Ты моя связь с землей.

She don't scream my name no more (you haven't screamed my name)

Can't even spit no game no more (in a while)

How can I explain it all? (You haven't screamed my name)

Explain no more (in a while)

“Scream my name”— Montell Fish

***

Дождь в Шотландии не прекращался третью неделю. Джордж привык к этому монотонному стуку по стеклу, как привыкают к тиканью часов в пустом доме. Он сидел в кресле напротив доктора Сазерленда и смотрел, как капли ползут по оконному стеклу, оставляя мокрые следы. — Сегодня наша последняя встреча, — сказал доктор, раскуривая трубку. — Как вы себя чувствуете? — Странно. — Джордж перевёл взгляд на него. — Как будто я собрал чемодан, но не знаю, куда поеду. — Это нормально. Вы проделали огромную работу. Но жизнь за пределами этого кабинета будет проверять вас каждый день. — Я знаю. Доктор Сазерленд помолчал, глядя на него поверх очков. За два месяца он изучил Джорджа лучше, чем кто-либо за последние десять лет. Он видел, как слой за слоем спадала идеальная маска, обнажая под собой не монстра, как боялся сам Джордж, а глубоко травмированного ребёнка, который так и не научился быть живым. — Расскажите мне, что вы поняли за это время, — попросил он. Джордж откинулся в кресле, собирая мысли. Раньше он ненавидел эти вопросы — слишком расплывчатые, слишком психологические. Он любил конкретику: высота, скорость, угол атаки. Но теперь он научился говорить о чувствах. Странное умение для пилота. — Я понял, что всё время играл роль, — начал он медленно. — Идеальный сын для отца, который не замечал меня. Идеальный кадет для инструкторов. Идеальный пилот для командования. Я думал, если буду идеальным, меня наконец увидят. — Увидели? — Нет. Они видели только маску. А я сам перестал понимать, где кончается она и начинаюсь я. — А Макс? При звуке этого имени внутри Джорджа что-то дрогнуло. За два месяца он произносил его десятки раз на сеансах, но каждый раз — как в первый. — Макс пробил маску. Не специально. Просто своим существованием. Он смотрел на меня и видел не пилота Расселла, а... меня. Или того, кем я мог бы быть. Это испугало меня. И привлекло одновременно. — Испугало? — Да. Потому что рядом с ним я переставал контролировать себя. Все эти годы контроля — к черту. Я хотел его так, что готов был уничтожить всё вокруг. И это было страшно. Я думал, что я монстр. — А теперь? Джордж помолчал, глядя на дождь. — Теперь я понимаю, что монстр — это не тот, кто чувствует сильно. Монстр — это тот, кто делает больно, потому что не умеет иначе. Я сделал больно Максу. Я не могу это исправить. Но я могу научиться не повторять. — Это большой шаг, — кивнул доктор. — Признать свою тень и не позволить ей управлять собой. — Я всё ещё хочу его. — Голос Джорджа дрогнул. — Каждую секунду. Я просыпаюсь с мыслью о нём и засыпаю с ней. Это не прошло. — И не пройдёт. Одержимость не лечится — она трансформируется. Вопрос в том, во что. — Во что она трансформировалась у меня? Доктор Сазерленд улыбнулся — впервые за всё время так тепло. — Вы перестали хотеть обладать им. Вы начали хотеть, чтобы ему было хорошо. Даже если без вас. Это и есть любовь, Джордж. Джордж закрыл глаза. Перед ними стоял Макс. Его смех, прикрытый рукой. Его злость. Его уязвимость. — Я люблю его, — сказал он вслух. Просто, без пафоса, без надрыва. Как факт. — Знаю. — Что мне теперь делать? — Жить. — Доктор встал и подошёл к окну. — Вы уйдёте в отставку. Командование уже дало понять, что даже после терапии они не рискнут вернуть вас в строй. Слишком громкий инцидент. Джордж кивнул. Он ждал этого. — Вы переедете, осмелюсь предположить, что в Лондон. Начнёте новую жизнь. А через какое-то время, когда станете цельным человеком, вы решите, искать его или нет. Сейчас найти человека не составляет большого труда. — А если он не захочет меня видеть? — Это его право. Но, Джордж, — доктор обернулся, — из того, что вы рассказали о нём, мне кажется, он тоже не забыл. Такие связи не рвутся просто так. Они или убивают, или превращаются во что-то большее. — Во что? — В судьбу, Джордж, в судьбу. Только не забывайте, что прежде, чем летать, нужно научиться ходить. Особенно после падения. Удачи.

***

Джордж приехал на базу «Нордхольт» ранним утром, когда туман ещё стелился по лётному полю, а самолёты в ангарах казались спящими зверями, зверями, которых он обожал, знал каждый двигатель, каждую приборную панель, он знал всё. Но не имел права даже прикоснуться больше. Он приехал за вещами и документами. Официально — чтобы подписать бумаги об отставке. Неофициально — чтобы попрощаться. С Албоном, с Максом. Он знал, что Макс здесь. Сердце колотилось где-то в горле, когда он шёл по знакомым коридорам. Каждый угол напоминал о нём: вот здесь они столкнулись в первый раз, вот здесь он сидел на скамейке, вот здесь — ангар, где они целовались, где Ферстаппен сам попросил дотронуться. — Расселл. — Голос Алекса выдернул его из воспоминаний. Друг стоял в конце коридора и смотрел на него с болью в глазах, с застывшими слезами. — Ты вернулся. — голос Албона сорвался на шепот. — За вещами, Алекс, и попрощаться. — Я слышал. Ты... как ты? — Нормально. — Джордж шагнул к нему, чувствуя, что с каждой секундой все тяжелее, это как срывать медленно пластырь. — Лечение помогло. — Рад за тебя. — Албон обнял его крепко, по-мужски. — Чёрт, Джордж, я скучал. Небо без тебя скучное. — Я тоже. Они отошли к окну, глядя на лётное поле. Где-то там, на горизонте, взлетал учебный самолёт. — Он здесь? — тихо спросил Джордж. — Макс? Да. Но... Джордж, он уезжает сегодня. В командировку. — Куда? — На авианосец. На шестьдесят суток. Вместе с новым пилотом, Кими. Классный паренек, кстати. Срочный приказ, только вчера пришёл. Совершенно секретный материал. Джордж почувствовал, как земля уходит из-под ног. Шестьдесят дней. Два месяца. Он уедет в Лондон, Макс уплывёт в океан, и их пути разойдутся навсегда. — Где он? — В диспетчерской. Оформляет бумаги с Антонелли перед отъездом. Джордж, может, не надо? Вы оба на эмоциях, это ничем хорошим... — Мне просто нужно увидеть его. Один раз. Последний раз Алекс вздохнул и кивнул. — Иди. Только будь осторожен. Не.. — Албон не успел договорить, ведь британец унесся быстрым шагом, даже не оборачиваясь. — Блять. Джордж шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в висках. Диспетчерская была в конце, за поворотом. Он остановился перед дверью, положил ладонь на холодный металл и закрыл глаза. Вдох. Выдох. Вдох… «Будь что будет», — подумал он и выдохнув толкнул дверь. Макс стоял у окна, спиной к входу, и смотрел на взлётную полосу, как всегда. Рядом с ним сидел молодой парень — смуглый, кудрявый, с карими глазами, которые при виде Джорджа расширились от удивления. — Макс, — тихо сказал Кими, дергая старшего за рукав. Ферстаппен обернулся. Время остановилось. Сердце тоже. Джордж смотрел на него и не узнавал. Не потому, что Макс изменился внешне — он был всё тот же: русые волосы, синие глаза, пухлые губы, все такие же искусанные и бледные (так и не бросил курить), которые сейчас были плотно сжаты. Изменилось что-то другое. В его взгляде не было ненависти. Не было злости. Там не было ничего. Синие, такие любимые, похожие на шторм в море… в них были только усталость и... боль, где то в глубине. — Расселл, — сказал Макс. Голос был ровным, но Джордж услышал в нём дрожь. Она отразилась вибрацией в теле британца. — Ферстаппен. — Джордж шагнул в комнату. — Я за документами. Не думал, что застану тебя. — соврал он. Не думал потому, что знал. — Я уезжаю сегодня. — Макс отвернулся к окну, понимая, что не вынесет и секунды более смотреть на любимого бывшего подопечного пилота— Командировка. — Я знаю. Алекс сказал. Повисла тишина. Кими, все еще сидящий подле Макса, переводил взгляд с одного на другого, чувствуя напряжение, висящее в воздухе. — Я, наверное, пойду, — сказал он, поднимаясь. — Проверю, всё ли готово. Макс, мы же еще раз увидимся перед отъездом, ну здесь, в диспетчерской? — Да. — голос Макса сорвался в тихий хриплый шепот. Антонелли вышел, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Они остались вдвоём. Сколько времени прошло с их последнего раза наедине? Разницы нет. — Ты похудел, — сказал голландец, не оборачиваясь. — Там кормят неважно. — Джордж сделал бесшумный шаг ближе. — Ты тоже. А еще… — Расселл хотел уточнить про курение, но его сухо перебили. — Работа, Расселл. Молчание. Тяжёлое, как свинец. И не менее ядовитое. — Макс... — начал Джордж снова. — Не надо. — Макс резко обернулся. В его глазах блестели слёзы, которые он яростно сдерживал. — Не надо говорить, что ты скучал. Не надо говорить, что всё было ошибкой. Я не выдержу. Я ничего блять не выдержу, ты… — Я не буду. — отрезал британец. — Тогда зачем ты пришёл? Поиздеваться? Джордж смотрел на него и видел каждую деталь: тени под глазами, искусанные в кровь губы, дрожащие пальцы. Его Макс. Его боль. Его одержимость любовь. — Чтобы увидеть тебя. В последний раз. — Последний? — голос голландца снова сорвался. — Я ухожу в отставку, ну ты уже наверное в курсе. Уеду в Лондон. Мы больше не встретимся. Ты будешь здесь, а буду там. Мы как параллельные прямые. Макс покачнулся, будто от удара. Он опёрся рукой о подоконник, чтобы не упасть. Сердце застряло где то в горле, а тело отказывалось держать равновесие. — Ты уезжаешь? — что-то в диспетчере дало трещину. — Да. Сегодня. — Я тоже сегодня. — Макс горько усмехнулся. — Судьба, да? Разводит нас в разные стороны. — Судьба, — эхом отозвался Джордж, не отводя взгляд. Они стояли в трёх метрах друг от друга, и эти три метра казались пропастью. Каждый ждал, что другой сделает шаг. Но никто не решался. Слишком тяжело, больно и страшно. — Я... — начали они одновременно и замолчали. — Ты первый, — сказал Макс. — Я люблю тебя, — выдохнул Джордж. Эти слова повисли в воздухе, как взрыв. Ферстаппен замер, глядя на него расширенными глазами. Это явно не то, что он ждал услышать. — Что? — ему нужно было подтверждение, что это не блядская галлюцинация. — Я люблю тебя. Не так, как тогда. Не одержимостью. По-настоящему. Я это понял там, в Шотландии. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если без меня. Хочу. Хочу тебя в своей жизни. Макс молчал долго. Слёзы текли по его щекам, оставляя блестящие влажные дорожки, но он не замечал. — Ты идиот, — прошептал он наконец. — Ты чёртов уебок, Джордж Расселл. — Знаю, Макс Ферстаппен, ты тоже. — Я тоже тебя... — Макс вытер слёзы рукавом, не осмеливаясь сказать «люблю». — И ненавижу тебя за это. За то, что ты уезжаешь. За то, что я уезжаю. За то, что мы оба блять такие... сломанные. — Мы не сломанные. — Джордж шагнул к нему. Один шаг. Второй. Теперь между ними был только метр. — Мы просто учимся жить. Врозь. Пока. — последнее слово Расселл добавил шепотом. — Пока? — Я не знаю, Макс. Я ничего не знаю. Но я знаю, что буду ждать. Сколько надо. Даже если всю жизнь, я просто буду ждать. Я цербер, если ты не забыл. Макс смотрел на него снизу вверх — Джордж был выше, и это преимущество роста всегда бесило его. Но сейчас… он даже не замечал этого, ему хотелось просто почувствовать этого человека. — Поцелуй меня, — вдруг сказал он. — Один раз. На прощание. Пожалуйста. Даже, если это последний раз. Джордж медленно, боясь спугнуть, поднял руку и коснулся его щеки. Мокрой от слёз. Тёплой. Живой. Немного колючей от щетины. Он наклонился и коснулся этих пухлых губ, которые так сильно обожал, которым хотелось всегда придать цвет. Поцелуями и только своими. Он сминал их нежно, бережно, трепетно, как целуют самое дорогое, что есть в жизни. Макс отвечал, вцепившись в его куртку, прижимаясь всем телом, будто хотел запомнить каждое касание. Он хотел запомнить всё. Этот поцелуй длился вечность. И ничтожную секунду. Это было слишком больно. Невыносимо. Когда они оторвались друг от друга, в глазах у обоих стояли слёзы. — Прощай, Джордж, — прошептал Макс, а его губы наконец обрели цвет, отбиваясь в памяти Джорджа. Навсегда. — До свидания, Макс. — Джордж коснулся лбом его лба, прикрыв глаза и позволяя слезам потечь. — Это не прощание. Это «до встречи». Я ведь… Буду ждать. — Откуда ты знаешь, что дождешься..? — Верю. Это всё, что я могу сделать сейчас. Ферстаппен отстранился первым. Ему нужно было уйти, пока он не разорвал эту секунду на части и не остался навсегда. — Береги себя, шесть-три-три-шесть — сказал он, открывая дверь. — Ты тоже, Макси — Расселл постарался улыбнуться сквозь слезы. Вышло криво и болезненно, настолько, что в груди голландца кольнуло. Макс вышел, вытирая руками глаза, чтобы никто больше не видел этих слез. Дверь закрылась. Джордж остался один в пустой диспетчерской, где пахло его Максом и горечью потери. Он простоял так несколько минут, потом развернулся и пошёл к выходу, запоминая каждый угол диспетчерской. Особенно угол Ферстаппена и папку с названием «6336. Джордж Уильям Расселл», которая единственная лежала ровно в этом небольшом хаосе возле мониторов голландца. С самого первого дня. До последнего. Через час он покинул базу «Нордхольт» навсегда.

***

Лондон встретил Джорджа серым небом и бесконечным потоком машин. Квартира, которую он снял, была маленькой, но уютной — в районе Челси, с окнами на Темзу. Он поставил чемодан посередине комнаты и долго стоял, глядя на реку. Смотря на воду, в мыслях возникал силуэт. Каково там в океане? Здесь, в Лондоне, не было запаха авиационного топлива. Не было гула двигателей. Не было любимого голоса в наушниках, с которого все началось, который стал точкой невозврата. Только тишина и шум большого города. Первые дни Расселл просто существовал. Спал до обеда, бродил по набережной, пытался читать книги, которые покупал в маленьких магазинчиках. Ничего не помогало. Мыслями он был там — на базе, в диспетчерской, у той двери, за которой исчез Макс. Всё еще там. На четвёртый день он нашёл работу. Не связанную с авиацией — консультант в небольшой фирме, занимающейся логистикой. Скучно, но стабильно. Коллеги были приветливы, начальник — адекватен. Джордж входил в новую жизнь, как в холодную воду — медленно, осторожно, с замиранием сердца. Но по ночам, лёжа в кровати и глядя в потолок, он думал о Максе. Где он сейчас? Что видит? Думает ли о нём? Чувствует ли хоть что то? Он запретил себе искать информацию. Запретил звонить. Запретил надеяться. Но сердце не слушалось. А когда вообще слушалось? Однажды, через две недели после переезда, Джордж сидел в кафе на набережной и пил кофе, который запрещал себе на базе, ведь он «будоражил нервную систему, что неблагоприятно сказывалось на концентрации во время полета». За соседним столиком двое мужчин обсуждали что-то на голландском. Джордж не понимал ни слова, но знакомый акцент резанул по сердцу. Макс. Он допил напиток, расплатился и вышел на улицу. Ноги сами принесли его к мосту. Он стоял, глядя на воду, и думал: «Где ты, Макс? Всё ли с тобой хорошо? Куришь, наверное, да? А я вот скучаю.». А где-то далеко, в океане, на палубе авианосца, Макс стоял у лееров и смотрел на бесконечную воду. Курил. Рядом был Кими. — Вы опять думаете о нём, — сказал итальянец. Не вопрос — утверждение. — Да. — Это пройдёт? — Нет. — Хорошо. — Кими улыбнулся. — Значит, есть ради чего жить. А то вы как ходячая смерть. Макс посмотрел на него. На его молодое, открытое лицо, на карие глаза, в которых горел всё тот же оптимизм. Даже здесь на авианосце. — Ты странный, — сказал старший. Кажется, он говорит это в сотый раз, а то и в тысячный. — Знаю. Но вы меня всё равно любите. — С чего ты взял? — Макс усмехнулся, стряхивая пепел. — Я хороший. Меня нельзя не любить. — Антонелли пожал плечами, словно это самое очевидное. Макс рассмеялся, прикрыл рот и покачал головой. Джордж бы сейчас точно улыбнулся и потрепал этого юношу по кудрям. Собственно Ферстаппен сделал это вместо Расселла. — Иди спать, юнец. Завтра рано вставать. Не хочу, чтобы ты за штурвалом уснул. — в голове старшего всплыло воспоминание: та лавочка у подъезда, Джордж, который хотел приходить каждую ночь, и эта же фраза, сказанная диспетчером. — А вы? — Я ещё постою. — задумчиво ответил Ферстаппен, делая затяжку. «Я скучаю» Кими кивнул и ушёл, оставив Макса одного. Океан шумел внизу, ветер трепал волосы, заставлял мерзнуть. Где-то за горизонтом была Англия. Где-то там был Джордж. — Жди меня, — прошептал Макс в темноту. — Я вернусь. К тебе, Джордж. Кто-то ведь должен тебя ненавидеть? «Любить»

***

Жизнь на авианосце подчинялась строгому ритму, как сердцебиение огромного механического зверя. Подъём в шесть, завтрак в шесть тридцать, лётная смена с восьми до восемнадцати, ужин, отбой. День за днём, неделя за неделей. Но Ферстаппен находил в этом спасение. Макс быстро освоился в новой обстановке. Его диспетчерский опыт оказался бесценным — здесь, в море, координация полётов требовала ещё большего внимания, чем на суше. Палуба постоянно двигалась, погода менялась каждые полчаса, а пилоты — молодые, горячие, такие, как Кими — требовали твёрдой руки. Антонелли был везде. Он летал как одержимый, впитывая опыт старших товарищей, и каждый вечер прибегал к Максу в каюту, чтобы поделиться впечатлениями. — Макс! Вы видели? Я сегодня посадил машину с креном всего в два градуса! Лейтенант сказал, что для новичка это отлично! — Видел, — старший устало кивал, не отрываясь от книги. — Ты молодец. — Вы даже не смотрели! — обиженно выплюнул итальянец. — Я всё вижу, Кими. Это моя работа. Не забывайся. — поднимая взгляд от чтива, ответил Макс. — А, ну да. — Кими плюхался на койку и затихал на минуту. А потом начинал снова: — Макс, а вы когда-нибудь хотели летать? Ну… как пилот! — Хотел. — вздыхал старший, вспоминая детство. Он хотел быть как отец. — А почему не стали? — Зрение подвело, Андреа. — О, — Кими задумывался. — Это грустно. Но знаете, быть диспетчером — тоже круто. Вы как Бог — говорите, и мы летим, выполняем. Слушаемся! Макс усмехался. «А Джордж не всегда слушался…» — Ты когда-нибудь вообще замолкаешь? — без желания задеть, скорее подшучивая, поинтересовался голландец. — Нет! — Кими сиял. — Моя мама говорит, что я родился с открытым ртом. — Верю, Кими. — Макс похлопал итальянца по плечу и сдавленно улыбнулся. Так и проходили дни. Антонелли был как тёплый ветер — врывался в каюту, наполнял её шумом и светом, и уносился дальше. Макс ловил себя на том, что даже ждёт этих визитов. Они отвлекали от мыслей о Джордже. Ненадолго, но отвлекали. Не давали уйти в себя до конца, закрыться и сгнить. Но ночами, когда корабль затихал и только волны бились о борта, мысли возвращались, накатывали с новой силой. Макс лежал в узкой койке, смотрел в низкий потолок и вспоминал. Каждую мелочь. Каждую деталь. Глаза Джорджа. Серо-голубые, холодные, но умеющие загораться таким жаром, что можно было обжечься. Хотелось обжечься. Его руки. Длинные пальцы, которые однажды сжимали его запястье до синяков, а в другой раз гладили так бережно, будто он был из стекла. Его голос в эфире. «Спасибо, Макси». — Блять, — шептал Макс в темноту, сжимая простынь до побеления костяшек. — Чёрт, Джордж. На тридцатый день плавания случилось то, чего все боялись. Шторм, который метеорологи авианосца не смогли предвидеть. Он налетел внезапно — обычное дело для Северной Атлантики. Корабль начало бросать, как щепку. Лётная палуба обледенела, видимость упала до нуля. Но в воздухе находились два истребителя, и их нужно было сажать. Макс сидел в диспетчерской, вцепившись в кресло, и орал в микрофон, перекрывая шум ветра: — 413, уходи на второй круг! Палуба не готова! — 413, принял! — голос пилота был напряжённым, но ровным. — 412, держись на два мили позади, жди команды! — голос Ферстаппена дрогнул, ведь за штурвалом был юнец Антонелли. — 412, принял. — итальянец звучал уверенно и сконцентрировано. Да, Кими был в воздухе. Один из тех двоих. Макс знал это, но запретил себе нервничать об этом. Сейчас он был не другом, не наставником — он был диспетчером. От его решений зависели жизни. «Вы, как Бог — говорите, а мы слушаемся» — 413, заход разрешаю. Крен двадцать, будь осторожен. — 413, вижу палубу. Захожу. Самолёт коснулся палубы, зацепил трос и замер. Макс выдохнул. Один есть. — 412, твоя очередь. Заход разрешаю. — взор Ферстаппена был устремлен на мониторы, а пальцы крепко сжимали подлокотники кресла. Он задержал дыхание, пообещав выдохнуть только тогда, когда истребитель коснется палубы. — 412, принял. Кими заходил жёстко — шторм бросал машину из стороны в сторону. Макс смотрел на радар и молился всем богам, в которых не верил. Все еще не выдыхая. — 412, доворот вправо! Ещё! Есть! Касание! — вмешался Макс, ведь Антонелли сошел с курса. Самолёт Кими врезался в палубу с такой силой, что, казалось, сейчас развалится. Но шасси выдержали. Трос зацепил. Он сел. Макс откинулся в кресле и закрыл глаза. Руки тряслись. Сегодня он точно обрёл пару седых волос в свои двадцать восемь. Через полчаса в диспетчерскую влетел этот солнечный итальянец. Мокрый, взлохмаченный, но живой. — Макс! — заорал он. — Я сел! Вы видели?! Видели же, да?! — Видел, говорил же, работа моя. — сухо отвечал Ферстаппен, но смотрел на него и чувствовал, как отпускает напряжение. — Ты молодец. — все же позволил себе доброту старший. — Это вы молодец! — Кими подбежал и обнял его, не обращая внимания на субординацию. — Вы меня посадили! Вы! Вы — Бог! — Отпусти, задушишь. — словесно уперся голландец, но обнял в ответ, хлопая Андреа по спине. — Ни за что! — Кими отстранился, но глаза его горели. — Знаете, что я понял? — Что? — Макс знал, что спрашивать бессмысленно, ведь Кими итак скажет, но для приличия всё же задал вопрос. — Что небо — это не только пилоты. Это и вы тоже. Вы — моя опора. И я... я очень рад, что вы здесь. Макс смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. А тихая, спокойная радость. Дружба? Почти. Ферстаппен начинал понимать, что такое забота. И что он умеет ее оказывать. — Иди ужинай и готовься ко сну, Андреа, — сказал он с какой то нотой теплоты в голосе. — Завтра новый день. Надеюсь, что не такой, как сегодня. — А вы? — Я ещё посижу. Кими кивнул и ушёл. А Макс остался смотреть на экран радара, где больше не было меток, и думать о том, что где-то там, в Лондоне, метка «6336», которая не отобразится на его мониторе больше никогда. Джордж, быть может, тоже вспоминает о диспетчере, о голосе в наушниках. Шестьдесят дней — это много. Но это не вечность. Это просто этап.

***

Джордж проработал в логистической компании три недели, когда понял, что больше не может. Не физически — работа была слишком лёгкой. Морально. Нехватка бывалого адреналина убивала. Это ведь тоже зависимость, как курение у Макса. Каждый день он вставал, шёл в офис, отвечал на письма, пил ужасный растворимый кофе с коллегами и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Дыра размером с черную. Уволился он в пятницу. Начальник удивился, но спорить не стал. — Если передумаете — приходите, — сказал он. — Спасибо. — сухо ответил Расселл и подписал бумагу об увольнении. «Не передумаю» Джордж вышел на улицу и долго стоял, глядя на серое лондонское небо. Самолёт тянул за собой белый след, рассекая облака. — Где же ты? — прошептал он, смотря вверх, пряча руки, что сжимались в кулаки, в карманы. Ответа не было. И не будет. Он начал писать. Не Максу. Просто так, для себя. Садился за ноутбук и выплёскивал на страницы всё, что накопилось. О детстве, о матери, об отце, о небе, о Максе. Слова лились рекой, и это помогало. Немного, но помогало. Параллельно работал на фрилансе. Через месяц у него было двести страниц текста. Не книга — дневник. Исповедь человека, который потерял себя и пытался найти. А к небу все еще тянуло. Он не искал информацию о Ферстаппене. Запретил ведь себе. Но, все же, однажды вечером, не выдержав, набрал в поиске: «авианосец Северный флот происшествия». Ничего. Тишина. Значит, жив. Джордж откинулся в кресле и закрыл глаза, тяжело вздохнув. Шестьдесят дней. Больше половины уже прошло. «Я буду тебя ждать», — сказал Расселл тогда, на прощание. И он ждал. Хотя уже не знал, дождётся ли. Точнее, не знал, вернется ли Макс. К нему. А в океане, на палубе авианосца, Макс стоял у лееров и смотрел на закат. До возвращения оставалось две недели. Потом — база. Потом — он сам решит, что делать. Где-то в глубине души он уже давно знал свои действия. Но в голове был лишь спутанный клубок. — Я вернусь, — прошептал он ветру. — Ты только жди, обещал же. Я обязательно вернусь. Когда-нибудь. Ветер не ответил. Но где-то в Лондоне, в маленькой квартире недалеко от набережной, Джордж вдруг открыл глаза и посмотрел в окно. Ему показалось, что он услышал голос. Такой родной, временами бесячий, но любимый. С голландским акцентом и легкой хрипотцой. — Я жду, — ответил он тишине и обнял подушку крепче.

***

Авианосец входил в порт приписки ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая воду в розовато-золотистые тона. Макс курил на палубе, вцепившись в леера, и смотрел на приближающуюся землю. Шестьдесят дней. Два месяца. Полжизни. Рядом был Кими, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Нервничаете? — спросил итальянец, смотря, как старший выпускает струйку дыма. — С чего бы? — Не знаю. Возвращение — это всегда волнительно. Дома, работа, люди... — У меня нет дома, — тихо сказал Макс. — Только казарма. — А люди? Макс промолчал. Кими посмотрел на него с той пронзительной серьёзностью, которая иногда появлялась в его глазах, делая юношу почти взрослым. — Вы думаете о нём, да? О том пилоте, Джордже? — Не твоё дело. — резко отрезал Ферстаппен. — Моё, — Кими упрямо мотнул головой. — Вы мой наставник. Я имею право знать, что у вас на душе. Макс усмехнулся. Этот парень был невыносим. И именно поэтому Макс позволял ему больше, чем другим. Похоже на Джорджа. — Думаю, — признался он тихо. — Каждый день. — И что вы будете делать, когда вернётесь? — Работать. — А потом? — Не знаю. Макс докурил, выбросил окурок за борт и повернулся к Антонелли. — Знаете, что я думаю? — возник младший. — Что? — Что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на страхи. Моя бабушка всегда говорит: «Страх — это тень, которую отбрасывает твоё будущее счастье». Если боишься — значит, оно рядом. Макс посмотрел на него. На его молодое, открытое лицо, на карие глаза, в которых горел всё тот же неугасимый огонь. — Твоя бабушка — мудрая женщина. — Она итальянка. Мы все мудрые. — И скромные, — саркастично добавил Макс. — Это тоже. Они рассмеялись. И в этом смехе было что-то горькое — прощание с двумя месяцами, которые изменили их обоих. Через час корабль пришвартовался. Через два — они уже сидели в автобусе, который вёз их обратно на базу. Кими дремал, уронив голову на плечо Макса. А тот смотрел в окно на проплывающие мимо пейзажи и думал. Скоро он увидит эти стены. Диспетчерскую. Ангар. Скамейку, на которой они сидели с Джорджем под звёздами. И пустоту.

***

База встретила Макса привычным гулом самолётов и запахом авиационного топлива. Всё было на своих местах: ангары, взлётная полоса, диспетчерская вышка. Всё, кроме одного. Джорджа больше не было. Макс шёл по коридору, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Вот здесь они столкнулись в первый раз — Джордж тогда даже не извинился, просто прошёл мимо, смерив его ледяным взглядом. Вот здесь он сидел на скамейке, когда Макс курил за углом. Вот здесь, у медпункта, они впервые поцеловались. — Макс! — голос Ландо выдернул его из воспоминаний. Друг бежал по коридору, раскинув руки для объятий. — Ты вернулся! Они обнялись. Ландо пах кофе и чем-то сладким — его любимыми пончиками из столовой. — Как плавание? — спросил он, отстраняясь. — Как Кими? Не утонул? — Жив. Даже летает классно. — А ты? — Ландо посмотрел на него внимательно. — Ты как? — Нормально. — Врёшь. — Знаю. Ландо вздохнул и взял его под руку. — Пойдём, посидим. Расскажешь. Они сидели в столовой, пили отвратительный кофе и говорили ни о чём — о погоде, о новых самолётах, о сменах. Макс знал, что Ландо ждёт, когда он заговорит о главном. Но слова застревали в горле. — Он звонил? — наконец спросил Макс. Ландо покачал головой. — Алекс с ним переписывается. Иногда. Говорит, Джордж устроился в Лондоне. Работает на фрилансе, много бегает, пишет что-то. Дневник, кажется. — Дневник? — Да. Алекс говорит, он изменился. Стал... мягче, что ли. Спокойнее. Макс молчал, переваривая информацию. Джордж в Лондоне. Пишет дневник. Бегает. Живёт без него. — Он спрашивал обо мне? — тихо спросил Макс. — Нет, — Ландо вздохнул. — Алекс говорит, он боится. Думает, что ты не захочешь его видеть. — А если захочу? — Тогда надо что-то делать, Макс. Не сидеть сложа руки. Легко сказать. Макс смотрел в окно на взлетающий самолёт и думал о том, как много всего между ними. Одержимость, боль, страх, нежность. И любовь. Чёрт возьми, любовь, которую он так долго прятал даже от себя. — Я хочу встретиться с тобой и с Оскаром вне базы, — вдруг сказал он. — Что? — Ландо удивился. — Зачем? — Хочу посмотреть на счастливых людей. Может, научусь. — Ферстаппен глупо почесал затылок. Ландо усмехнулся и кивнул. — Приходи сегодня к нам. Я приготовлю ужин. — Ты? Готовить? — Макс поднял бровь. — Оскар поможет, — Ландо засмеялся. — Я буду просто красиво сидеть и смущать его.

***

Квартира Ландо и Оскара находилась в пятнадцати минутах езды от базы — маленькая, уютная, заставленная книгами и фотографиями. Макс приехал вечером, захватив бутылку вина. Дверь открыл Оскар. В домашней одежде — мягких штанах и свитере — он выглядел совсем не так, как в диспетчерской. Мягче. Теплее. Влияние Норриса видно сразу. — Заходи, — сказал он, отступая в сторону. — Лан на кухне. Уверяет, что готовит пасту. — Это опасно? — решил подшутить голландец. — Очень. Я контролирую. — усмехнулся Пиастри. Макс прошёл в гостиную и сел на диван. Из кухни доносилась возня, смех Ландо и спокойный голос Оскара. Странная идиллия двух противоположностей. Через минуту они появились в дверях — Ландо в фартуке, перепачканный соусом, Оскар с ложкой в руке. — Дегустируй! — Ландо сунул Максу тарелку с пастой. — Это шедевр! Ферстаппен попробовал. Было вкусно. Он удивился отчего его глаза стали вдвое больше. — Ландо, ты правда готовил это сам? — Нет, — признался Ландо, пожав плечами. — Оскар готовил, я просто мешал. Но пасту я сам сварил! — Горжусь тобой. — Макс усмехнулся по доброму. Они сели ужинать. Ландо болтал без умолку, Оскар вставлял редкие реплики, но смотрел на Ландо с такой нежностью, что у Макса щемило сердце. Они были счастливы. По-настоящему, просто, без надрыва. Без страха. — Как вы поняли, что это — навсегда? — спросил Макс, когда вино было допито. Ландо и Оскар переглянулись. — А мы не поняли, — сказал Норрис. — Мы просто решили быть вместе. Каждый день. — И не боитесь? — тихо удивился голландец. — Чего? — Оскар поднял бровь, словно это наиглупейший вопрос. — Ну…Что не получится. Что один устанет. Что всё рухнет. Оскар помолчал, потом все же ответил: — Я всю жизнь боялся, если честно. Боялся быть собой, боялся чувствовать, боялся привязаться. А потом встретил этот ураган... — он кивнул на Ландо. — И понял: страх не уходит. Просто рядом с ним он перестаёт быть главным. Трансформируется в мотивацию быть лучше ради кого то. Ландо взял его за руку и поцеловал в щеку, счастливо улыбаясь. — Мы не знаем, что будет завтра, — сказал он тихо. — Но сегодня мы есть друг у друга. И этого достаточно. Макс смотрел на них и чувствовал, как в груди что-то тает. Лёд, который он носил в себе годами, начал превращаться в воду. Медленно, но верно. — Вы счастливые, — сказал он, скорее для себя, чем для них. — И ты можешь быть, — ответил Оскар. — Только перестань бояться.

***

Стажировка Кими подходила к концу. В последний день перед отъездом в Италию он пришёл к Максу в диспетчерскую. Стоял в дверях, мялся, теребил в руках лётный шлем. — Заходи, — сказал Макс, на удивление мягко. — Не стой. Кими вошёл и сел на стул напротив, нервничая. Впервые тихо. — Я завтра улетаю. — Знаю, Андреа. — Хотел сказать спасибо. За всё. Вы были лучшим наставником. — Я просто делал свою работу. Не нужно благодарностей. — Нет, — Кими покачал головой и грустно улыбнулся. — Вы были больше, чем наставником. Вы были... другом. Почти отцом. Макс усмехнулся. — В двадцать восемь? Отцом? — Ну, старшим братом. — Кими улыбнулся уже смущенно от оговорки. — Вы научили меня не только летать. Вы научили меня быть сильным. И... чувствовать. — Я? — Ферстаппен указал пальцем на себя. — Да. Вы думаете, я не видел, как вы скучали по нему? Я видел. И я понял, что любовь — это не слабость. Это сила. Любовь Макс молчал, вкушая это слово, глядя на него. Этот мальчишка, который ворвался в его жизнь как ураган, оказался мудрее многих взрослых. Он озвучил то, что старший избегал всё это время. — Ты будешь хорошим пилотом, Кими, — сказал он. — И хорошим человеком. — Обещаю. — Кими встал и вдруг обнял его. Крепко, по-итальянски, не стесняясь. — Я буду скучать, Макс. — Я тоже. Я тоже буду скучать, Кими. — Руки старшего обвили итальянца. Сильнее, чем обычно. А в груди что-то кольнуло. Этот юноша, временами невыносимый, стал большим уроком Ферстаппену и кем то близким, отпускать его было больно. Они отстранились. В глазах Кими блестели слёзы, которые он яростно смахивал. — Приезжайте в Италию, — сказал он. — Моя мама готовит лучшую пасту в мире. — Приеду. — Обещаете? — Обещаю. Даю слово, Антонелли — и Макс действительно обещает. Кими ушёл. Дверь закрылась. Макс остался один в пустой диспетчерской, и впервые за долгое время позволил себе заплакать. Не только от горя. От странного облегчения. На этой базе его больше ничего не держит.

***

Прошла неделя после отъезда Кими. Макс работал, ел, спал — и думал. Каждую минуту, каждую секунду. О Джордже. О том, что тот в Лондоне. О том, что между ними четыре месяца тишины. Албон заходил иногда в диспетчерскую, передавал приветы от Джорджа. Обычные, ничего не значащие фразы: «Как дела?», «Держись», «Всё будет хорошо». Макс знал, что Джордж боится написать сам. Боится, что его прогонят. — Ты бы прогнал? — спросил Алекс однажды. — Не знаю, — честно ответил Макс. — Я не знаю, что я чувствую. Люблю. Ненавижу. Скучаю. Всё сразу. — Это и есть любовь, Макс. В пятницу вечером Макс сидел в своей комнате и смотрел на пустую стену. Перед ним лежал лист бумаги. Рапорт об отставке. Он писал его уже третий раз. Первый порвал, потому что было страшно. Второй — потому что казалось предательством. Третий... А третий лежал на столе перед ним. Он вспомнил Ландо и Оскара. Их тихое счастье. Вспомнил Кими, который уехал, но обещал писать и ждать в Италии на пасту. Вспомнил Алекса, который поддержал его после возвращения с авианосца. И Джорджа. Его глаза. Его руки. Его голос: «Я люблю тебя». — Будь я проклят, если сдамся, — сказал Макс вслух. Твердо. Уверенно. И подписал рапорт. Начальник удивился, но спорить не стал. Макс Ферстаппен отдал базе шесть лет. Он имел право уйти. — Куда теперь? — спросил полковник. — В Лондон, — ответил Макс, чувствуя как в груди сердце набирает обороты.

***

Джордж бежал. Каждое утро, в любую погоду, он надевал кроссовки и выходил на набережную Темзы. Бег помогал не думать. Вернее, думать, но в такт шагам, ритмично, без паники. Четыре месяца. Сто двадцать дней без него. Он бежал, и ветер бил в лицо, и где-то в наушниках играла музыка, но мысли всё равно возвращались к одному. Синие глаза. Пухлые губы. Рука, прикрывающая рот при смехе. После пробежки — душ, завтрак, работа. Фриланс позволял жить, но не заставлял вставать с постели по будильнику. Иногда Джордж не вставал до обеда. Иногда писал всю ночь. Дневник разросся до трёхсот страниц. Он писал о всём: о детстве, о матери, о небе, о Максе. Особенно о Максе. Каждую деталь, каждое воспоминание он выворачивал наизнанку, пытаясь понять, где кончается одержимость и начинается любовь. Алекс звонил раз в неделю. Рассказывал новости: Кими уехал, Ландо с Оскаром купили квартиру, на базе новый начальник. О Максе — ни слова. Джордж не спрашивал. Боялся. — Ты как? — спрашивал Алекс. — Нормально. — Врёшь. — Знаю. Это стало их ритуалом. Вечерами Джордж сидел у окна, смотрел на огни Лондона и думал: «Где ты сейчас? Думаешь ли обо мне? Помнишь ли?» Ответа не было. Только тишина и шум большого города. Он начал привыкать к мысли, что Макс не вернётся. Что та встреча в диспетчерской была прощанием. Что любовь — это не всегда хэппи-энд. Иногда это просто боль, которую нужно научиться носить в себе. В спортзале он познакомился с девушкой — красивой, но обычной, никакой. Они пару раз ходили в кино, один раз поужинали. Джордж пытался, правда пытался. Но когда та привстала на носочки поцеловать его на прощание, Расселл отшатнулся. — Извини, — сказал он. — Я не могу. — Всё ещё не отпустил того парня? — обиженно спросила дама. — Да. — Тогда зачем ты здесь? — Думал, если попробую, станет легче. — Стало? — Нет. Она ушла. А Джордж остался стоять на улице под мелким дождём и смотреть в небо. Где-то там, за облаками, летали самолёты. Где-то там, может быть, был Макс. — Я всё ещё жду, — прошептал он. — Хотя уже не знаю, зачем. Ночь накрыла город. Зажглись фонари. Где-то далеко, на базе «Нордхольт», Макс собирал вещи. Завтра он уезжал в Лондон. Они не знали будущего. Не знали встретятся ли. Они просто ждали. Каждый по-своему. Каждый надеясь вопреки всему. Макс уповал на осознание своих чувств, а Джордж на тлеющую надежду в груди. А где-то между ними, в пространстве и времени, уже начинал завязываться новый узел их общей судьбы.