всегда выбирал то, что полегче. С детства. — Я не выбирал полегче. Я просто делал то, что мог и хотел. — младший Ферстаппен старался отвечать сухо, но с каждым словом отца, что то внутри кололо и болело, сжималось. — Мог — значит надо было делать больше. Джордж сжал кулаки под столом. Алекс рядом положил руку ему на колено, предупреждая. — Не лезь, — шепнул он. — Не сейчас. Джордж кивнул, но взгляд не отводил. Вечером, когда Йос уехал в гостиницу (он отказался ночевать на базе, сочтя условия недостойными своего статуса), Джордж нашёл Макса в ангаре. Тот стоял, упираясь руками в стену, и тяжело дышал. — Макс. — Уйди. — Нет. Джордж подошёл и встал за спиной. Он не касался, просто был рядом. Как тень. — Он... — голос Макса сорвался. — Он всегда так. Каждое слово — как нож. И я... я снова чувствую себя маленьким мальчиком, который не может дать сдачи. — Ты не маленький. Ты сильный. Сильнее его в сто раз. — Это не помогает. — Я знаю. Джордж всё же коснулся — положил ладони на плечи Макса, чуть сжал, чувствуя как сильно напряжен парень. — Он уедет через два дня. А я останусь. Мы останемся, Макс. Макс развернулся резко, прижался к нему, уткнувшись лицом в шею. Джордж почувствовал, как его трясёт, как он пытается сдержать слёзы и не может. И это было больнее, чем испытывать свои эмоции. — Держи меня, — прошептал Макс. — Просто держи. Джордж обнял его крепко, прижимая к себе, и они стояли так в темноте ангара, пока дрожь не утихла.

***

Пока Джордж и Макс проходили через ад отцовского визита, в другой части базы Ландо осуществлял свою собственную, более лёгкую, но не менее важную миссию. Он пригласил Оскара на ужин. Не в столовую — в город, в маленький итальянский ресторанчик, который Ландо обожал. К его удивлению, Оскар согласился. Они сидели за столиком у окна, и Ландо в сотый раз ловил себя на том, что не может отвести взгляд от его лица. Оскар был красив той спокойной, неброской красотой, которая раскрывается постепенно — линия скул, мягкий изгиб губ, тень ресниц на щеках. — Ты на меня смотришь, — заметил Оскар, поднимая глаза от меню. — Ага. — Ландо даже не смутился. — Ты красивый. Я имею право смотреть. Оскар на секунду замер, потом уголок его губ дрогнул. — Спасибо. Ты тоже... симпатичный. — Симпатичный? — Ландо притворно надулся. — Всего лишь симпатичный? Я между прочим, по версии нашего экипажа, второй красавчик после пилота первого класса. — Кто первый? — Я не скажу, чтобы ты не расстраивался. Оскар коротко хохотнул — так неожиданно, что Ландо чуть не выронил вилку. — Ты смеёшься! — воскликнул он. — Я заставил тебя смеяться! Запишу этот день в календарь. — Ты преувеличиваешь. Я иногда смеюсь. — Ни разу не видел. Ты всегда такой... серьёзный. — Это просто лицо такое. — Ага. И характер такой же. Оскар пожал плечами. — Я не люблю шум. Мне нравится тишина. — А если я люблю шум? — Ландо склонил голову. — Мы несовместимы? Оскар посмотрел на него долгим взглядом. — Не знаю. Но, кажется, твой шум мне не мешает. Ландо расплылся в улыбке. — Это уже прогресс. Они заказали пасту и пиццу, и Ландо болтал без умолку, рассказывая истории о своих рейсах, о пассажирах, о том, как однажды вёз целый самолёт футбольных фанатов. Оскар слушал, изредка вставлял вопросы и, кажется, действительно был заинтересован. Когда принесли счёт, Ландо схватил его первым. — Я плачу. — Это нечестно, ты пригласил, но я тоже могу... — Оскар. — Ландо посмотрел на него серьёзно. — Дай мне сделать приятное. Пожалуйста. Оскар кивнул. — Спасибо. Они вышли из ресторана и стояли на улице, не зная, что делать дальше. — Может, прогуляемся? — предложил Ландо. — Поздно уже. Завтра на смену. — А, ну да. — Ландо почувствовал укол разочарования. — Тогда в другой раз. — Ландо. — Оскар шагнул ближе. — Мне было хорошо. — Правда? — Да. Ты... забавный. — Это комплимент? — Да. Ландо смотрел на него, на его спокойное лицо, на губы, которые сейчас не были сжаты в обычную линию, и вдруг понял, что очень хочет его поцеловать. Но не решался. Оскар, словно прочитав его мысли, наклонился и сам коснулся его губ. Поцелуй был коротким, почти невесомым, но Ландо показалось, что земля ушла из-под ног. — Я тоже... хотел, — тихо сказал Оскар, отстраняясь. — Ого, — выдохнул Ландо. — Ты... это... я... — Ты забыл слова? — Ага. Временно. Оскар улыбнулся — открыто, тепло, и Ландо понял, что пропал окончательно. — Завтра увидимся? — спросил он. — Да. — Оскар кивнул. — Обязательно. Они разошлись в разные стороны, но Ландо ещё долго шёл по пустой улице, улыбаясь как дурак, и трогал губы, которых коснулся Оскар.

***

Яблоко от яблони. Йос Ферстаппен не любил проигрывать. Он не любил даже ситуаций, которые могли быть истолкованы как проигрыш. Его визит на базу «Нордхольт» был не просто инспекцией — это была демонстрация силы. Сыну, который посмел уйти из-под его крыла, выбрав тихую гавань диспетчерской вместо настоящей мужской работы. На второй день своего пребывания Йос потребовал личной встречи с Максом. Без свидетелей. В кабинете начальника базы, который на время визита уступил свой пост коммодору. Макс вошёл, стараясь держать спину прямой, а лицо — бесстрастным. Отец сидел за столом, перебирая какие-то бумаги. Он даже не поднял головы. — Садись. Макс сел на стул напротив. Руки положил на колени, чтобы отец не видел, как они дрожат. — Я смотрел твоё личное дело, — начал Йос, не отрываясь от бумаг. — Хорошие показатели. Грамоты. Благодарности. Для диспетчера — вполне прилично. — Спасибо. — Я не хвалил. Я констатировал факт. — Йос наконец поднял глаза. В них не было тепла. Никогда не было. — Вопрос в другом: ты доволен? — Чем? — Своей жизнью. Своим положением. Тем, что ты сидишь в душной комнате и смотришь на чужие самолёты, вместо того чтобы самому их пилотировать. Макс сглотнул. Старая рана, которую он считал затянувшейся, снова открылась. — У меня были проблемы со зрением. Ты знаешь. — Знаю. Я также знаю, что можно было сделать операцию. Можно было настоять. Можно было бороться. Но ты выбрал лёгкий путь. — Это не лёгкий путь. — Правда? — Йос откинулся на спинку кресла. — Расскажи мне, Макс. Ты каждый день рискуешь жизнью? Ты возвращаешься на базу с адреналином в крови? Ты чувствуешь, как твой самолёт слушается тебя, как часть тела? Макс молчал. — Нет. Ты сидишь в кресле и смотришь на экран. Это работа для тех, кто не смог. Для тех, кто сдался. — Я не сдался. — А кто ты тогда? — Йос подался вперёд, и его глаза впились в лицо сына, как буравчики. — Кто такой Макс Ферстаппен? Диспетчер? Посредственность, которая могла бы стать пилотом, но побоялась? Или, может быть... — он сделал паузу, — ...чей-то любовничек? Макс побелел. — О чём ты? — Не оскорбляй мой интеллект. Я видел, как ты смотрел на этого пилота. Расселла. Я видел, как он смотрел на тебя. Вы думаете, все вокруг слепые? Вы как два пидораса пялитесь друг на друга без конца! — Между нами ничего нет. — Пока нет. — Йос усмехнулся. — Но будет. Я знаю этот взгляд. Я сам так смотрел на твою мать, пока не понял, что слабость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. — Мама любила тебя. — ответил младший, чувствуя как слезы накатывают влажной пеленой на глаза. — Софи умерла от разрыва сердца, когда узнала, что я изменял ей. — Йос сказал это ровно, буднично, как о погоде. — Я убил её своей слабостью. И я поклялся, что ты не повторишь моих ошибок. Макс смотрел на отца и не узнавал его. Хотя, если честно, он никогда его и не знал. Только тирана. Только критика. Только стену, о которую разбивались все его детские надежды. — Ты должен добиться успеха, Макс. Любой ценой. — Йос встал и подошёл к окну. — Не для меня — для себя. Чтобы, когда ты посмотришь в зеркало в пятьдесят лет, ты увидел там мужчину, а не тряпку. Диспетчер — это не успех. Это прозябание. — Что ты предлагаешь? — Я предлагаю тебе очнуться. Перестать витать в облаках. Если ты не можешь летать сам — стань лучшим в том, что делаешь. Лучшим диспетчером. Таким, чтобы твоё имя знали. Чтобы тобой гордились. Чтобы, когда я умру, я знал, что мой сын не просто существо, а личность. — Я и так... — Ты никто! — рявкнул Йос, резко оборачиваясь. — Ты никто, Макс! И будешь никем, пока не докажешь обратное! Пока не перестанешь тратить время на ерунду! На людей, которые тянут тебя вниз! Он имел в виду Джорджа. Макс понял это без слов. — Я понял, — тихо сказал он. — Надеюсь. — Йос вернулся за стол. — Ты можешь идти. И подумай над моими словами. У тебя есть потенциал. Не зарывай его в землю. Макс вышел из кабинета на ватных ногах. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Слова отца врезались в мозг раскалёнными иглами: «Ты никто», «Любой ценой», «Люди, которые тянут тебя вниз». И главное, что Йос затронул тему матери. Надавил на жалость, вскрыл рану и засунул туда руку, делая настоящую дыру внутри. Джордж. Он думал о нём. О его руках, о его голосе, о его одержимости, которая поначалу пугала, а потом стала... чем-то важным. Но если эта одержимость мешает ему стать тем, кем он должен быть? Если Джордж — это якорь, который тянет на дно? В тот вечер Макс не пришёл на их обычную встречу в ангаре. И на следующий не пришёл. И через день. Он просто исчез из жизни Джорджа, оставив после себя звенящую пустоту.

***

Первые два дня Джордж ждал. Он сидел в ангаре каждый вечер, глядя на дверь, которая не открывалась. Он писал сообщения, которые оставались без ответа. Он ловил взгляд Макса в столовой и встречал ледяное равнодушие. На третий день он не выдержал и подошёл к нему сам. Макс сидел за столиком с Ландо и каким-то новым парнем — Джордж видел его впервые, молодой, смуглый, с кудрявыми волосами и горящими глазами. — Макс, можно тебя на минуту? Ландо удивлённо поднял брови. Макс даже не повернул головы. — Я занят. — Это важно. — Всё, что ты хочешь сказать, может подождать. Джордж почувствовал, как внутри закипает знакомая чёрная жижа. Он шагнул ближе, наклонился к самому уху Макса и прошептал так, чтобы слышал только он: — Если ты сейчас не встанешь и не пойдёшь со мной, я устрою сцену, о которой здесь будут говорить годы. Макс медленно повернул голову. В его синих глазах не было ничего — ни злости, ни страха, ни тепла. Пустота. — Устраивай, — сказал он громко. — Мне всё равно. И вернулся к разговору с Ландо, будто Джорджа не существовало. Джордж стоял посреди столовой, чувствуя, как на него оборачиваются десятки глаз. Унижение обжигало щёки. Он развернулся и вышел, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Снаружи он прислонился к стене и попытался дышать. Не получалось. Лёгкие отказывались работать. В голове билась одна мысль: «Почему?» Алекс нашёл его через полчаса в том же положении. — Джордж, пойдём. Не стой тут. — Что я сделал не так? — спросил Джордж, глядя в одну точку. — Скажи мне. Я всё исправлю. — Ты ничего не сделал. Это он. С ним что-то происходит. — Его отец. — Джордж наконец посмотрел на друга, складывая в голове пазл. — Это всё из-за его отца. — Возможно. Но ты не сможешь залезть к нему в голову и вытащить оттуда дерьмо, которое туда заложили годами. Это он должен сделать сам. — А если не сделает? — Тогда... — Алекс вздохнул. — Тогда тебе придётся принять решение. Сколько ты готов ждать? И готов ли ждать вообще? Джордж не ответил. Потому что ответ был очевиден: он готов ждать вечность. Но выдержит ли эту пытку?

***

Через неделю молчания Джордж достиг предела. Он летал как во сне — автоматически, бездумно. Единственное, что удерживало его в реальности, — голос Макса в наушниках. Сухой, официальный, чужой. В тот день они отрабатывали учебный перехват условного нарушителя. Джордж в паре с Алексом, Макс — на контроле. — 6336, доворот на два градуса вправо, нарушитель смещается. — Принял. — 2332, держись в хвосте, не сближайся. — Принял. Рутина. Монотонность. Безумие. Когда учебная цель была перехвачена и задание подходило к концу, Джордж вдруг сказал в эфир: — База, 6336, запрашиваю отклонение от курса. — Какое отклонение? — голос Макса стал настороженным. — Хочу сделать круг над морем. — Зачем? — Подумать. В диспетчерской Макс замер. Рядом сидел стажёр, и нельзя было показывать эмоций. Но внутри всё сжалось. — 6336, отклонение не разрешаю. Возвращайтесь на базу по маршруту. — Не разрешаешь? — в голосе Джорджа появились металлические нотки. — А если я не послушаюсь? — 6336, это прямая угроза безопасности полётов. Прекратите. — Я прекращу, когда ты ответишь на один вопрос. Всего один. Макс похолодел. Алекс в соседнем истребителе, слышавший переговоры, вмешался: — 6336, Джордж, остынь. Что ты делаешь? — Я задаю вопрос, Алекс. — Голос Джорджа был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалось безумие. — База, слушай меня внимательно. Почему ты избегаешь меня? Что он тебе сказал? В диспетчерской повисла тишина. Стажёр смотрел на Макса круглыми глазами. Макс стиснул зубы до скрежета. — 6336, — его голос дрогнул, но он взял себя в руки, — вы нарушаете регламент связи. Немедленно прекратите несанкционированные высказывания и следуйте на базу. Это приказ. — Приказ? — Джордж рассмеялся — страшно, неестественно. — Ты смешной, Макси. Думаешь, приказы работают, когда внутри всё горит? — 6336, последнее предупреждение. — Или что? Ты отключишь меня? Посадишь другой самолёт? Ты не можешь без меня, Макс. Как и я без тебя. — 2332, — голос Макса стал ледяным, — примите управление. Ваш напарник нестабилен. Сопроводите его на базу. Я отключаю связь с 6336. — База, — Алекс пытался сохранять спокойствие, — 2332, принял. Джордж, пожалуйста, иди за мной. — Алекс, не лезь. — Джордж, ты пугаешь меня. И себя. Вернись на базу. Мы поговорим. Я обещаю. Тишина. Долгая, мучительная. — 2332, принял. Следую за тобой. Джордж развернул истребитель и пошёл за Алексом. В диспетчерской Макс выдохнул, но облегчения не было. Он только что публично уничтожил то, что между ними было. Или то, чему он позволил быть. Посадку они совершали в полном молчании. Джордж заходил первым. Шасси выпустились нормально, но в последний момент, когда колёса коснулись полосы, истребитель повело в сторону. Лётчик-ас Расселл, который сажал машины с закрытыми глазами, вдруг потерял контроль. Самолёт выкатился за пределы полосы, зацепил крылом землю и замер, уткнувшись носом в траву.

***

Макс видел всё через камеры. Как истребитель Джорджа сходит с полосы. Как облако пыли взметается в воздух. Как пожарные машины мчатся к месту аварии. Он не помнил, как выбежал из диспетчерской. Как бежал через лётное поле, срывая голос, выкрикивая имя. Как отталкивал техников, пытавшихся его остановить. Он помнил только, как открылась кабина, и оттуда выбрался Джордж. Живой. Целый. Он стоял на крыле, глядя на приближающегося Макса, и на его лице не было страха. Только странная, пустая усталость. — Ты... — Макс остановился в двух метрах, тяжело дыша. — Ты идиот! — Да, — просто ответил Джордж. — Ты мог разбиться! — Не разбился. — Из-за какой-то ерунды! — Это не ерунда. К ним уже бежали командиры, врачи, техники. Макса оттеснили, Джорджа увели в лазарет. Но их взгляды встретились на секунду, и в этой секунде было всё: боль, злость, отчаяние и что-то, чему они оба боялись дать имя. Расследование длилось три дня. Комиссия из штаба изучала записи переговоров, показания приборов, состояние самолёта. Вердикт был однозначен: технических неисправностей не обнаружено. Авария произошла из-за человеческого фактора. Джорджа вызвали к начальнику базы. — Садитесь, Расселл. Джордж сел. Напротив него сидели полковник Браун и майор медицинской службы. — Мы прослушали записи, — начал полковник. — Ваше поведение в эфире было не просто нарушением регламента. Это было опасно. — Я понимаю. — Вы понимаете? — полковник поднял бровь. — Тогда объясните мне, что на вас нашло? Джордж молчал. Что он мог сказать? Что он одержим диспетчером? Что готов рискнуть всем ради ответа на вопрос? — Вы временно отстраняетесь от полётов, — продолжил полковник. — На неопределённый срок. Вам предстоит пройти курс психотерапии. Если результаты будут положительными, возможно, мы вернёмся к вопросу о вашей дальнейшей службе. — Возможно? — тихо переспросил Джордж. — Расселл, вы — один из лучших пилотов, которых я знал. Но сейчас вы представляете угрозу. Для себя, для напарника, для машины. Мы не можем рисковать. — Я понял. — Санаторий находится в Шотландии. Тихое место. Побудете там, сколько потребуется. Всё остальное — потом. Джордж кивнул. Внутри была только пустота. Его вышвырнули из единственного места, где он чувствовал себя живым. И виноват в этом был только он сам. — Можно вопрос? — спросил он перед уходом. — Да. — Диспетчер Ферстаппен... его не накажут? Полковник и майор переглянулись. — Ферстаппен действовал строго по инструкции. Нарушений с его стороны не выявлено. Он продолжает службу. — Хорошо. Джордж вышел. Хорошо, что Макс не пострадает. Хотя бы это. Возможно, что все это к лучшему. Они с Максом начали не с той ноты, они должны забыть друг друга.

***

Санаторий в Шотландии оказался старым особняком на берегу моря, переоборудованным под нужды военной психиатрии. Серые стены, серое небо, серый океан. Джорджу выделили маленькую комнату с окном, выходящим на скалы. Здесь не было телефонов. Не было интернета. Только прогулки, приёмы пищи по расписанию и ежедневные сеансы с доктором Сазерлендом — пожилым психотерапевтом с усталыми глазами и мягким голосом. Первые три дня Джордж просто лежал на кровати, глядя в потолок. Он не ел, не разговаривал, не реагировал на попытки персонала вовлечь его в активности. Внутри была пустота, выжженная земля, на которой больше ничего не росло. На четвёртый день доктор Сазерленд пришёл к нему сам. — Расселл, вы можете не разговаривать со мной. Но давайте просто посидим. Джордж не ответил. Доктор сел на стул у окна и закурил трубку. — Знаете, я лечу пилотов тридцать лет. И каждый раз одно и то же: они не умеют говорить о чувствах. Они умеют летать, умеют рисковать, умеют умирать. Но говорить — нет. Молчание. — Вы не первый, кто попал сюда из-за отношений. С мужчиной, с женщиной — неважно. Важно то, что вы позволили этому занять место, которое должно принадлежать только вам и небу. Джордж повернул голову. — Я не позволял. Это случилось само. — Ничего не случается само. Мы выбираем. Иногда неосознанно, но выбираем. Вы выбрали этого человека. Вопрос — почему? — Я не знаю. — Тогда давайте искать вместе. Так началась терапия. Медленная, мучительная, как удаление зубов без анестезии. Доктор Сазерленд заставлял Джорджа говорить о детстве, о матери, об отце, о том, почему он стал пилотом. И постепенно, слой за слоем, обнажалось то, что Джордж прятал даже от себя. — Ваша мать умерла, когда вам было десять, — говорил доктор. — Вы остались с отцом, который эмоционально отсутствовал. Вы научились не чувствовать, чтобы выжить. Вы построили идеальную маску. А потом появился человек, который пробил эту маску. И всё, что вы копили годами, хлынуло наружу. — Наверное. — Этот человек стал для вас всем. Заменителем матери, отца, друга, любовника. Вы привязались к нему так, как не привязываются к взрослым людям. Это называется травматическая привязанность. Она возникает, когда мы находим в ком-то то, чего нам не хватало в детстве. — То есть я просто использовал его? — Нет. Вы полюбили его. Но ваша любовь приняла форму одержимости, потому что у вас не было другого опыта. Вы не знаете, как любить иначе. Джордж закрыл глаза. Перед ними стояло лицо Макса. Его смех, прикрытый рукой. Его злость. Его боль. — Что мне делать? — Понять, что вы — не монстр. Вы — человек, который столкнулся с тем, с чем не умел справляться. И научиться справляться теперь. Без него. — Я не хочу без него. — Знаю. Но иногда, чтобы вернуться к человеку, нужно сначала вернуться к себе.

***

Пока Джордж боролся с демонами в шотландском санатории, на базе «Нордхольт» жизнь продолжалась. Макс вернулся к работе через день после аварии, но внутри него поселилась ледяная пустота. Он видел, как увозили Джорджа. Видел его лицо через стекло санитарной машины. И ничего не сделал. Не подошёл. Не сказал ни слова. — Ты как? — спросил Ландо в тот же вечер, застав Макса сидящим в темноте ангара. — Нормально. — Врёшь. — Знаю. Ландо сел рядом. — Он не вернётся, Макс. Ты понимаешь? Такие вещи не прощают. Его списали. — Я знаю. — И тебе всё равно? Макс повернул голову. В темноте его глаза блестели. — Мне не всё равно. Но я не могу ничего изменить. Он сам выбрал этот путь. — Он выбрал тебя. А ты его послал. — Я не посылал. Я просто... — Макс замолчал, подбирая слова. — Я испугался. — Чего? — Отца. Себя. Его. Всего. Ландо вздохнул и положил руку ему на плечо. — Если захочешь поговорить — я рядом. — Спасибо. Через неделю после отъезда Джорджа на базе появилось новое лицо. Молодой пилот, только что окончивший лётную академию в Италии, был направлен в «Нордхольт» для прохождения стажировки в боевой эскадрилье. Андреа Кими Антонелли. Макс впервые увидел его на лётном поле, когда тот вылезал из учебного спарки после ознакомительного полёта с Алексом. Смуглая кожа, кудрявые тёмные волосы, карие глаза, горящие таким энтузиазмом, что это было видно даже издалека. Он жестикулировал, рассказывая Алексу о своих впечатлениях, и казалось, что вокруг него вибрирует сам воздух. — Макс, познакомься, — Алекс подвёл его к диспетчерской будке, где Макс заполнял бумаги. — Это Кими. Наш новый орёл. Кими, это Макс, наш главный диспетчер. Без него никто не взлетает и не садится. Кими протянул руку с такой искренней улыбкой, что Макс на секунду растерялся. — Очень приятно! — воскликнул итальянец. — Я много слышал о вас! Алекс говорил, вы лучший! — Я просто делаю свою работу, — Макс пожал руку, чувствуя крепкое, уверенное пожатие. — Добро пожаловать. — Спасибо! Я обещаю, что буду послушным! — Кими рассмеялся. — Ну, насколько итальянец может быть послушным. — Это мы проверим. Первые дни Макс наблюдал за Кими со стороны. Тот был полной противоположностью Джорджа. Где Расселл был холоден, расчётан и сдержан, Кими был горяч, импульсивен и открыт. Он впитывал всё как губка, задавал тысячи вопросов и, кажется, искренне радовался каждому новому дню. — Макс! — Кими влетел в диспетчерскую после очередного полёта. — Вы видели? Я сегодня посадил машину с отклонением всего в два метра от осевой! Алекс сказал, для новичка это отлично! — Видел. — Макс кивнул на экран. — Я всё вижу. — Правда? Вы следили? — Это моя работа. — Для меня это честь! — Кими сиял. — Знать, что такой профессионал наблюдает за мной... Я буду стараться ещё больше! Макс невольно улыбнулся. Этот парень был как солнечный зайчик — пробивался сквозь любую серость. — Ты всегда такой... энергичный? — Всегда! — Кими кивнул. — Моя мама говорит, что я родился с кофеином в крови. А папа говорит, что я просто счастливый. Я думаю, они оба правы. — Здесь, на базе, трудно быть счастливым. — Почему? — Кими удивился искренне. — Небо же одинаковое везде. А в небе я счастлив всегда. Макс смотрел на него и думал о Джордже. Джордж тоже был счастлив в небе. Но его счастье было тихим, сосредоточенным, почти медитативным. А у Кими — взрывным, как фейерверк. — Ты будешь хорошим пилотом, — сказал Макс. — Если не перегоришь. — Не перегорю! — пообещал Кими. — А вы... вы будете за мной присматривать? — Я за всеми присматриваю. — Нет, я имею в виду... — Кими вдруг стал серьёзным. — Вы будете моим наставником? Неофициально? Алекс сказал, вы знаете о небе больше, чем любой пилот, хоть сами и не летаете. Я хочу учиться у вас. Макс задумался. Официально у Кими были инструкторы — Алекс, другие пилоты. Но в словах итальянца было что-то трогательное. Он не просил о лётных уроках — он просил о понимании. — Ладно, — сказал Макс. — Приходи после смены. Посидим, поговорим. — Спасибо! — Кими чуть не подпрыгнул. — Я не подведу! И выбежал, оставив после себя только запах лётного топлива и адреналина. Макс смотрел ему вслед и чувствовал что-то странное. Тёплое. То, чего не было с тех пор, как уехал Джордж.

***

— Расскажите мне о нём, — попросил доктор Сазерленд на очередном сеансе. Джордж сидел в кресле, глядя в окно на серое море. Шёл дождь. Он шёл каждый день, и Джордж привык к этому звуку, как привыкают к биению собственного сердца. — О ком? — О том, из-за кого вы здесь. Джордж помолчал. — Его зовут Макс. Он диспетчер. У него синие глаза, как море после шторма. И пухлые губы, которые он вечно кусает. Когда он смеётся, он прикрывает рот рукой. Будто стесняется собственной радости. — Вы любите его. — Да. — Вы одержимы им. — Тоже да. — В чём разница? Джордж задумался. Хороший вопрос. В чём разница между любовью и одержимостью? — Наверное, в том, что любовь хочет, чтобы человеку было хорошо. А одержимость хочет, чтобы человек принадлежал тебе, даже если ему плохо. — И что вы чувствовали к нему? — Всё сразу. Я хотел, чтобы он улыбался. И я хотел, чтобы он смотрел только на меня. Я хотел защищать его. И я хотел сломать его, чтобы никто другой не мог им обладать. — Это страшно? — Да. — Джордж впервые посмотрел доктору в глаза. — Это очень страшно. Потому что я не знаю, где кончается одно и начинается другое. — А если я скажу вам, что это нормально? Что в каждом из нас живёт и любовь, и собственничество? Что вопрос не в чувствах, а в действиях? — Я причинил ему боль. — Вы знаете это. Вы признаёте это. Это первый шаг. — Что дальше? — Дальше вы учитесь жить с этим. Принимать свои тёмные стороны, но не давать им управлять вами. Понимать, что любовь — это не обладание. Это выбор. Каждый день. Джордж закрыл глаза. Перед ними стоял Макс. Его смех, прикрытый рукой. Его злость. Его боль. — Я монстр, — прошептал он. — Нет, — твёрдо сказал доктор. — Вы человек, который совершил ошибки. И у которого есть шанс их исправить. — Как? — Научиться любить иначе. А для этого — научиться любить себя. Без масок. Джордж молчал долго. Дождь стучал по стеклу. Где-то кричали чайки. — Я попробую, — наконец сказал он. «Ради него» И впервые за многие дни в его голосе появилась жизнь.

***

Прошёл месяц. Кими стал частым гостем в диспетчерской. После своих полётов он забегал к Максу, чтобы обсудить детали, показать записи, спросить совета. Итальянец был вездесущ, и постепенно Макс привык к его присутствию. Более того, он начал замечать, что ждёт этих встреч. — Макс, смотри, что я нашёл! — Кими влетел в диспетчерскую с планшетом в руках. — В архиве! Старые записи переговоров! Здесь есть ваши! Вы такие жёсткие с пилотами! — Дай сюда. — Макс попытался забрать планшет, но Кими увернулся. — Нет, я хочу поучиться! Вот, слушайте: «Посадку отклоняю, кружись в небе, кадри женщин дальше». Это вы сказали? Какому пилоту? Макс замер. Это был тот самый день. Его та самая перепалка с Джорджем. — Отдай, — тихо сказал он. Кими почувствовал изменение в голосе и посмотрел на него внимательнее. В глазах Макса было что-то, чего он раньше не видел. Боль. — Это был тот пилот, да? — тихо спросил Кими. — О котором Алекс рассказывал? Расселл? Макс кивнул. — Вы скучаете по нему? — Да. — Что случилось? — Долгая история. Кими сел на стул напротив, отложив планшет. — У меня есть время. Если вы хотите рассказать. Макс молчал долго. Потом, сам не зная почему, начал говорить. О том, как они ненавидели друг друга в эфире. О том, как эта ненависть переросла во что-то другое. О ночи в переулке. О скамейке под звёздами. Об отце. О том, как он оттолкнул Джорджа. И о том, как тот уехал. Кими слушал, не перебивая. Когда Макс закончил, в диспетчерской повисла тишина. — Знаете, — наконец сказал Кими, — я, конечно, молодой и глупый. Но мне кажется, что вы сделали неправильный выбор. — В смысле? — Вы послушали отца. А надо было слушать себя. — Кими говорил серьёзно, без обычной своей улыбки. — Если этот человек был для вас важен, вы должны были бороться. А вы сдались. — Я не сдался. Я просто... — Просто что? Испугались? Это нормально. Но страх — не повод бросать то, что дорого. Макс смотрел на него и видел отражение себя — того себя, каким он мог бы быть, если бы детство было другим. Если бы отец не выжег в нём веру в то, что он имеет право на счастье. — Ты правда в это веришь? — спросил он. — Во что? — В то, что можно бороться и победить. — Конечно. — Кими улыбнулся, и его карие глаза засияли. — А вы нет? — Я не знаю. — Тогда позвольте мне верить за двоих. Хотя бы пока. Макс усмехнулся. — Ты странный парень, Кими. — Спасибо! — итальянец явно принял это как комплимент. — Значит, договорились? Я верю, что он вернётся. А вы пока просто... живите. Ладно? — Ладно. Кими встал и уже в дверях обернулся. — И знаете, Макс? Если бы я был пилотом, который вас любит, я бы хотел, чтобы вы были счастливы. Даже без меня. Так что... будьте. Хотя бы попробуйте. И вышел. Макс остался один. Он смотрел на пустой экран радара, на котором больше не было метки «6336», и думал о словах Кими. «Будьте счастливы. Хотя бы попробуйте». Где-то далеко, в Шотландии, под шум дождя, Джордж Расселл делал первые шаги к тому, чтобы стать человеком. А здесь, на базе, Макс Ферстаппен учился ждать и верить, что однажды этот дождь кончится.