Ты моя связь с землей.

Лондон встретил их серым небом и мелким дождём, но внутри у обоих сияло солнце. Кольцо на пальце Макса — тонкий серебряный ободок с гравировкой — казалось ему то ли сном, то ли лишним предметом, который он то и дело трогал, проверяя, не исчезло ли. — Ты опять смотришь на него, — заметил Джордж, когда они сидели в кафе у Темзы, пили кофе и смотрели на проплывающих уточек. — Привыкаю, — Макс улыбнулся и быстро прикрыл рот рукой. — Никогда не думал, что буду носить кольцо. — Привыкнешь. — Джордж накрыл его руку своей. — У нас впереди целая жизнь. — Звучит пугающе. — И прекрасно. Свадьбу решили играть летом. Июнь, когда Лондон расцветает, когда парки утопают в зелени, а солнце не жжёт, а ласкает. Джордж, как человек, привыкший всё планировать, сразу включил режим «генерал». — Нужно выбрать место, — объявил он в первое же воскресенье, разложив на столе блокноты, распечатки и планшет. — Я составил список вариантов. — Ты составил список? — Макс заглянул через плечо. — Здесь двадцать пунктов. — Двадцать три. — Джордж, блять… это свадьба, а не военная операция. — Ферстаппен обреченно потер переносицу. — Свадьба — это операция. Только вместо оружия — цветы, а вместо противника — организационные вопросы. Макс тихо рассмеялся от этого заявления и чмокнул его в щёку. — Ты невыносим. — Знаю. За это ты меня и любишь. Они перебрали десяток вариантов: старинный особняк в Кенсингтоне (слишком пафосно), уютный ресторан на южном берегу (слишком маленький), ботанический сад (красиво, но дорого). Макс очень быстро уставал от обилия выбора и начинал раздражаться. — Мне всё равно, выбери сам — говорил он, отмахиваясь от очередной фотографии. — Там, где ты скажешь, там и будем. — Тебе не всё равно. Ты просто боишься выбирать. — Неправда. — Правда. — Джордж сел рядом, взял его за руку. — Макс, это же наша свадьба. Твоё мнение не менее важно. И лично для меня, оно важнее. — Я не умею выбирать, ты же знаешь, тем более что-то подобное, — признавался Макс тихо. — Меня никогда не спрашивали. Отец всегда решал за меня. Джордж сжимал его пальцы, целовал костяшки. — Теперь спрашиваю я. И ты имеешь право на абсолютно любое решение. Даже на неправильное. Тут даже нет неправильного, это будет наш день, мы вольны делать всё, что захотим. — А если я выберу какую-то ерунду? — Значит, будет ерунда. Но наша. — Расселл пожал плечами и мягко улыбнулся, вызывая у Ферстаппена очередное понимание, что он любит его. Он чертовски сильно любит Джорджа. И Макс с горем пополам учился. Учился смотреть на варианты и понимать, что нравится именно ему, а не «так как принято». Учился говорить «нет» красивым, но холодным мраморным залам. Учился чувствовать, что у него есть голос и право выбора. К середине мая они все же выбрали место — старую оранжерею в Кью-Гарденс, залитую светом, с высокими стеклянными сводами и тропическими растениями. Летом там должно было быть сказочно. — Идеально, — сказал Макс, когда они приехали посмотреть. — Здесь пахнет зеленью и теплом. — И здесь будет наша церемония, Макс. — Да. — Коротко кивнул голландец и обвел взглядом местность. Они стояли посреди оранжереи, и солнечные лучи падали на них сквозь листья пальм. Джордж обнял Макса со спины, прижался подбородком к плечу. — Мы поженимся здесь, — прошептал он. — Через месяц. — Я очень боюсь, Джордж — признался Макс. Внезапно. Тихо. — Чего, Макси? — Расселл прошептал, задевая ухо горячим дыханием, попутно вызывая мурашки на теле голландца. — Что это всё сон. Что я проснусь на базе, а ты все ещё блядски невыносимый пилот или…, что ещё хуже, исчезнешь. — Ферстаппен тяжело вздохнул, положив свои руки на чужие, которые мягко покоились на его талии, доказывая, что все это реальность. — Не исчезну, Макси. — Джордж развернул его к себе, заглядывая в такие любимые синие глаза. Он правда утонул в них ещё тогда. — Я здесь. Я реален. И я люблю тебя. И совсем скоро мы подтвердим это официально. Макс посмотрел в его серо-голубые глаза и вдруг улыбнулся — открыто, не прикрывая рта. — Я знаю. И это самое страшное. — Почему? — Потому что терять такое — страшнее, чем не иметь никогда. И с каждой секундой всё больше. — Не потеряешь. — Джордж поцеловал его в лоб. — Обещаю.

***

Чем ближе была свадьба, тем чаще Макс срывался. И это заставляло Расселла недоумевать. Это были мелкие, глупые ссоры. Из-за цвета салфеток («Какая разница, Джордж? Бежевые или кремовые — это одно и то же!»). Из-за музыки («Почему мы не можем просто включить плейлист? Зачем нанимать блять целый оркестр?!»). Из-за меню («Я не ем устриц! Зачем устрицы на свадьбе?!»). Джордж сначала пытался спорить, потом понял — это нервы, а его жених явно не находит себе места. Макс боялся. Боялся, что всё рухнет, что он не справится, что счастье — не для него. Ферстаппен не хотел разочаровать своего будущего мужа. И его страх выплёскивался наружу злостью на пустяки. Однажды вечером, за какую-то неделю до свадьбы, они поссорились из-за рассадки гостей. — Я сказал, что Ландо и Оскар должны сидеть рядом с нами! — кричал Макс, размахивая листом бумаги. — Они и сидят рядом. Но нельзя сажать их с одного края — будет дисбаланс. — Какой дисбаланс, блять, Джордж?! Это ужин, а не аэродинамическая труба! — Всё должно быть гармонично. — Гармонично? — Макс швырнул лист на стол, чувствуя как внутри все закипает, как с языка хочет сорваться «нахуй эту свадьбу». — Задолбала твоя гармония! Может, ещё стол по уровню выровняешь? — Ферстаппен очень пытался сдерживать себя. — Выровняю, если надо. — Джордж блять! — Что?! — Расселл, чье терпение подошло к концу, внезапно повысил голос, чем вызвал у Макса удивление, сменившее гневную гримасу. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Макс — взъерошенный, с красными пятнами на щеках. Джордж — бледный, но внешне спокойный. Только пальцы, сжимающие край стола, выдавали чертово напряжение. — Я... — начал Макс и вдруг всхлипнул, эмоции захлестывали его с головой. Джордж мгновенно оказался рядом. Настолько быстро, что голландец не успел и моргнуть. — Тише, тише. — Он обнял его, прижал к себе. Крепко, позволяя одной руке прижать голову любимого к плечу. — Я здесь, Макси. Всё хорошо. — Прости, — бормотал Макс, уткнувшись ему в плечо. — Прости, меня, пожалуйста, я не знаю, что на меня нашло. Я просто боюсь. — Знаю. — Джордж гладил его по спине. — Я знаю. — Ты вечно всё знаешь. Это заебало. — И это я знаю. Макс рассмеялся сквозь слёзы, отстранился и шмыгнул носом. — Я очень люблю тебя, — сказал он уже уверенно, как факт. Совсем не так, как это было зимой. — Даже когда ты бесишь своей педантичностью. — А я люблю тебя, даже когда ты мечешься как ураган. — Мы пиздец какая странная пара. — Лучшая пара. Джордж автоматически находит губы своего будущего мужа и целует — примирительно, нежно, долго. А рассадку в итоге сделали так, как хотел Макс. Потому что, в конце концов, это была их свадьба, и гармония заключалась не в симметрии, а в счастье.

***

Вечер перед свадьбой они провели порознь. По традиции — хотя оба считали традиции ерундой — но Ландо и Кими, который прилетел утром, утащили Макса в паб, а Джордж остался с Оскаром и Алексом. — Волнуешься? — спросил Оскар, разливая виски. — Нет. — Джордж задумался. — Вру. Да. — Это нормально. — Я не о том, что свадьба не получится. Я о том, что он... он такой хрупкий внутри. А снаружи колючий. Я боюсь не уберечь. Оскар посмотрел на него с той спокойной мудростью, которая всегда в нём была. — Ты уже уберёг. Тем, что просто рядом. Алекс, который до этого молча слушал, вдруг встрепенулся. — Мы все нашли своё, — кивнул Алекс. — Теперь твоя очередь. — Моя. И уже давно, Алекс. — улыбнулся Расселл, растягиваясь в кресле. Алекс рассказывал о своей Лили, которая должна была прилететь завтра утром, а Расселл внимательно слушал, какого быть таким любящим мужем. А в пабе Ландо и Кими пытались напоить Макса, но тот отказывался. — Завтра важный день, — мотал он головой. — Я хочу помнить каждую секунду. — Ты влюблённый идиот, — констатировал Ландо, все еще пытаясь подлить Максу выпить. — Знаю, до бесконечности влюбленный идиот… — Это так прекрасно. Не думал, что вы поженитесь раньше нас с Оском. Они чокнулись бокалами с вином (Норрис все таки уговорил) и сидели, глядя на вечерний Лондон. Кими, рассказывал, как повстречал красивую девушку в аэропорту и та даже дала ему номерок, а Ландо — о том, как Оскар вчера пытался испечь торт и чуть не сжёг кухню. — Вы все такие... — Макс обвёл их взглядом. — Счастливые. — Макс! — заорал Антонелли. — Вы будете самыми счастливыми! Я знаю! Вы же мне рассказывали, как вы ждали друг друга! Это судьба! — Спасибо, Кими. — Не за что! — итальянец сиял. — Завтра я буду плакать. Много. Предупреждаю. Я главный фанат вашей пары! — Плачь, — улыбнулся Ферстаппен, задумываясь, а будет ли плакать сам. — Мы будем не против. Он посмотрел на кольцо на пальце и как то грустно улыбнулся. — Завтра я стану мужем. Никогда не думал, что скажу это. — Привыкай, — усмехнулся Ландо. — У вас впереди лет пятьдесят влюбленных фраз. — Пятьдесят? Мало. Я хочу сто. — Оптимист. — Реалист. Они громко рассмеялись, и в этом смехе было обещание завтрашнего дня — светлого, тёплого, самого важного. И это вызывало дрожь у обоих. Истребитель с миссией свадьба начал подготовку ко взлету.

***

Утро двадцать первого июня выдалось идеально ясным и тёплым. Лондон, будто специально для них, надел своё лучшее платье — голубое небо, лёгкие облака, воздух, пахнущий цветами и свежестью. Оранжерея в Кью-Гарденс сияла. Солнце проходило сквозь стеклянные своды, дробилось на тысячи зайчиков, играло в листве экзотических цветов. Белые ленты, перевитые зеленью, обрамляли импровизированный алтарь — простую арку, увитую плющом и чайными розами. Гости собирались медленно. Алекс с Лили приехали первыми. Лили сразу взяла на себя роль распорядителя, помогая флористам и фотографу, поправляя каждый уголок, чтобы всё было идеально. Ландо и Оскар появились следом — Ландо в элегантном светло-сером костюме, Оскар в темно-сером, и оба такие счастливые, что на них невозможно было смотреть без улыбки. Норрис явно уже мечтал и прикидывал варианты их с Пиастри будущей свадьбы, в надежде, что этот австралиец прочтет по глазах желания Ландо о заветном кольце на пальце. Кими привёз родителей, ибо матушка прямым текстом заявила, что обязана быть на этой свадьбе и раз отца Ферстаппена не будет (к слову, тот даже не в курсе, что его сын сегодня обретет семью), то она будет выводить Макса под руку. Синьора Антонелли была в кружевном платье и с неизменным фартуком в сумке («на всякий случай, вдруг кто-то захочет моей пасты после банкета»), синьор Антонелли — молчаливый и серьезный с виду, но всё время гладил жену нежно по руке. — Красиво, — сказала Лили, оглядывая оранжерею. — Очень красиво. Это в стиле Джорджа. — Это, кстати, был выбор Макса, — отрицательно махнул головой Алекс. — Два месяца спорили, точнее он спорил, а Джордж терпел. В итоге Макс настоял на этом месте. — Он молодец. У него хороший вкус. — У него просто есть Джордж, — усмехнулся Алекс. — А он, ты же знаешь, доводит любой вкус до идеала. В половине двенадцатого заиграла музыка — тихая, струнная, похожая на шелест листвы. Гости замерли, повернувшись к входу. Первым появился Джордж. Он был в черном элегантном костюме, безупречный, как всегда. Тёмные русые волосы уложены, серо-голубые глаза сияют в свете солнца, как два бриллианта. Он шёл медленно, глядя прямо перед собой с горло поднятой головой и уверенной улыбкой, туда, где под аркой его ждал священник, согласившийся провести церемонию. Но все видели, что он ищет взглядом его. Ждет. То, что Расселл делал для своего избранника всегда. И готов был посвятить этому всю жизнь. Если бы время было бесконечным, то он бы отдал абсолютно всё только ему. Музыка сменилась, приняла более томную и глубокую мелодию. Макс вошёл под руку с Вероникой Антонелли, кажись, та вот вот заплачет. И это было так трогательно, что Лили уже вытирала глаза, а Кими лил слезы в открытую, стараясь не всхлипывать, дабы не создавать шум. Макс был прекрасен. Он правда был невероятным. Тот «неотесанный голландец», каким величал его Джордж при знакомстве, сегодня был абсолютной противоположностью. Любовь правда меняет людей. А взаимная — украшает. На нём был костюм цвета слоновой кости, чуть более свободный, чем обычно, и от этого он казался почти невесомым. Волосы, мягко уложенные, открывали лицо — взволнованное, но при этом уверенное, потому что там, у арки, его ждал Джордж. В синих глазах, похожих на штормовое море, в которых Расселл уже давно утопился и был только рад, стояли слёзы, заставляющие блестеть взгляд. Он шёл и смотрел только на Джорджа, не боясь оступиться, не думая убежать, как хотел этого ещё пару недель назад, когда начинался свадебный мандраж. В то время, как они поравнялись, Вероника передала его руку Джорджу и отошла, занимая место между Кими и мужем, улыбаясь сквозь слёзы. — Привет, — шепнул Макс. — Привет. — Джордж сжал его пальцы. — Ты красивый. — Мне не сравниться с тобой. — Я люблю тебя. — Я знаю. То есть… я тоже тебя люблю. Священник улыбнулся и начал церемонию. Слова были простые и тёплые — о любви, о верности, о том, как два человека нашли друг друга вопреки всему. Макс слушал и чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле. — Согласны ли, Вы, Джордж Уильям Расселл, взять Макса Эмилиана Ферстаппена в законные мужья, клянетесь ли вы любить его в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? — Я, Джордж Уильям Расселл, согласен взять Макса Эмилиана Ферстаппена в законные мужья, клянусь любить тебя в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. — он звучал абсолютно спокойно, уверенно и громко. — Согласны ли, Вы, Макс Эмилиан Ферстаппен, взять Джорджа Уильяма Расселла в законные мужья, клянетесь ли вы любить его в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? — Я, Макс Эмилиан Ферстаппен, согласен взять Джорджа Уильяма Расселла в законные мужья, клянусь… — Макс запнулся и неуверенно вздохнул. Он нервничал. Очень сильно. Но хотел. Поэтому сжав руку Джорджа сильнее, продолжил. — …любить тебя в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. — последняя фраза была сказана дрожащим голосом, то ли от страха представления этого, то ли от накатывающих слез. — А теперь ваши клятвы, — объявил священник, чуть отступая назад. Джордж повернулся к Максу, взял его вторую руку в свою. Теперь обе ладони Ферстаппена крепко держали его руки, пытаясь перестать дрожать. Расселл заметив это крепко сжал в ответ, а после нежно погладил большими пальцами. — Макс, — сказал он, и его голос впервые за этот день дрогнул. — С самого первого дня, с того самого момента, как я впервые услышал твой голос в эфире, во мне что-то дрогнуло и я впервые потерял контроль. Уже тогда, в глубине души, я знал, что без тебя не смогу прожить и дня. Я всегда думал, что обязан быть идеальным, чтобы получить любовь. Но ты показал мне, что за идеальной маской может быть живая душа, потому что ты расколол эту маску в самую первую секунду, в то время, как никто даже не видел её. Поэтому… Я обещаю тебе не идеальную жизнь — я обещаю тебе настоящую. С ссорами и примирениями, с дурацкими пижамами и глупыми спорами, но нашу жизнь. Я клянусь быть рядом всегда. Даже когда ты будешь меня ненавидеть. Даже когда я буду бесить тебя своим педантизмом. Я не жалею ни капли о том, что было между нами, ведь всё это привело нас к сегодняшнему дню. К этой самой секунде, ради которой я готов был ждать вечность. Потому что без тебя я — только половина. С тобой — целое. Я очень тебя люблю. И Макс заплакал. Он даже не попытался скрыть слёзы. — Джордж, — начал он, и голос сорвался. Он откашлялся, глупо засмеялся сквозь слёзы и сжал руки избранника сильнее. — Ты же знаешь, я совсем не умею говорить красиво. Раньше я умел только быть колючим из за собственных страхов, которые показал мне именно ты, отрыв мне глаза. Но… с тобой я перестаю бояться. Ты — единственный человек, рядом с которым я могу позволить себе быть слабым. И даже не стыдиться этого. Я обещаю тебе, что буду учиться дальше. Учиться любить, доверять, принимать любовь и заботу. Я клянусь, что никогда не перестану делать этого. И я обещаю, что буду рядом, даже если буду тебя ненавидеть, даже если буду говорить, что ты невыносим. Всегда. Потому что дом для меня — это не место. Это ты. И я тоже тебя люблю, Джордж. Они смотрели друг на друга, и слёзы текли по лицам обоих. Гости всхлипывали — Лили уже рыдала в плечо Алекса, Кими закрывал лицо руками, пытаясь не разреветься водопадом, а его мама промокала глаза кружевным платком, в то время, как даже Синьор Антонелли проронил мужскую слезу. Ландо крепко держал Пиастри за руку, ярко улыбаясь сквозь такие же слезы, как и у остальных, в то время, как даже Оскара просила влажная пелена на глазах. — Кольца, — напомнил священник мягко. Джордж надел кольцо на дрожащий палец Макса — теперь уже обручальное, рядом с помолвочным. Макс надел кольцо ему. Их руки дрожали, но оба справились. — Объявляю вас законными супругами, — улыбнулся священник. — Можете поцеловаться. Джордж шагнул к Максу, аккуратно положил руки на талию, прижимая к себе и мягко коснулся его губ своими, заключая в долгий поцелуй под аплодисменты и счастливые крики гостей. Когда они оторвались друг от друга, Макс прошептал ему в губы: — Я люблю тебя, Джордж. — и это было самое уверенно признания от Макса. — И я тебя, Макси. Они пошли обратно по проходу, взявшись за руки, и солнце светило им вслед, из совместная жизнь только начиналась. Истребитель взлетел удачно. После церемонии был фуршет в соседнем павильоне — лёгкие закуски, шампанское и вино, торт, который выбирать было очень тяжело, учитывая, что вкусы в сладком у супругов были разными, но благодаря измученному кондитеру (которого они изрядно достали своими спорами) начинка была подобрано идеально. Гости смеялись, поздравляли, обнимали молодожёнов, фотографировались все вместе. Первый танец молодых был простым, но трогательным и по-своему нежным. Макс часто опускал взгляд, боясь оступиться, в то время, как Джордж не сводил взгляд с любимого. На последних секундах голландец все же наступил на ногу мужа, чем вызвал у того беззвучное ругательство. Макс на это лишь улыбнулся, даже не извиняясь. Он сделал это специально и Джордж готов в этом поклясться. После танца жена Албона решила первой подойти к молодоженам. — Я так рада! — Лили обнимала Макса, и тот, непривычный к таким проявлениям нежности, сначала замер, а потом расслабился и обнял в ответ. — Вы такая красивая пара! — Спасибо, — сказал он и вдруг добавил: — Вы с Алексом тоже. Лили просияла в этот момент. Алекс подошёл к Джорджу, протянул руку. — Поздравляю, приятель. Ты это заслужил. — Албон кивнул на Макса, что стоял с его женой и усмехнулся. — И это самая моя большая награда, — Джордж обнял друга. — Спасибо, что был рядом. — Всегда буду, Джордж Кими же носился между гостями, фотографируя всё подряд, показывал снимки родителям, заставлял всех улыбаться. Его отец, синьор Антонелли, разговорился с Оскаром об авиации — и, кажется, нашёл общего языка больше, чем с кем-либо за последние годы. Позже Ландо и Оскар танцевали под медленную музыку, Норрис постоянно что-то шептал парню на ухо, и тот улыбался своей редкой, тёплой улыбкой. — Смотри, — сказал Макс Джорджу, кивая на них. — Они такие счастливые… Мы также со стороны выглядим? — Почти, — поправил Джордж, даже не смотря в сторону танцующих друзей, его взгляд был прикован к своему мужу. — мы счастливее. — Самоуверенно. — на лице Макса впервые за этот день появилась расслабленная ухмылка. — Реалистично, Макси. Макс рассмеялся, прикрыв рот рукой, и коснулся губами щеки Джорджа. Когда подали торт — двухъярусный, с кремовыми вензелями и фигуркой истребителя на верхушке — все зааплодировали. Макс и Джордж разрезали его вместе, перемазались кремом и смеялись, когда Ландо сфоткал этот момент на свой фотоаппарат. — Будут лучшие фото в инстаграме! — крикнул он. — Но мы не ведём инстаграм…, — ответил голландец. — Ошибаешься, муж твой его ведет! — Норрис самодовольно улыбнулся, пока Расселл нервно отвел от хмурого Макса взгляд. Но тот лишь пожал плечами и сказал, что тоже заведет страничку. Правда после этого Джордж всё же недоверчиво сопроводил Ландо взглядом, который быстро прижался к Пиастри. Вечер постепенно подходил к концу. Гости начали расходиться, обнимая молодожёнов на прощание, высказывая множество добрых пожеланий. Кими с родителями уехали в отель, обещая послезавтра увидеться. Алекс с Лили махали из такси. Ландо и Оскар ушли пешком — хотели прогуляться по вечернему Лондону и насладиться друг другом. — Мы на днях увидимся, пока мы с Оском ещё в Лондоне? — спросил Ландо на прощание. — Обязательно, — кивнул устало улыбаясь Макс. — Договорились, беру с тебя слово! Они наконец остались вдвоём. Оранжерея опустела, только официанты убирали со столов. Джордж взял Макса за руку. — Сильно устал? — голос британца был таким нежным и заботлив, что у Ферстаппена закололо в сердце. — Немного. — Поедем домой? — Нет. — Макс тут же покачал головой. — Ты же хотел забронировать отель для первой брачной ночи, а я тогда уперся и отказал, но... Я вчера забронировал номер, как раз в том отеле на набережной. Поэтому все будет так, как положено. — он мягко улыбнулся и уткнулся лбом в плечо мужа. — Я люблю тебя, Макси. — Джордж улыбнулся и свободной рукой зарылся в волосы Ферстаппена, делая массаж головы своими прекрасными длинными пальцами. — Тогда скорее поехали. Они вышли в тёплую июньскую ночь, сели в такси и двинулись в отель, не отлипая друг от друга, держась за руки, обмениваясь короткими поцелуями. Город невероятно красиво сиял огнями, и где-то вдалеке играла музыка уличных музыкантов. Это будет их ночь. Только их.

***

Отель встретил их тишиной и полумраком. Номер на верхнем этаже — с огромной кроватью, балконом, выходящим на Темзу, и ванной, больше похожей на маленький бассейн. На столе их ждало шампанское в ведёрке со льдом, фрукты и лепестки роз, рассыпанные по покрывалу. В воздухе витал тонкий аромат жасмина — кто-то позаботился об ароматических свечах, расставленных по комнате. — Тут довольно… Красиво, — сказал Макс, оглядываясь, и его голос слегка дрогнул от волнения. — Но ты красивее, — ответил Джордж, снимая пиджак и небрежно бросая его на кресло, а после разминая шею. — Перестань, ты же знаешь я... — Не перестану. Теперь это моя обязанность — говорить тебе комплименты. — Это не обязанность. — почему-то желание возмутиться на эту ремарку осело в груди голландца. — Да, ты полностью прав. Это сплошное удовольствие – наблюдать как ты краснеешь. — Джордж улыбнулся той особенной улыбкой, которую мог увидеть только Макс. Ферстаппен приподнял уголки губ в ответ и подошёл к балконной двери. Открыл, вышел наружу. Ночной Лондон лежал внизу, усыпанный огнями, и чёрная лента Темзы отражала их мерцание, превращая город в драгоценную шкатулку. Сердце пропустило удар. Эта прекрасная ночь — их первая брачная. — Иди сюда, — позвал он тихо своего мужа, желая, чтобы теплые руки быстрее коснулись его. И Джордж подошёл, встал сзади, обнял за талию, прижимаясь грудью к его спине. Макс чувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, биение его сердца. Они стояли так, глядя на город, и молчали, чуть покачиваясь с ноги на ногу. Молчание было наполненным, тягучим, как тёплый мёд. Тёплое дыхание британца щекотало шею Макса, и от этого по позвоночнику бежали мурашки. — Знаешь, — сказал Макс шепотом, боясь спугнуть магию момента, — я никогда не думал, что буду вот так стоять. В плане… будучи в браке, смотреть на Лондон… — А я думал. — Голос Расселла был таким тёплым у самого уха, его губы почти касались мочки, обжигая, заставляя мурашкам пройтись по телу Ферстаппена. — Сотни раз. Представлял, как это будет... — И как? Совпало? — Макс перебил, чуть поворачивая голову. — Лучше. В миллионы раз лучше. — Джордж поцеловал его в висок, едва касаясь губами. — Ты даже не представляешь, какой ты сейчас. В этом свете... — он обвёл рукой огни города, — ты похож на видение. Макс окончательно развернулся в его объятиях, посмотрел в глаза. Серо-голубые, как лондонское небо большую часть времени, сейчас были тёмными от исходящего желания и нежности, зрачки расширены, отчего взгляд кажется диким и Макса это лишь заводит. — Поцелуй меня, — попросил он, почти касаясь губами чужих, и это прозвучало не как просьба, а как молитва. Джордж сразу наклонился и впился в такие любимые им пухлые губы. Медленно, смакуя, будто впервые пробовал самый желанный десерт на вкус. Язык неторопливо скользнул внутрь, встречаясь с языком голландца в ленивом, тягучем танце. Макс отвечал, запуская пальцы в его волосы, прижимаясь всем телом, чувствуя, как твердеет член Джорджа у своего бедра. Они целовались долго, стоя на балконе под звёздами, пока лёгкий ветер с реки не заставил их поёжиться. Руки Джорджа скользили по спине Макса, под тканью рубашки, гладя горячую кожу, что покрывалась мурашками, которые не имели абсолютно ничего общего с холодом. — Пойдём внутрь, — прошептал Джордж, нехотя отрываясь от его губ. — Я хочу раздеть тебя догола и смотреть при свечах. Макс завороженно и послушно кивнул, не ответив ни слова, желая скорее ощутить Расселла. В номере было тепло и тихо. Джордж зажёг несколько свечей, разбросанных по комнате — большие в тяжёлых подсвечниках и маленькие, плавающие в стеклянных вазах. Верхний свет он приглушил, оставив только мягкое, мерцающее сияние огоньков. Их тени плясали на стенах, делая комнату интимной. Макс стоял посреди комнаты, глядя на него, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках, в кончиках пальцев, в паху, а внизу живота растет теплое и щекочущее возбуждение. — Я волнуюсь, — честно признался он. — Я тоже. — Джордж подошёл к нему, взял за руки, нежно поглаживая большими пальцами в успокаивающем жесте. А потом одной рукой провел по его щеке, очерчивая линию челюсти. — Странно, да? Мы ведь уже столько раз... — Это совсем другое, Джорджи. Это наша первая ночь как… Супругов. Это очень важно. Это начало всего. Символ. — Очень важно, ты прав. Джордж взял его лицо в ладони, поцеловал в лоб, в закрытые веки — сначала правое, потом левое, в кончик носа, в уголки губ. — Давай не будем торопиться, — прошептал он, останавливаясь напротив пухлых губ, еле касаясь, обжигая своим дыханием, отчего те послушно приоткрываются, ожидая заветного поцелуя. — Давай растянем эту ночь навсегда. — последнее слово было сказано в поцелуй, ибо Ферстаппен так и не смог дождаться, желая скорее коснуться этих дразнящих тонких, но шелковый губ мужа. Джордж начал раздевать Макса очень медленно и аккуратно, будто самое ценное сокровище. Расстегнул одну пуговицу на рубашке — поцеловал ключицу. Вторую — поцеловал ямочку у горла. Третью — провёл языком по грудине, перед этим безжалостно укусив, чем вызвал негромкий стон у парня. Рубашка упала на пол, и Джордж медленно опустился на колени, покрывая поцелуями его живот, очерчивая длинными пальцами каждый рельеф пресса, дразня языком пупок, заставляя того хихикнуть от щекотных ощущений. Макс запрокинул голову, закрыв глаза, отдаваясь этим прикосновениям. — Ты такой красивый, — бормотал Джордж, расстёгивая его ремень, стягивая брюки. — А ещё ты полностью мой, Макси — Джордж... — на выдохе произнес голландец — Молчи. Просто дай мне налюбоваться. Он все также не спеша стянул с Макса брюки и боксеры одним движением, и тот остался стоять перед ним полностью обнажённый, освещённый свечами, открытый и податливый. Кожа отливала золотом от огоньков, член уже наполовину встал, предвкушая скорую ласку. Но Джордж дразня опустился ниже, пропуская желанное место, целуя бёдра, колени, икры, не пропуская ни сантиметра. — Ляг на кровать, — попросил он, поднимаясь и направляя Ферстаппена к кровати. Макс молча упал на спину, на рассыпанные лепестки роз, глядя, как Расселл раздевается сам. Тот делал это не торопясь, давая себя детально рассмотреть — широкие плечи, узкие бёдра, твёрдый член, уже стоящий колом, еще немного и Макс кончит лишь от такого вида перед собой. Когда Джордж навис сверху, их тела на доли секунды соприкоснулись — горячие, чуть влажные, идеально подходящие друг другу. Однако Расселл мягко перевернул Макса на живот, отчего тот удивленно охнул. — Ты даже не представляешь, как долго я мечтал сделать это, — усмехнувшись прошептал Джордж, начиная медленный, расслабляющий массаж. — Ты очень напряжен. Его руки двигались вверх от щиколоток к икрам, разминая мышцы, надавливая большими пальцами. Выше, к подколенным ямкам — и Макс вздрогнул, чувствуя, как от этих прикосновений приятно ноет внизу живота. Ладони Джорджа скользнули по задней поверхности бёдер, сжимая ягодицы, разводя их в стороны. Расслабься, милый, — прошептал Джордж, наклоняясь и целуя поясницу. Макс выдохнул, зарываясь лицом глубже в подушку, когда Джордж начал покрывать поцелуями его позвоночник — позвонок за позвонком, медленно поднимаясь вверх. Язык прочертил влажную дорожку от копчика до шеи. Пальцы продолжали массировать ягодицы, проникая всё глубже в ложбинку, дразня, но не касаясь самого сокровенного места. — Джордж... — выдохнул Макс в подушку. — Не мучай. — Я не мучу. Я смакую, — раздался довольный шепот у самого уха. — Повернись. Макс перевернулся на спину. Джордж навис над ним, любуясь. Его рука скользнула по груди Макса, пальцы заиграли с сосками — сжимая, пощипывая, заставляя их каменеть. Макс закусил губу, чтобы не застонать слишком рано. Тогда Джордж наклонился и взял сосок в рот. Горячий, влажный, он посасывал, обводил языком, покусывал, пока Макс не выгнулся дугой, вцепившись в его волосы. — Пожалуйста, — взмолился Макс. — Что? — Джордж поднял голову, глядя на него потемневшими глазами. — Скажи, чего ты хочешь. — он снова приподнялся выше, нависая над Ферстаппеном. — Можно я... — начал Макс, плавно проводя рукой по груди Джорджа, задевая сосок. — Потом. — Джордж перехватил его руку, поцеловал ладонь. — Сначала я хочу сделать тебе хорошо. Он спустился вниз поцелуями, иногда я позволяя себе укусы и отметины на теле любимого мужа, устраиваясь между ног Макса. Поцеловал внутреннюю поверхность бедра, а после впился в нее зубами, чуть оттягивая нежную чувствительную кожу, вызывая хриплый стон, а потом зализал краснеющее пятно. Это его муж, только его. Макс вздрогнул от контраста действий, мышцы напряглись. — Расслабься, — прошептал Джордж, проводя языком по внутренней стороне бедра, вдоль паховой складки, по мошонке — легко, дразняще. Макс уже не сдерживал стонов, его член, полностью твёрдый, подрагивал в миллиметре от губ Джорджа, и на головке выступила прозрачная капля. Расселл, лизнув эту каплю, наконец взял член в рот. Он делал это с умением, которое заставляло Макса вцепляться пальцами в простыни, выкрикивать его имя, забывая дышать. Это было целое искусство. Джордж брал глубоко, до самого основания, расслабляя горло, и медленно выходил, играя головкой. Он обводил языком уздечку, массировал рукой яйца, сжимал основание члена, от чего ощущения становились почти невыносимо острыми. Макс извивался на кровати, вцепившись в простыни, выкрикивая имя Джорджа вперемешку с бессвязными мольбами. — Джордж, — выдохнул Макс, чувствуя, как напряжение внизу живота нарастает. — Не останавливайся, — хрипел он. — Пожалуйста, не останавливайся. Но Джордж остановился. Когда Макс был уже на грани, когда оргазм подступал к горлу горячей волной, Джордж убрал рот, сжав рукой основание его члена, перекрывая дорогу разрядке. Глаза его блядски блестели в полумраке, создавая максимально пошлую картинку. — Нет, — выдохнул Макс почти со слезами. — Зачем? — Нет, не сейчас, милый. Я хочу, чтобы ты кончил по-другому. — Блять… Ты жестокий. — возмущенно простонал голландец. — Я любящий муж, который хочет доставить тебе умопомрачительное удовольствие. Он поднялся и Макс тут же повалил его на спину, резко, а в синих глазах плясали чертики. Теперь настала очередь Макса, который изнывал от желания оборвать Джорджа таким же способом. Он целовал его грудь, играл языком с сосками, спускаясь всё ниже. Член Джорджа упирался ему в подбородок, когда Макс добрался до низа живота. — Ты ведь хочешь, да?, — прошептал Макс, обводя языком головку, услышав в ответ лишь согласное мычание. Он взял член в рот, сначала неглубоко, играя, дразня, массируя основание рукой. Потом расслабил горло и взял глубже, почти до корня, вызывая у себя хлюпающий звук и рвотный рефлекс. Слезы от этого скопились в уголках глаз. Джордж застонал низко, грудным стоном, запуская пальцы в волосы Макса. И именно это заставляло его ускорится, а комнату наполнится грязными влажными звуками. — Чёрт, Макс, — выдохнул Джордж. — У тебя это хорошо... получается… Макс мычал в ответ, создавая вибрацию, от которой Джордж выгибался дугой. Он сосал долго, меняя ритмы и обрывая попытки Расселла задать единый ритм самостоятельно, пока не почувствовал, что муж на грани — тогда он отпустил, довольно улыбаясь и по блядски, Как последняя шлюха, облизываясь. Кончик языка нарочито медленно скользил по ещё больше распухшим, красным и влажным от слюны и предъэякулята губам. От этого Джордж непроизвольно простонал. — Теперь мы квиты, Джорджи — сказал он, поднимаясь. Джордж рассмеялся хрипло и потянул его вверх, для поцелуя. Их губы встретились, и он был пряный, чуть солоноватый от смешения вкусов друг друга. — Я хочу тебя, — прошептал Джордж между влажными и сбитыми от животного желания поцелуями. — Всю ночь. Во всех позах. — У нас абсолютно вся ночь впереди. — оторвавшись от губ мужа, словно пьяно, протараторил Ферстаппен. Джордж потянулся к тумбочке, открыл ящик. Там, заботливо кем-то (Максом, который организовал весь этот номер для молодоженов) приготовленный, лежал целый арсенал: смазка, презервативы, несколько вибраторов — от маленького, для стимуляции простаты, до внушительного фаллоимитатора, и даже мягкие наручники с бархатной подкладкой. — Ого, — наигранно выдохнул Макс, приподнимаясь на локтях, делая лицо, что все это видит впервые. — Мы всё это используем? — Если ты так хочешь. — Джордж посмотрел на него лукаво вопросительно. — Это наша ночь. Мы можем попробовать всё, что захотим. И раз этот набор здесь, осмелюсь предположить, что ты этого хочешь. Макс нарочно задумался на секунду, потом потянулся к маленькому вибратору. — Давай начнём с этого. Все же… Я никогда не пробовал. — Серьёзно? — Джордж улыбнулся самодовольно. — Тогда позволь мне быть первым. Он снова поцеловал Макса, одновременно нанося смазку на пальцы. Те, скользкие и тёплые, коснулись входа. Макс выдохнул, расслабляя мышцы, и первый палец легко скользнул внутрь. Джордж двигал им медленно, растягивая, массируя стенки. Второй палец добавил ощущение полноты. Макс застонал, подаваясь бёдрами навстречу. — Расслабься, дыши, — шептал Джордж, целуя его шею. Джордж убрал пальцы и взял игрушку. Он нанёс на неё дополнительную смазку, провёл головкой по промежности Макса, дразня, и медленно начал вводить. — Я буду очень осторожен. Вибратор вошёл легко — маленький, тонкий, он входил глубже пальцев, растягивая иначе, заполняя иначе, но когда Джордж включил его на низкую вибрацию, Макс вскрикнул от неожиданности. — чёрт, — выдохнул он, чувствуя, как вибрация разливается внутри, задевая простату, отчего Макс выгнулся дугой. Вибрация отдавалась в простате, разбегалась по всему телу, заставляя член дёргаться в такт пульсации. — Хорошо? — Джордж следил за его лицом. Внимательно, изучая реакцию. — Да… Очень. Джордж начал медленно двигать вибратором, то вынимая почти полностью, то вводя снова, увеличивая интенсивность вибрации. Потом наклонился и снова взял его член в рот, одновременно управляя вибратором с помощью руки. Двойная стимуляция была слишком изводящей. Макс чувствовал, как оргазм поднимается с невероятной скоростью, но Джордж снова замедлился, отключая вибрацию почти полностью, оставляя только лёгкое гудение. Макс стонал, раздвинув ноги шире, уже смело подаваясь навстречу, желая ощутить те интенсивные позывы. — Я хочу тебя, — попросил он. — Вынь это и войди в меня уже. Джордж послушался, вынул вибратор, и Макс застонал от потери, но тут же Джордж перевернул его на живот, приподнял таз, подложив под него подушку. — Сначала так, — прошептал он над ухом мужа, нанося смазку на свой член и надевая презерватив, приставив головку к растянутому, влажному входу Макса, начал медленно давить. Макс замер, чувствуя, как член Джорджа раздвигает его изнутри, заполняя до предела. Он вошёл аккуратно, глядя, как Макс выгибается, утыкаясь лицом в подушку. Эта поза позволяла войти глубоко, и Джордж пользовался этим, двигаясь плавно, но мощно, он доставал до самой простаты, и каждый толчок заставлял Макса вздрагивать и сжиматься вокруг него. — Да, — стонал Макс в подушку. — Ещё. Джордж ускорился, одной рукой сжимая ягодицу Макса, другой поглаживая его член. — Я хочу включить вибратор, — прошептал он, наклоняясь к уху голландца. Британец потянулся, взял пульт и, не выходя из Макса, включил вибратор на полную мощность, прижимая его вибрирующей стороной к собственным яйцам, прямо у основания своего члена, который находился глубоко внутри Макса. Джордж рвано выдохнул, чувствуя, как вибрация передаётся ему, пронизывает член, заставляя его пульсировать ещё сильнее. Для Макса это было невероятно. Вибрация, передающаяся от члена Джорджа через его собственное тело, создавала эффект, будто он сам вибрирует изнутри. Толчки Джорджа стали хаотичнее, он двигался быстрее, глубже, тяжело дыша. Он чувствовал, как Макс напрягается, приближаясь к оргазму. — Не надо, — выдохнул Макс. — Не давай мне кончить. Я хочу ещё. Джордж замер, сдерживая себя. — Как скажешь. — Он вышел из него, перевернул на спину и, подхватив под колени, закинул его ноги себе на плечи. В этой позе Джордж вошёл ещё глубже, почти до боли. Макс был полностью открыт, полностью уязвим, и это было невероятно эротично. Расселл нависал над ним, глядя в глаза, и двигался ритмично, сильно, уже не сдерживаясь. — Смотри на меня, — попросил он. Их глаза были прикованы друг к другу. В них плескалась целая вселенная — любовь, нежность, голод, обещание вечности. Макс видел, как по виску Джорджа стекает капля пота, как дрожат его губы, как расширены зрачки. В какой-то момент Макс протянул руку и взял вибратор, всё ещё работающий на полную мощность. Он прижал его к своим яйцам, почти там, где член Джорджа входил в него. — О, Боже…, — выдохнул Джордж, чувствуя вибрацию через Макса, через собственный член, по всей длине. — Макси... Он ускорился, забиваясь в него глубоко и сильно. Макс стонал в голос, не сдерживаясь. Его собственный член, зажатый между их животами, тёрся о пресс Джорджа, добавляя ощущений. — Я сейчас…, — выдохнул Макс, чувствуя, как мир сужается до одной точки. — Давай, — прохрипел Джордж, делая особенно глубокий толчок. Макс кончил с криком, выгибаясь, разбрызгивая сперму себе на живот. Его тело содрогалось в спазмах, стены сжимались вокруг члена Джорджа с невероятной силой. Джордж, чувствуя это, зарычал и кончил следом, уткнувшись лицом в шею Макса, содрогаясь в оргазме. Несколько мгновений они лежали неподвижно, слыша только бешеный стук сердец и собственное сбитое хриплое дыхание. Но ночь только начиналась. Джордж осторожно вышел из него, вызывая стон от потери заполненности, снял презерватив и отбросил в сторону. Он лёг рядом, притянул Макса к себе, покрывая его лицо лёгкими, нежными поцелуями. — Ты как? — прошептал британец, очерчивая длинными пальцами незамысловатые узоры по горячей коже супруга. — Я умер и попал в рай, — выдохнул Макс с улыбкой. — Это было... невероятно. Не знал, что так бывает. — Отдохни немного. У нас вся ночь ещё впереди. Они лежали в тишине, глядя, как играют свечи. Ферстаппен чувствовал, как к нему возвращается дыхание, как успокаивается сердце. Но возбуждение никуда не уходило. Оно тлело где-то глубоко внутри, готовое вспыхнуть снова. Через несколько минут Макс приподнялся на локте и провёл рукой по чужой груди, вниз, к животу, к паху. Член Джорджа на удивление или нет был уже готовым продолжить. — Я хочу тебя, — прошептал Макс. — Только я хочу вести. Расселл лишь лукаво смазал взглядом по любимому и провел рукой по бедру, которое было отмечено его зубами. Ферстаппену хватило этого, чтобы резко нависнуть над мужем, садясь прямо над членом, который тут же дернулся от случайного касания. Глаза Макса вспыхнули огоньком, а язык провел влажную дорожку по шее Джорджа, пока одна рука плавно легла на эту шею и чуть сжала, заставляя того томно выдохнуть и прикрыть глаза, а потом голландец нещадно впился в губы супруга, все еще придушивая, кусая и оттягивая, проникая своим языком в чужой рот и не оставляя ни капли сомнений, что в этот раз решать когда получить оргазм будет он сам. Макс оседлал его, медленно опускаясь на член, контролируя глубину и скорость. В этой позе он был главным. Он двигался медленно, сводя с ума их обоих, покачивая бёдрами, находя тот угол, который доставлял максимальное удовольствие им обоим. Джордж лежал под ним, любуясь. Он гладил бёдра Макса, его живот, грудь. Он играл с его сосками, сжимал ягодицы, помогал двигаться. Голландец наклонился, находя его губы, не прекращая движений, а лишь прибавляя темп. Их языки сплелись в такт движениям бёдер. Макс ускорился еще, вбиваясь в него уже сильнее, глубже, настолько, что не мог уже сам сдерживать свои стоны. Джордж же вцепился в его ягодицы, направляя и сжимая так, что сто процентов останутся следы, за которые Ферстаппен потом отругает, а может и нет. — Я хочу сейчас кончить в тебя, — хрипло со стоном прошептал Джордж. — Макси, пожалуйста… В ответ на это Макс резко остановился, нарочно сжимая член Расселла внутри, заставляя себя рвано вздохнуть. — Я решу, когда тебе кончить, — хриплый голос голландца звучал настолько пошло, что его муж готов был поклясться, что излился бы только от этого. Бедра Макса стали ерзать вперед-назад плотно сжимая в себе член Джорджа, заставляя того лишь извиваться, сжимая сильнее в руках эти пышные ляшки. — Макси, прошу тебя, ты же сам…, — Расселла заткнули очень быстро влажным поцелуем, вторглись в его рот языком, заставляя забыть слова и лишь жалобно простонать в ответ. Рука Ферстаппена легла на британскую шею, сжимая, когда он оторвался от тонких губ супруга. — Я хочу насладиться моментом, дорогой, — Макс по блядски кусает нижнюю губу, проводя после этого по ней языком, оставляя неприличный влажный блеск, отчего Джордж готов вот-вот потерять сознание. Видеть своего мужа таким — это что то невероятное. И после этого голландец наконец ускорился, позволяя Расселлу вбиваться в себя в такт. — Можно, Джорджи, — простонал Макс, отпуская горло британца, позволяя тому дышать чаще. — Кончи в меня. Джордж застонал, выгибаясь, и кончил, изливаясь глубоко внутрь. Ферстаппен все еще продолжал двигаться, продлевая его оргазм, чувствуя, как пульсирует член внутри, как и собственный, что запачкал торс супруга, даже без дополнительной помощи рук. Тяжело дыша, голландец рухнул вперед, дожидаясь пока дрожь стихнет и лишь после этого позволил себе слезть с Расселла, перекатываясь в бок, ложась рядом. — Макс, это было…, — британец с отдышкой чуть хрипит, но улыбается, то ли от переизбытка эмоций, то ли от того, что наконец смог расслабиться. — …ахуительно. — Согласен, 1:1, — Макс хрипло посмеялся и встал с кровати. Из ванной он принес махровое полотенце и вытер им Джорджа, а после себя. Не стесняясь своей наготы, которая была украшена отметинами от укусов, засосов и рук мужа, Ферстаппен достал из ведерка со льдом шампанское, разливая по бокалам. Поднося один к британцу. Они стукнулись бокалами, обмениваясь очередными признаниями в любви и сделали глоток. Остаток ночи, они позволяли себе пить шампанское, разговаривать обо всем и ни о чем, пару раз выходили на балкон, любуясь прекрасной лондонской ночью, целуясь и смеясь. Совместный душ был полон ласки и трепета друг к другу, словно они самое дорогое, что есть в их жизни. И это так. Теплая кровать после их любви быстро заставила провалиться обоих в сон, в очередной раз обменявшись признаниями в чувствах.

***

Макс проснулся первым, по-крайней мере он так думал. Солнце уже пробивалось сквозь плотные шторы, рисуя на полу золотистые полосы. Он лежал, прижатый к горячему телу супруга, чувствуя его ровное дыхание на своей шее, тяжесть руки на своей талии. В комнате пахло сексом, догоревшими свечами и чем-то неуловимо счастливым. Он улыбнулся, стараясь не двигаться, чтобы не разбудить мужа. Вчерашняя ночь прокручивалась в памяти отдельными кадрами — свечи, поцелуи, вибратор, стоны и крики, сплетённые тела. Тело приятно ныло, особенно внизу живота и в пояснице — приятная, напоминающая о прошедшей ночи боль. — Я знаю, что ты не спишь, — раздался хриплый со сна голос Джорджа. — Ты слишком громко думаешь. Макс рассмеялся тихо: — Прости. Я просто... счастлив, вроде как. — М? — Джордж приоткрыл один глаз, щурясь от солнечного света. — И что тебя так радует в такую рань, любимый? — Не поверишь, но… абсолютно всё. Джордж сонно улыбнулся, притянул его к себе и поцеловал в макушку. — Доброе утро. — прозвучало с хрипотцой, но такой приятной, что сердце голландца защемило. — Доброе утро. — шепотом ответил Ферстаппен улыбаясь. Они лежали молча, наслаждаясь тишиной, пока Джордж не пошевелился, проводя рукой по спине Макса вниз, к пояснице, ниже, чуть сжимая ягодицу, а после позволяя слегка шлепнуть и хохотнуть. Голландец лишь фыркнул на утренние шалости мужа. — Ты как себя чувствуешь? — спросил он с лукавой улыбкой. — Не слишком уставший после столь прекрасной ночи? — Устал, — признался Макс. — Но это… довольно приятная усталость. — А хочешь... — Джордж провёл пальцем по ложбинке, — продолжим? Но в этот раз — в ванной? Я заказал завтрак в номер, но он будет только через час. Успеем. Макс почувствовал, как по телу снова разливается знакомое тепло. Член Джорджа, прижатый к его бедру, уже был твёрдым. Это заставило Ферстаппена даже слегка покраснеть. Утренний стояк? Он, конечно, привык к такому, но после столь бурной ночи не был уверен, что Расселл будет готов продолжить уже так скоро. — Ты невозможен, — выдохнул он, но с мягкой улыбкой. — У тебя вообще есть тормоза? — По отношению к тебе — никаких. — Джордж поцеловал его в шею, игриво прикусывая кожу и оттягивая. — Идём, иначе не успеем до завтрака и шокируем персонал. — словно тут же взбодрившись, Расселл тянет за руку мужа с кровати, заставляя того «нехотя» встать за ним и пойти в ванную комнату. Ванная комната поражала воображение даже при тусклом ночном свете, а при дневном и вовсе сияла белым мрамором, хромированными поверхностями и огромным окном во всю стену, выходящим на город. Сама ванна была размером с небольшой бассейн — круглая, глубокая, с гидромассажем и подсветкой. А ещё, тут было окно. Ферстаппен ещё вчера поразился тому, что в этой комнате оно есть и оттуда открывается не менее красивый вид, чем с балкона. Джордж включил воду, регулируя температуру, и добавил немного пены из стоящих тут же флаконов с дорогой косметикой. Вода с шипением ударила из кранов, и комната начала наполняться паром и ароматом бергамота и иланг-иланга. — Иди сюда, — позвал он, протягивая руку Максу. Ферстаппен шагнул в ванну, чувствуя, как горячая вода обжигает ступни, потом щиколотки, потом поднимается выше. Они опустились вдвоём, и она перелилась через край, слегка заливая мраморный пол — но кому какое дело в такую минуту. Вода была обжигающе горячей, контрастирующей с прохладным воздухом. Пена оседала на их плечах, на груди, создавая причудливые белые узоры. — Расслабься, — прошептал Расселл, сажая голландца к себе на колени спиной к груди. Вода мягко покачивала их, массируя уставшие после вчерашнего мышцы. Британец провёл руками по груди супруга, смывая пену, играя с сосками, спускаясь ниже, к животу. Член голландца, расслабленный в горячей воде, начал наливаться кровью под этими мягкими и соблазнительными прикосновениями любимых рук, на которые у него явно был фетиш. — Ты чувствуешь, что делаешь со мной? — шепотом выдохнул Макс, запрокидывая голову ему на плечо, прикрывая глаза. — Чувствую, — довольно отозвался Джордж, сжимая его член в ладони, проводя большим пальцем по головке, чем вызывал тихий стон у мужа. — И чувствую, что ты хочешь меня. Так же сильно, как я хочу тебя, Макси. Он целовал его шею сзади, покусывал мочку уха, дышал горячо в висок. Одна его рука ласкала член Макса, двигаясь медленно, в такт покачиваниям воды. Вторая де скользнула ниже, к промежности, массируя нежную кожу, поглаживая вход. — Я хочу тебя…, — прошептал Джордж хрипло. — …можно? — Да, — выдохнул Макс, приподнимаясь, чтобы дать ему доступ. Один палец вошёл легко — голландец был всё ещё расслаблен после ночи. Второй палец добавил ощущение приятной наполненности, и Макс застонал, прикусив губу, откидываясь на грудь супруга. — Тише, — шепнул тот, целуя его в висок. — Я ещё даже не начал. Третий палец растянул его шире, готовя к проникновению. Макс чувствовал, как член Расселла упирается ему в поясницу, твёрдый, горячий даже сквозь воду. — Я готов, — выдохнул он. — не томи. Джордж, игриво улыбнувшись, резко убрал пальцы, заставляя Ферстаппена выдохнуть с беззвучным стоном, но тут же приставил головку к расслабленному входу и медленно, бесконечно медленно начал входить. Вода делала движения плавными, скользкими, почти невесомыми. — Джордж... — снова горячо выдохнул Макс, чувствуя, как его наполняют. Британец вошёл до конца и замер, давая им обоим заново привыкнуть к ощущению. Вода мягко покачивала их, гидромассаж гудел где-то в глубине, создавая лёгкую вибрацию, которая передавалась их телам, усиливая каждое ощущение. — Двигайся, пожалуйста, — попросил Ферстаппен. И тот начал двигаться. Медленно, глубоко, почти не выходя. Ванная сглатывала звуки, делала их приглушёнными, интимными. Пена оседала на их телах, стекала вниз, смешиваясь с водой. Каждое движение отдавалось эхом в просторной комнате, усиленное акустикой плитки. — Я хочу немного иначе, — вдруг сказал Джордж, останавливаясь. — Встань. Макс послушно поднялся, вода стекала с его тела эротичными каплями, обволакивая каждый рельеф. Он повернулся к супругу лицом, впиваясь взором в Расселла, любуясь им во всей красе: расслабленный, игриво ухмыляющийся, лежащий в ванне со стоящим колом членом, а еще не сводящий взгляда с него. Как же это пошло и сексуально, кажись у голландца сперло дыхание. Это его муж. Ахуеть. — Обопрись о бортик, — скомандовал тот, рассекая длинным пальцем воздух и указывая куда именно. Макс податливо развернулся спиной к нему, оперся руками о мраморный край ванны. Джордж поднялся следом, вода хлынула с его плеч, заливая пол. Он подошёл вплотную, прижался к спине мужа, и его член снова упёрся во влажный вход, дразня. — Да, — выдохнул Ферстаппен, прогибаясь в пояснице, подставляясь, как последняя шлюха, желая, чтобы ее наконец трахнули. Расселл вошёл в него сзади, одним плавным движением, но сразу начал двигаться — быстрее, жёстче, чем в воде до этого. Та стекала по их телам, дно было скользким, и Макс с трудом удерживался на ногах, но британец держал его крепко, одной рукой обхватив за талию, второй сжимая член, двигая рукой в такт своим движениям. То ускоряясь до животного темпа, заставляя грязные звуки шлепков тел раздаваться по ванной, то нарочито замедляясь, заставляя супруга разочарованно стонать и молить довести до края. — Смотри в окно, — прошептал он на ухо, кусая и облизывая мочку. — Смотри на город. Они все там внизу, спешат куда-то, пока я здесь, внутри тебя, Макси. И только я. Голландец поднял взгляд и смотрел. Лондон просыпался внизу, маленькие машинки ползли по набережной, люди спешили по своим делам, а он стоял, абсолютно голый, недалеко от огромного окна, и его супруг трахал его, вбиваясь глубоко и интенсивно. Это было безумно, это было порочно, это было возбуждающе. Это было невероятно. — Я сейчас…, — с глубинным стоном выдохнул Макс, чувствуя, как напряжение достигает пика. — Я тоже, — прохрипел Джордж, ускоряясь. Они кончили почти одновременно. Макс — брызгами на мраморную стену и собственный живот, Джордж — глубоко внутрь, с рычанием впиваясь зубами в плечо мужа. Несколько мгновений они стояли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу мокрыми телами. Потом Расселл медленно вышел, развернул Ферстаппена к себе и коснулся губами любимых пухлых, целуя — глубоко, влажно, благодарно. — Ты прекрасен, — выдохнул он. — А ты невыносим, — ответил Макс, улыбаясь сквозь поцелуй. — меня ноги блять не держат. Джордж рассмеялся и помог ему снова опуститься в ванну. Горячая вода смывала следы их страсти, расслабляя мышцы, успокаивая дрожь. — Знаешь, — сказал Макс, откинувшись на его грудь, — я думал, что после свадьбы всё станет обычным. Спокойным. Предсказуемым. Я очень этого боялся последние пару недель. — И как? Все еще боишься? — А ты делаешь всё, чтобы я так не думал. Поэтому… наверное, нет. Не боюсь больше. — Это моя прерогатива. — британец поцеловал его в макушку. — Удивлять тебя. Каждый день. Всю жизнь. — Могу пожелать тебе только удачи, после твоих финтов в небе меня тяжело будет удивить ещё сильнее. — Я справлюсь, не переживай. Они сидели в горячей воде, глядя, как за окном просыпается Лондон. Им не нужно было слов. Всё уже было сказано — телами, губами, взглядами. Ровно через час, когда они, завёрнутые в пушистые халаты, сидели за накрытым столом с завтраком, и официант катил столик с шампанским и клубникой, Макс поймал себя на мысли, что это один из самых счастливых моментов его жизни. Но он ошибался. Самые счастливые моменты были ещё впереди. И их будут тысячи. Но перед счастьем всегда ведь нужно пройти испытание?

***

Полгода — это и много, и мало. Много — потому что их квартира в Хаммерсмите перестала быть просто квартирой. Она стала домом. С устоявшимися запахами (кофе по утрам, дорогой парфюм Джорджа и ванильные диффузоры Макса по дому), с привычками (Джордж готовит завтрак, а Макс застилает кровать), с маленькими ритуалами (воскресные завтраки в кафе на набережной, пятничные вечера с вином и фильмами, случайные поцелуи на кухне, когда один не видит другого). Мало — потому что время летело незаметно. Джордж ловил себя на мысли, что не помнит, как прошли эти месяцы. Они просто были. Тёплые, наполненные, живые, уютные. — О чём задумался, дорогой? — голос мужа выдернул его из размышлений. Расселл поднял глаза. Макс стоял в дверях кухни, взлохмаченный после сна, словно не выспавшийся кот, в одних лишь боксерах и растянутой футболке британца, которую Ферстаппен «своровал» после одной из бурных ночей. — О том, как мне с тобой повезло, — честно изрек Джордж. Макс в ответ лишь зыкнул и потянулся. — Слишком слащаво для девяти утра. Не находишь? — А для десяти? — Для десяти в самый раз. Но сейчас девять. Британец улыбнулся и похлопал по месту рядом с собой на диване. — Иди сюда. Макс послушно подошёл, плюхнулся рядом, прижался плечом. От него пахло сном и той самой пряной ванилью, которую Расселл успел полюбить до чертиков. — Знаешь, — сказал Джордж, глядя в окно на серое лондонское небо, — я тут думал... — Опасно. Когда ты так говоришь это всегда опасно. — ...о нас. О том, что дальше. Ферстаппен напрягся — едва заметно, но Джордж почувствовал каждой частичкой себя, что его мужу некомфортно. — Что дальше? Тебя что то не устраивает? — голос Макса стал осторожным. — Дальше... — Расселл помолчал, запнувшись, собираясь с мыслями. — Я хочу семью, Макс... С детьми. Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая. Где-то за окном крикнула птица, но здесь, в их маленькой гостиной, время остановилось. — Дети? — тихо и хрипло переспросил Макс. Голос был ровным, но Джордж знал его слишком хорошо, чтобы не услышать тонкую дрожь. — Да. Я думал об этом. Мы можем усыновить или удочерить. Есть программы, мы подходим по возрасту, по доходам... — Ты уже изучил блять программы? — В голосе голландца появились те самые неприятные металлические нотки, которые Расселл так любил и ненавидел во времена пребывания на Нордхольте. — Я изучал варианты. Я просто хочу, чтобы у нас было продолжение… Макс резко встал. Отошёл к окну, встал спиной. Мышцы под футболкой напряглись, отчего рельеф был заметен. Британец знал его наизусть и, наверное, даже с закрытыми глазами среди десятков мужчин смог бы отличить спину любимого. — Ты серьёзно? Мы всего полгода как женаты, а ты уже планируешь детей? Ты ёбнулся? — При чём здесь срок? Я люблю тебя. Я хочу прожить с тобой всю жизнь. И я хочу, чтобы в этой жизни были дети. Это абсолютно нормально. — Нормально?! — Макс резко обернулся. В его синих глазах плескалась буря. — Для кого нормально? Для тебя? Для твоих до блядского идеальных британских представлений о семье с заборчиком и двумя ребятишками? — Макс... успокойся я… — Нет, ты мне скажи! Ты думаешь, это просто? Взять и завести ребёнка? Как щенка? Как очередной пункт в твоём выверенном плане жизни? — Я никогда не говорил, что это просто. Я говорю, что я этого хочу. А ты? Ты не хочешь? Ферстаппен замолчал. Его пальцы сжались в кулаки, на скулах ходили желваки. — Я не знаю, — выдавил он из себя наконец. — Я не знаю, чего я хочу. И я не знаю, смогу ли. — Сможешь что? — приподняв бровь поинтересовался британец. — Быть отцом. — Это прозвучало как выстрел. Тихий, глухой, но смертельный. Это звучало больно для самого голландца. Джордж встал, шагнул к нему, желая прижать к себе и уверить в обратном. — Макс... — Не подходи ко мне. — Макс выставил руку вперёд, не давая мужу и шанса прикоснуться. — Просто... не сейчас. Мне нужно подумать. Он вышел из комнаты. Через минуту хлопнула дверь вАнной комнаты хлопнула. Расселл остался один. Он стоял посреди гостиной, глядя на дверь, за которой исчез его муж, и чувствовал, как внутри разрастается едкий холод, который последний раз ощущался перед поездкой в лечебницу. Только не это. — Что я сделал не так? — прошептал он в пустоту, пока руки то сжимались, то разжимались, оставляя на ладонях красные отпечатки ногтей. Пустота не ответила. Она никогда не отвечала. Два дня они почти не разговаривали. Точнее, разговаривали — о быте, о работе, о погоде. Но между этими словами была огромнейшая пропасть. Макс уходил раньше, возвращался позже, ложился спать на самом краю кровати, спиной к Джорджу. А на попытки обнять твердил, что жарко, хотя на утро просыпался с насморком. Расселл не давил. Он ждал, как и всегда это делал. Он знал эту особенность мужа — ему нужно было время, чтобы переварить, чтобы найти слова. Но ожидание слишком выматывало. На третий день он все таки не выдержал. Супруги сидели на кухне, пили чай, но молчание давило так, что стены, казалось, вот-вот треснут или вовсе рухнут, как и их брак. — Макс, — тихо начал Джордж. — Я не хочу говорить, если ты об этом. — А я хочу. Потому что так дальше нельзя. Мы не чужие люди. Мы супруги. Мы обязаны говорить. Мы поклялись, Макс. Голландец сжал кружку так, что побелели костяшки. — Ты не понимаешь. И не поймешь. — Так объясни. Вдруг пойму. — Я не могу. — Почему? — Потому что... — Макс запнулся. Потом вдруг резко встал, опрокинув стул с глухим стуком. — Потому что я до чертиков боюсь! Хорошо? Боюсь! Доволен блять? Джордж испуганно смотрел на него. Макс стоял, тяжело дыша, и в его глазах блестели слёзы, которые он яростно сдерживал. Как раненый зверь, что бьется в клетке. Расселл медленно встал, словно перед ним именно это хищник и обошел стол, поднимая стул. — Чего ты боишься? — все также тихо спросил британец, когда стул стоял на месте, стараясь держать себя в руках, хотя и сам был в шаге от срыва, которого не позволял себя со времен терапии в Шотландии. — Себя. — Голос Макса сорвался на славленный вопль. — Я боюсь себя, Джорджи. Того, что я могу сделать. Или не сделать. Я не знаю, как быть папой. У меня не было примера никогда. Мой отец... ты знаешь, каким он был. Он даже если и любил меня... Но мучил. Он сделал моё детство адом. А теперь ты говоришь о детях. И я думаю: а вдруг я буду таким же? Вдруг во мне это тоже есть? Эта жестокость, этот холод? Вдруг я сломаю ребёнка так же, как мой отец ломал меня? И к тому же… что я могу дать ребенку? Какой опыт?! Он резко замолчал. Плечи его затряслись от немых рыданий. Расселл медленно и аккуратно, все также действуя по тактике: «передо мной раненый хищник», встал перед мужем. В метре от него, позволяя оттолкнуть себя или послать. — Можно тебя обнять? — спросил Джордж нежным тоном, ожидая, что Ферстаппен может оттолкнуть, а то и въебать. Макс лишь кивнул, не поднимая мокрых глаз. Британец обнял его крепко, прижал к себе, гладя по спине успокаивающими движениями. — Ты не он, — сказал он тихо, но твёрдо. — Слышишь? Ты совсем не он. Ты боишься причинить боль, а значит, уже не причинишь. Тот, в ком живёт жестокость, не боится её. Он её оправдывает всеми способами, как твой отец, когда говорил, что делал это все только из любви и лучших пожеланий. — Откуда ты знаешь, Джордж? — Потому что я видел тебя. Я видел, как ты обращался с Кими. Именно тогда я впервые задумался о детях с тобой. Ты заботливый, Макс. Ты добрый. Ты просто не умеешь это признавать самому себе. Ферстаппен всхлипнул, уткнувшись ему в плечо, позволяя себе снова быть размазней в объятиях любимого. — Я боюсь, — прошептал он. — Я так боюсь. — Я знаю. Но ты не один. Мы будем учиться вместе. Как всему учились. — А если у нас не получится? Вдруг мы испортим жизнь ребенку? — Получится. Потому что мы будем стараться. Каждый день. Голландец поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, но в них уже не было той бури — только усталость и робкая надежда. — Ты правда думаешь, что я смогу? — Я не думаю. Я знаю, Макси. Они стояли на кухне, обнявшись, и за окном шёл дождь, пока мир постепенно возвращался на свои места, очищаясь этими каплями. Ночью они лежали в постели, глядя в потолок. Макс — на спине, Джордж — на боку, подперев голову рукой, не сводя взгляда с любимого. — Расскажи мне, — попросил Джордж. — О детстве. Всё, что помнишь. — Зачем? — Чтобы я знал. Чтобы понимал, с чем мы имеем дело. Макс молчал долго. Потом начал говорить. Он рассказывал о первых воспоминаниях — отец, кричащий на мать за то, что суп слишком горячий. О школе — каждая четвёрка каралась ремнём. О попытках угодить — безнадёжных, бесконечных. О том, как в двенадцать лет он впервые подумал, что лучше бы не родился. А в тринадцать захотел вскрыться, ибо думал, что в последние секунды жизни услышит признание отца в любви. — Он говорил, что я безнадежен, — голос Макса был ровным, почти безжизненным. — Что из меня ничего не выйдет. Что я позор семьи. Я старался стать лучше. Сильнее. Быстрее. Но для него всегда было мало. — А мама? — Она умерла, когда мне было четырнадцать. Он даже не дал мне поплакать. Сказал, что слёзы — для баб. И что если я буду ныть, он выбьет из меня эту дурь. Джордж слушал, и внутри у него всё сжималось. Он знал, что у Макса было тяжёлое детство, но не представлял, насколько. — Знаешь, что самое страшное? — спросил Макс. — Иногда я ловлю себя на том, что думаю его голосом. Что внутри меня сидит этот критик, который говорит, что я недостаточно хорош. Что я всё делаю не так. И я боюсь, что если у нас будет ребёнок, этот голос вырвется наружу. — Он не вырвется. — Откуда ты все это знаешь? — Потому что ты его слышишь. Потому что ты с ним борешься. Тот, кто не борется, не замечает. А ты замечаешь. Значит, уже победил. Или хотя бы движешься в этом направлении. Ферстаппен повернул голову, посмотрел на мужа. — Ты всегда знаешь, что сказать, чертовка британская. — Не всегда. Но ради тебя — учусь. Макс улыбнулся — слабо, но улыбнулся. — Я люблю тебя, — сказал он с особой уверенностью, которая редко просыпалась, именно в сочетании с признанием в чувствах. — Я знаю, и я знаю, что буду любить тебя несмотря ни на что, Макси. — И я подумаю. О детях. Честно. — Хорошо. — Но не сразу. Мне нужно время. — Сколько угодно, ты же знаешь. Они лежали в темноте, держась за руки, и за окном шёл дождь, смывая остатки страха и открывая пространство для чего-то нового.

***

Решение было принято. Не в один день и не в одну ночь — оно созревало медленно, как плод, которому нужно время, чтобы налиться соком. Макс перестал вздрагивать при слове «ребёнок», перестал отводить глаза, когда в парке мимо них проходили семьи с колясками. Он даже начал сам заговаривать об этом — робко, как будто боясь спугнуть хрупкую идею. — Я смотрел программы усыновления, — сказал он однажды вечером, когда они сидели на диване и Джордж правил очередной отчёт. Джордж отложил ноутбук и посмотрел на него. Макс сидел, поджав под себя ноги, и вертел в руках бокал с виски. — И что ты думаешь? — Думаю, что надо попробовать. Если мы оба этого хотим. — Я хочу, — сказал Джордж без колебаний, сдерживая радостную улыбку. — А ты? Ферстаппен помолчал, смакуя мысль. Потом уверенно кивнул. — Я тоже. Я... боюсь до сих пор. Но я хочу попробовать. Расселл тут же притянул к себе мужа, крепко сковывая в кольце рук, и в этом объятии было всё: и страх, и надежда, и обещание идти до конца. На следующий день Расселл начал собирать документы. Процесс оказался сложнее, чем они предполагали. Агентство по усыновлению требовало справки, характеристики, медицинские заключения, проверки жилья, финансовые отчёты. Джордж, привыкший к системности, погрузился в это с головой. Он составлял списки, заполнял анкеты, разговаривал с соцработниками. Макс старался помогать, но быстро уставал от бесконечных вопросов о детстве, о семье, о мотивации. — Почему они спрашивают, как меня наказывали в детстве? — возмущался он после очередного интервью. — Какое это блять имеет отношение к тому, смогу ли я быть отцом? — Это стандартная процедура, — терпеливо объяснял Джордж. — Они хотят убедиться, что мы безопасны для ребёнка. — Безопасны, — горько усмехнулся Макс. — Я вырос с отцом, который считал, что безопасность — это когда ребёнок боится открыть рот. И теперь меня проверяют, не стал ли я таким же. — Ты не стал. Ты другой. — Они этого не знают. — Узнают. Макс смотрел на него с тоской, но спорить не стал. Они заполнили все бумаги, прошли все собеседования, предоставили все справки. Джордж написал сопроводительное письмо — длинное, искреннее, о том, как они встретили друг друга, как учились быть вместе, как хотят подарить дом ребёнку, который в этом нуждается. — Ты плакал, когда писал? — спросил Макс, прочитав. Небольшое засохшее пятно на бумаге было заметно. — Нет. — Врёшь. — Самую малость, — Расселл улыбнулся нежной улыбкой, встречаясь глазами с мужем. Голландец тут же наклонился, поцеловал его в щёку и сказал: — Получится. Обязательно получится. Ты ведь сам говорил это, Джорджи. Письмо пришло через три месяца. Джордж открыл его, когда вернулся с пробежки. Макс был на работе. Он сел на диван, вскрыл конверт и начал читать, чувствуя как сердце бешенно колотится где-то в горле. С каждым абзацем мир вокруг становился всё более серым и мрачным. «...после всестороннего рассмотрения вашего заявления...» «...с учётом всех представленных документов...» «...мы вынуждены сообщить, что в усыновлении отказано...» «...в связи с наличием в личном деле одного из заявителей сведений о прохождении обязательной психотерапии, связанной с инцидентом, угрожавшим безопасности...» Расселл перечитал этот абзац три раза. Потом отложил письмо и долго сидел, глядя в окно на серое лондонское небо, в глазах стояли слезы, которые так и не скатились по щекам. Они знали. Они нашли их старую историю. Инцидент на базе, терапия в Шотландии — всё это всплыло и стало причиной отказа. — Почему? — спросил он вслух. Голос прозвучал глухо, как будто из другой комнаты. Ответа не было. Пустота снова не ответила. Он думал о том, что Ферстаппен предупреждал. Что прошлое не отпускает. Что у каждого есть тени, которые тянутся следом. Он думал о том, как они строили эту жизнь, как учились доверять, как решились на этот шаг. И как всё это разбилось о бумажку с сухой формулировкой. Вечером, когда супруг вернулся, Джордж всё ещё неподвижно сидел на диване. Письмо лежало на столе. — Что это? — спросил голландец, снимая куртку. — Прочитай. — сухо ответил Расселл, выпивая очередной бокал виски, уже третий по счету. Макс прочитал. Молча, не перебивая. Когда он дошёл до последней строки, его лицо, кажись, побелело. — Они... — начал он и замолчал, чувствуя как сердце обливается кровью. Скорее из за мужа, чем из за самого отказа. — Отказали. Потому что я проходил терапию. — Но это же... это было давно. Ты справился. Ты изменился. — Они считают иначе. Макс смотрел на него, и в его глазах смешивались боль и злость. — Это из-за меня, — вдруг сказал он. — Если бы не я, ты бы не сорвался тогда. Не попал в ту аварию. Не прошёл бы эту терапию. — Макс, нет... — Да! — Макс швырнул письмо на стол. — Это всё из-за меня! Из-за того, что я тогда... из-за отца, из-за того, что я оттолкнул тебя. Если бы я не был таким трусом... — Ты не трус. — Тогда почему?! — закричал Ферстаппен, чувствуя как кровь вскипает в жилах. — Почему они нам отказали? Почему прошлое не отпускает? Почему я не могу... — голос сорвался. Он отвернулся к окну, сжав кулаки. Джордж встал, подошёл к нему, но не коснулся. Он знал — сейчас Максу нужно пространство, да и ему самому тоже. — Это не твоя вина, — сказал он тихо. — Это моё прошлое. И я думал, что оставил его там, в Шотландии. Оказалось, нет. — Во-первых, это наше прошлое, Джордж. Во-вторых… Что мы теперь будем делать? — Я не знаю. — хрипло пожал плечам Расселл и поровнялся с мужем к окна, не касаясь. Они стояли, разделённые тремя шагами и пропастью, которая вдруг выросла между ними. За окном зажигались огни Лондона, но в их квартире становилось темно. После отказа что-то сломалось. Не вдруг, не в один день — трещина росла медленно, как лед на реке, которая ещё вчера казалась живой. Они по-прежнему ели вместе, спали в одной кровати, разговаривали о работе и о погоде. Но между словами появились паузы. Паузы, в которые раньше влезало что-то важное. Джордж ушёл в работу. Он брал заказы один за другим, работал по ночам, забывал поесть. Не потому, что нужно было больше денег — потому что работа была единственным местом, где он мог не думать. Не думать о письме, о причине отказа, о том, что он подвёл их обоих. Макс, наоборот, стал искать занятия вне дома. Он задерживался в аэропорту, подменял коллег, вызывался на дополнительные смены. Дома он чувствовал себя в ловушке — каждый угол напоминал о детской комнате, которую они так и не успели обставить, о кроватке, которую так и не купили. Они перестали завтракать вместе. — Я на смену, — бросал Макс на ходу, уже в куртке. — Хорошо. — Джордж даже не поднимал головы от ноутбука. Дверь закрывалась. Тишина возвращалась. Первая ссора случилась из-за посуды. Макс вернулся после тяжёлой смены, усталый, злой на весь мир. На кухне в раковине стояла гора немытой посуды — Джордж работал над срочным заказом и забыл. — Ты не мог бы помыть хотя бы за собой? — спросил Макс, сбрасывая куртку на стул. — Забыл. Помою сейчас. — Вечно ты забываешь. — Макс... — Нет, серьёзно. Ты забываешь поесть, забываешь помыть посуду, забываешь, что мы вообще существуем вне твоей работы. Расселл поднял голову. В его глазах мелькнула боль. — Это я забываю? А ты? Когда ты в последний раз был дома до десяти? Когда мы в последний раз ужинали вместе? Когда ты вообще смотрел на меня? — Я работаю! — Я тоже работаю! Но я хотя бы пытаюсь... — Ты пытаешься? — он рассмеялся. Зло, неестественно. — Ты пытаешься забыть, что нам отказали. Ты пытаешься зарыть себя в работу, чтобы не думать. А я остаюсь один в этой «супружеской» жизни, которая напоминает мне о том, чего у нас не будет! — Не будет? — Джордж резко встал. — Ты уже сдался?! — Я не сдался! Я просто... — Что? Что ты просто? Испугался? Снова? Макс замер. Эти слова — «снова» — упали между ними, как нож. Это было больное место Ферстаппена. — Ты не смеешь, — сказал он тихо, но в его голосе клокотала ярость. — Ты не смеешь говорить мне о страхе, Джордж… Это неправильно блять… — Я не о том... — О том же самом! — закричал Макс. — Ты всегда думаешь, что знаешь, что у меня в голове. Но ты не знаешь! Ты не знаешь, как мне страшно каждый раз, когда я смотрю на тебя и вижу, как ты себя изводишь. Ты не знаешь, как я боюсь, что однажды ты поймёшь, что я — причина всех твоих проблем. Что без меня ты бы летал, был бы идеальным пилотом, усыновил бы ребёнка, жил бы нормальной жизнью! — Ты — моя жизнь! — Джордж шагнул к нему. — Ты, слышишь? Не работа, не небо, не какие-то дети, которых мы могли бы... Ты! — Тогда почему мы здесь, в этой точке, м? — голландец отступил на шаг. — Почему мы опять не разговариваем? Почему мы делаем вид, что всё в порядке? Почему мы ссоримся из-за посуды, как чужие люди? — Потому что мне больно, — сказал Джордж тихо. — Потому что я не могу простить себе, что подвёл нас. Потому что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу, как ты страдаешь, и знаю, что виноват в этом я. — Виноват? — Макс покачал головой. — Ты не виноват. Ты никогда не был виноват. — Тогда почему мы отдаляемся? Макс не ответил. Он стоял, опустив плечи, и в его глазах блестели слёзы. — Я не знаю, — прошептал он. — Я просто... я не знаю, хочу ли я этого. Ребёнка. После всего, после отказа... я не знаю, хочу ли я продолжать. И мне стыдно. — Стыдно? — Да. Потому что ты хочешь. Ты всегда хотел. А я... я испугался. И обрадовался, когда они отказали. Потому что теперь не надо делать выбор. Потому что теперь всё решилось за меня. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как ядовитый свинец. Джордж смотрел на него и чувствовал, как внутри рушится что-то, что он строил так долго. Не иллюзия — понимание. — Ты... обрадовался? — переспросил он. — Я не хотел. — Макс закрыл лицо руками. — Я не хотел так чувствовать. Но когда я прочитал письмо, первое, что я почувствовал — облегчение. Потому что я не был уверен. Потому что я боялся, что не справлюсь. Потому что я смотрел на тебя и думал: он будет идеальным отцом, а я... я даже не знаю, что это значит. — Почему ты мне не сказал? — Потому что ты так хотел. Потому что я не хотел тебя разочаровывать. Потому что я думал, что справлюсь. А потом пришло письмо, и я понял, что не справлюсь. И обрадовался. — Он убрал руки от лица, и в его глазах была такая боль, что у Расселла перехватило дыхание. — Я чудовище? — Нет, — выдохнул британец, понимая, что имеет в виду его избранник. — Ты человек. Который сомневается. Который честен со мной сейчас, когда мог бы промолчать. — Я не хочу тебя терять. — Ты не потеряешь. Никогда. Я же поклялся. — Тогда что нам делать? Джордж шагнул к нему, взял за руки. Пальцы Макса были холодными, дрожали. — Нам нужно поговорить. По-настоящему, сказать друг другу, что мы чувствуем. — Я не умею. — Я знаю. Но мы справимся. Как справлялись всегда. Они сели на диван, держась за руки, и начали говорить. О страхах. О сомнениях. О том, что каждый из них носил в себе эти месяцы. Слова были тяжёлыми, иногда резали, но с каждым сказанным словом трещина между ними становилась чуть меньше, затягиваясь. — Я не уверен, что хочу быть отцом, — сказал Макс, глядя в пол. — Не потому, что не люблю детей. А потому, что… ну ты сам понимаешь. — Ты не он, Макси — Я знаю. Просто теперь, когда нам отказали... я чувствую странное облегчение. И мне очень стыдно за это. Потому что ты страдаешь. Ты винишь себя. А я не могу даже разделить твою боль, потому что внутри я… Рад? — Ты не рад. Ты просто в сомнениях. — Какая разница? — Разница большая. Радость — это когда ты получаешь то, что хотел. А ты не хотел отказа. Ты хотел быть готовым, но не был. А теперь винишь себя за то, что не готов. Голландец поднял на мужа глаза. — Ты всегда видишь меня насквозь, Джордж. — Даже когда мы ненавидели друг друга. Ферстаппен слабо улыбнулся, вспоминая всё через что их союз прошел. — И что теперь делать? — Не торопиться. — Джордж сжал его руку. — Мы не должны принимать решение сейчас. Мы не должны делать вид, что отказа не было. Мы можем просто... пожить. Привыкнуть к мысли, что детей, возможно, не будет. Или что они будут, но… пока не знаю каким способом. — А если я никогда не буду готов? — Тогда у нас не будет детей. Будем мы. Это ведь… тоже семья. Прости, что я понял это только сейчас. Макс смотрел на него, и в его глазах постепенно таял тот холод и настороженность. — Ты правда уверен в этом? — всё же решается переспросить голландец, склоняя голову вбок. — Да. Я хочу ребёнка. Но я хочу тебя больше. Ты моя семья, Макс. Ты мой муж, мы в законном браке. Я сделал выбор тогда и не меняю своего решения сейчас. — Это неправильный выбор, Джордж Уильям, неправильный… — Это мой выбор. И я делаю его осознанно. Всегда делал. Дождь стучал по стеклу, и где-то вдалеке сигналили машины, но здесь, в их квартире, наступала тишина. Не та, мертвая, которая была последние недели. А живая, тёплая, наполненная их дыханием и биением сердец. — Я люблю тебя, — сказал Макс в его плечо, позволяя объятиям любимого согревать себя.

***

Макс получил приглашение в начале марта. Авиационная ассоциация устраивала презентацию нового Boeing в Верджинии — закрытый показ для диспетчеров, пилотов, инженеров. Его имя было в списке приглашённых как одного из лучших специалистов по управлению воздушным движением. — Поезжай, — сказал Джордж, когда супруг показал ему письмо. — Это твой шанс. — На три дня? — Макс колебался. — Я не хочу лететь без тебя. — Ищи плюсы. Увидишь новую технику, отдохнёшь от Лондона, от меня в конце концов. — британец ярко улыбается и касается губами носа Ферстаппена. Макс посмотрел на него долгим взглядом, замечая, что в глазах Джорджа не было тревоги — только поддержка и бескрайняя нежность. — Хорошо, — кивнул голландец, заглядывая в любимые серые глаза, пока руки плавно скользнули к шее Расселла, обвивая. — Только обещай, что будешь есть нормально — Обещаю, сэр, — ответил в любимые пухлые губы Джордж, быстро касаясь их после. Они стояли так, обнимаясь и обмениваясь поцелуями, и Макс почувствовал, как Джордж задержал дыхание на секунду дольше обычного. Но не придал этому большого значения. Рейс был назначен на пятницу, ранним утром. Макс летел бизнес-классом — билет оплатила ассоциация. Он сидел у окна, смотрел, как Лондон исчезает в облаках, и думал о том, как изменилась его жизнь. Годы назад он даже представить не мог, что будет летать на презентации Boeing, что у него будет муж, дом, планы на будущее. — Извините, — раздался голос рядом. Статная женщина с годовалой девочкой на руках пыталась уложить вещи в верхнюю багажную полку. — Давайте помогу, — голландец тут же поднялся, взял её сумку, аккуратно уложил. — Спасибо огромное! — женщина улыбнулась. Девочка, пухлощёкая, с зелеными глазками и смешными кудряшками, смотрела на Макса с любопытством. — Это Эми. — женщина взяла ручку дочки и помахала ей Ферстаппену, отчего у того кольнуло в сердце. Он хочет ребенка. — Красивое имя, — отмерев сказал Макс, и девочка вдруг протянула к нему ручку. Женщина добродушно рассмеялась, позволяя малышке коснуться щеки мужчины, пощипывая, а тот вовсе только рад. — Она у меня бывает громкой. Простите, если будет шуметь. — Ничего страшного, мэм. Макс занял своё место, пристегнулся. Самолёт начал разбег. За окном мелькала земля, потом взмыли в небо, и Лондон остался внизу, маленький, игрушечный, спрятанный в облаках. Голландец закрыл глаза и улыбнулся. Через три дня он вернётся. А пока — небо, их с Джорджем первая любовь, снова зовёт. Презентация прошла блестяще. Макс ходил по ангарам, трогал новенькие крылья, разговаривал с инженерами, фотографировал салоны. Он прислал Джорджу десяток фото — тот ответил, присылая фото за одиноким ужином: «Выглядишь счастливым. Скучаю по тебе». — Я тоже очень скучаю, приятного аппетита, — написал Макс и убрал телефон в карман, продолжая общаться с коллегами. Обратный рейс был назначен на воскресенье, вечером. Голландец снова сидел у окна, и снова рядом с ним, словно по зову судьбы, оказалась та же женщина с девочкой. — Какая встреча! — удивилась дама. — Вы тоже в Лондон или пролетом туда? — Да, в Лондон. Лечу домой. — смущаясь от повторной встречи ответил Ферстаппен, поправляя волосы. — И мы домой, были в командировке — Она улыбнулась. — Эми, поздоровайся с дядей! Девочка снова протянула ручки, а в зеленых глазках плескалось узнавание от которого у мужчины закололо сердце. Он осторожно взял её за пальцы — крошечные, тёплые и мягкие, не сводя взгляда с малышки. — Привет, Эми, — сказал он, позволяя себе добро улыбнуться. Девочка засмеялась, показав два зубика. — Она к вам тянется, — подметила женщина. — У вас наверное тоже есть дети? — Нет, — тут же помрачнев ответил Макс и почему-то добавил: — Пока что нет. — Придёт время. Такие люди, как вы, должны быть отцами, дети не ошибаются, когда тянутся к взрослым. Значит вы очень хороший человек. Энергетика у вас добрая. Макс смутился, хоть он и не верил в чушь про всякие ауры и энергетики, но тепло разлилось в груди, ведь в этом контексте слова женщины имели большой вес для него. Он посмотрел в окно. Закат был невероятный — оранжево-розовый, с золотыми прожилками, словно кто-то разлил по небу краски. — Красиво, — заметив взгляд голландца сказала женщина, заставляя того снова обратить на себя внимание. — Да, — ответил Макс, не оборачиваясь. Самолёт шёл на высоте десять тысяч метров. За бортом было тихо, спокойно. Пассажиры ужинали, смотрели фильмы, кто-то уже спал. Макс листал фото на телефоне, думал о том, как расскажет Джорджу о новых моделях, о том, как в ангаре пахло краской и алюминием, о том, как он стоял у крыла и чувствовал себя мальчишкой. А ещё о том, что он наконец осознал, что хочет ребенка. Он готов. И именно сейчас в небе он загадал это. Но ведь не зря говорят: бойся своих желаний. Что-то изменилось. Сначала лёгкая вибрация — Макс подумал, турбулентность. Потом гул стал громче, неестественный, не тот, к которому он привык за годы работы с авиацией. — Держитесь, — сказал он женщине, хотя сам ещё не понимал, что происходит, только догадывался и именно от этого сердце начинало биться где-то в горле. Потом замигали табло, и голос пилота, слишком спокойный, слишком быстрый, произнёс: — Внимание, приготовиться к экстренному снижению. И мир рухнул. А где-то в Лондоне у Расселла внезапно началась тревожность, граничащая с панической атакой, без причины, настолько, что британец не мог найти себе места. Макс не помнил, как всё случилось. Только обрывки: грохот, от которого заложило уши, свет, мелькающий в иллюминаторе, крики, молитвы, чьи-то пальцы, вцепившиеся в подлокотник. — Пристегнитесь! — заорал он женщине, её кресло было рядом, и она уже держала Эми, прижав к груди. Понимая, что та не слышит, Ферстаппен принялся пристегивать ее, что с трудом получилось. Самолёт трясло так, что зубы отбивали ритм. Потом — удар. Несколько ударов, коротких, страшных. Треск металла, рвущегося, как бумага. Ветер, ворвавшийся в салон, вырывающий всё, что не привинчено. Макс закрыл глаза и подумал о муже. «Прости, — успел он сознаться. — Прости, что не сказал, как сильно люблю. Прости, что мы ссорились из-за ерунды. Прости, что я был трусом. Я люблю тебя». Потом темнота. Свет в конце тоннеля не виднелся. Макс очнулся от тишины. Абсолютной, звенящей, такой, какой не бывает в нормальном мире. Глаза не открывались — веки были тяжёлыми, как свинцовые. Тело не слушалось. Только слух работал, выхватывая из пустоты странные звуки: капли, где-то рядом, ветер, пробивающийся сквозь щели, и тихое, надрывное хныканье. Он резко, словно инстинктивно, открыл глаза, не взирая на острую боль. Всё было сломано. Кресла, в котором он сидел, больше не существовало — он лежал на земле, пристёгнутый ремнём, вверх ногами. Вокруг — обломки, провода, куски пластика, запах керосина и металлической нотки крови. — ...а... — голос не слушался. Горло саднило. — ...есть кто? Хныканье продолжалось. Оно было рядом, совсем близко, сердце от этого сжималось, заставляя забыть о боли. Макс повернул голову, превозмогая травму в шее. В трёх метрах от него, на боку, лежало кресло. Женщина, которая сидела рядом, была мертва. Её лицо было спокойным, почти сонным, но шея вывернута под неестественным углом. А на руках у неё, зажатая в мёртвых объятиях, лежала Эми. Девочка была жива. Она плакала — тихо, надрывно, обессиленно. Её крошечное лицо было в саже и крови, то ли её, то ли материнской. Ферстаппен не помнил, как выбрался. Не помнил, как полз по земле, усыпанной обломками, как разжимал мёртвые пальцы женщины, освобождая ребёнка. Он помнил только, как взял Эми на руки — маленькую, тёплую, живую — и прижал к груди, пытаясь успокоить и дать хрупкую надежду, которой не было у него самого. Вся ломота в теле мгновенно притупилась, уходя на второй план. — Тише, — хрипло прошептал он. — Тише, маленькая. Я здесь. Малышка затихла всего на секунду, посмотрела на него замутнёнными глазами и снова заплакала. Макс огляделся. Вокруг был лес — густой, тёмный, пахнущий прелой листвой и гарью. Самолёт разорвало на части. Тела, обломки, вещи, разбросанные по земле. И ни одного звука, кроме ветра и детского плача. — Нас найдут, — сказал он девочке, рвано укачивая, ибо тело все равно не слушалось от количества полученных травм. — Обязательно найдут. Он не знал, где они. Не знал, сколько прошло времени. Не знал, выжил ли кто-то ещё. Он знал только одно: он должен сохранить эту жизнь. Не свою. Детскую. Макс нашёл багажный отсек, вытащил рваные ткани, бутылки с водой, откопал детское питание — чудо, что оно уцелело. Эми плакала, искала присутствие матери, не понимая, почему её не берут родные нежные руки. Но мужчина носил её на руках, укачивал, пел что-то хриплое бессвязное не голландском, пытался вспомнить колыбельную своей мамы, просто чтобы дать маленькому человечку хоть какое-то тепло. Ночь была довольно холодной. Он завернул девочку в два куска ткани, прижал к себе, сидя под обломком крыла, который нависал как жалкий навес. Эми то засыпала от бессилия, то просыпалась с плачем. Макс не спал. Он считал минуты, прислушивался к звукам, ждал. Он лелеял себя надеждой, что их спасут. Хотя бы малышку спасут. — Скоро, — шептал он. — Скоро придут. Утром он осмотрел маленькую девочку. На её теле не было ран — только царапинки, которые он обработал водой, ведь более было нечем, затягивались. У самого Макса болело ребро, да и все тело, ныла голова, но он не обращал внимания, ведь оно был приковано к маленькой жизни. Он нашёл место повыше, пока малютка спала в сделанном им «гнезде» из кусков ткани, чужой одежды и паралона от разорванных кресел, разложил яркие вещи в надежде, что их заметят с воздуха. Потом сидел, прижимая Эми к груди, и завел монолог. О муже. О том, как они встретились. Как ненавидели друг друга. Как полюбили. О Лондоне, об их маленькой квартире, о пижамах с оленями и смешных ссорах на этой почве. — вот ты бы её надела? — опустив синие глаза на малютку поинтересовался Ферстаппен, словно та ему прям сейчас и ответит. Эми смотрела на него своими зеленым глазами и хлопала ресницами, не понимая, что от нее требуют. Но кажись ее это успокаивало. На второй день у голландца все таки начался жар. Он чувствовал, как слабеет, но не позволял себе закрыть глаза. Он кормил девочку, поил водой, менял подгузники, парочку нашел в багажном отсеке. Он думал о Джордже, о том, что тот, наверное, уже знает. И молится, чтобы его нашли. — Ты не умрёшь, — сказал он сам себе. — Ты не имеешь права. В конце второго дня, когда солнце уже клонилось к закату, он услышал звук. Сначала далёкий, потом ближе. Вертолёт. Макс еле приподнялся, шатаясь, замахал руками, закричал, превозмогая боль, хотя голос уже почти сел. Эми заплакала от резкого движения и громких звуков. — Здесь! — орал он. — Мы здесь! Вертолёт прошёл мимо. Макс упал на колени, чувствуя, как надежда ускользает вместе с силами, которые он неизвестно где находил. Но через минуту звук вернулся — лопасти зашумели совсем близко, над самой поляной. — Мы здесь! — прохрипел Макс, прижимая девочку. Спасатели спускались на тросах. Их было трое. Они бежали к нему, что-то кричали, но Макс уже не слышал. Он только смотрел на Эми, которая вдруг перестала плакать и смотрела на него своими большими глазами. — Жива, — прошептал он. — Ты жива... И провалился в темноту. Силы покинули его, как только малышку малышку взяли спасатели.

***

Джордж узнал о крушении в ночь с воскресенья на понедельни, ведь так и не смог уснуть от той самой беспричинной паники. Он сидел на диване, пил чай, ждал сообщения от Макса, что тот прилетел. Вместо сообщения пришла новостная рассылка: «Boeing 787, следовавший по маршруту Вашингтон — Лондон, пропал с радаров. Предположительно, потерпел крушение над Аппалачами. Судьба пассажиров на данный неизвестна». Расселл смотрел на экран, и мир вокруг него начал растворяться, а сердце ушло в пятки. Отмерев он тут же позвонил в авиакомпанию. Потом в посольство. Потом ещё куда-то. Ему отвечали вежливо, пустыми фразами: «Список пассажиров уточняется», «Ведутся поисково-спасательные работы», «Мы сообщим, когда будет информация». Британец не спал всю ночь. Сидел у окна, сжимая телефон, и смотрел на звёзды. И думал о том, что если Макс погиб, он не переживёт. Он знал это точно. Утром он позвонил Албону. — Сядь, — сказал Алекс после первых слов. — Ты где? — Дома. — Я приеду. — Не надо. Я сам... — Джордж, ты блять не слышишь себя? Ты говоришь как робот. Я сейчас же приеду. Друг примчался через час. Он нашёл Джорджа на кухне — тот сидел за столом, уставившись в одну точку. Перед ним стояла кружка с давно остывшим кофе. — Ты ел? — спросил Алекс. — Не помню. — Когда ты спал? — Не помню. Алекс сел напротив, взял того за руку. — Его найдут. Он у тебя сильный. — Я знаю. — Джордж поднял глаза. В них была пустота. — Я знаю, что он сильный. Но если его нет... Алекс, если его нет, я не знаю, что будет. Я умру. — Не думай об этом. Думай о том, что он жив. Верь в то, что он выжил. Расселл бездушно кивнул, но в его голове уже рушилось всё, что он строил. Контроль, который он так долго учился удерживать после лечебницы, дал трещину. А потом трещина превратилась в пропасть. На третий день, когда новостей всё ещё не было, Джордж перестал выходить из спальни. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и не двигался. Албон звонил, приезжал, пытался достучаться своими разговорами. Бесполезно. — Ты нужен ему, — говорил Алекс. — Когда он вернётся, ты должен быть здесь. — А если не вернётся? — Вернётся. — Откуда ты знаешь? — Потому что он любит тебя. Потому что вы прошли слишком много, чтобы так закончить. Джордж закрыл глаза и не ответил, лишь коснулся обручального кольца на своем пальце. Он провалился в то состояние, которое знал по Шотландии — только хуже. Потому что тогда он знал, где Макс. Знал, что тот жив. А теперь не знал ничего. Телефон звонил постоянно — Ландо, Оскар, Кими. Джордж не брал трубку. Он лежал и смотрел в потолок, и в голове крутилась одна мысль: «Я не успел столько сделать, столько сказать…» Хотя он говорил каждый день. Просто теперь это не имело значения. На пятый день, когда Расселл уже перестал различать дни и ночи, телефон зазвонил снова. Он хотел сбросить, но палец сам нажал на кнопку. — Алло? — голос был чужим, хриплым, но он узнал его сразу. — Джордж... — Ферстаппен закашлялся. — Я живой. Джордж резко сел на кровати. Сердце забилось где-то в горле беленным ритмом. — Макс?! Макс, ты... — Жив, — тихо и хрипло повторил Макс. В его голосе слышалась усталость, боль, — Я жив. Меня нашли. Я в госпитале. — Где ты? Я прилечу. Я... — Джордж. — Макс перебил его. — Я хочу, чтобы ты прям сейчас знал. Я думал о тебе. Всё время. Когда самолёт падал, я думал только о тебе. И о том, что не сказал... — Ты сказал. Ты всё сказал. — Нет. Я не сказал, что ты — моя жизнь. Что без тебя я никто. Что ты научил меня любить. Что я благодарен за каждый день. Даже за те, когда мы ссорились. Джордж заплакал. Он не сдерживался, не контролировал — просто сидел на кровати и плакал, слушая голос мужа. — Я прилечу, — сказал он, когда смог говорить. — Скажи, куда. — В Вирджинию. Но.., есть ещё кое-что. — Что? — Девочка. Ей годик. Её зовут Эми. Её мать погибла. Я... я заботился о ней два дня. Я не могу её бросить после произошедшего, а родственников малютки найти не удалось… Джордж замер. В голове проносились обрывки разговоров, ссор, страхов Макса, его признания: «Я не знаю, смогу ли быть отцом». И теперь — этот голос, хриплый, но твёрдый. — Ты не бросишь, — сказал Джордж. — Мы не бросим. — Ты... ты не против? — Макс, ты выжил. Ты спас ребёнка. Ты — герой. А я буду рядом. Всегда. — Я так сильно люблю тебя. — И я, Макси, я так горжусь тобой… Они говорили ещё долго, пока у Макса не отобрали телефон, сославшись, что ему нужен постельный режим. А потом Расселл воодушевленно встал, принял душ, побрился, собрал вещи. Он позвонил Алексу, Ландо, Кими. Сказал, что Макс жив, что он летит к нему. — Скажи ему, — сказал Кими, задыхаясь в истерике, в трубку, — скажи, что он самый лучший. Что я им горжусь. — Скажу, Кими, а потом ты сам скажешь, когда мы вернемся в Лондон. Джордж вышел, скорее вылетел, из дома. Лондон встречал его солнцем и ветром. Впервые за пять дней он почувствовал себя живым. Госпиталь в Ричмонде был белым, стерильным, пахнущим антисептиками и стерильностью. Джордж Расселл бежал по коридорам, не замечая никого, пока не наткнулся на регистратуру. — Макс Ферстаппен? — выдохнул он, дрожа от адреналина и чувств, что кипели изнутри. — Третий этаж, палата 3-33. Даже не поблагодарив британец ринулся, сверяясь с указателями, поднялся по лестнице, потому что лифт ехал слишком медленно, а ожидание было невыносимым. Дверь в палату была приоткрыта. Он толкнул её и замер, чувствуя как влажная пелена накрывает глаза. Макс полулежал/полусидел на койке, опираясь на подушки. Одна рука была загипсована, на лице ссадины и синяки, ребра перевязаны, на шее крепкий воротник. Но на груди… на ней у него, свернувшись калачиком, спала маленькая девочка с непослушными кудряшками. — Привет, — хриплым шепотом сказал Макс. Голос был слабым, но улыбка — настоящей, искренней, хоть и уставшей. Джордж не смог ответить, он просто подошёл, аккуратно опустился на край кровати, взял его здоровую руку, мягко и можно сказать невесомо поглаживая. — Привет, — все же смог выдавить он. Они смотрели друг на друга, и слов вовсе не нужно было. Слёзы текли по щекам Расселла, и он не вытирал их. Голландец кое как нашел в себе силы сжать пальцы мужа, чтобы вернуть того в реальность. Успокоить. — Я думал, что… что я больше не увижу тебя, — прошептал британец дрожащим голосом. — Но я здесь, и не один… Это Эми, — Макс кивнул на девочку с грустной улыбкой. — Она не просыпается уже три часа. Врачи сказали, с ней всё в порядке, но она постоянно плакала, пока ее не принесли мне, у меня успокоилась сразу, поэтому с горем пополам я договорился с медсестрами, чтобы те оставили ее у меня. Чудо наверное... — Ты чудо, — сказал Джордж, осматривая маленькую девочку. — Ты выжил и… Ты спас её, Макси. — Я просто не мог дать ей умереть, честно… я был готов пожертвовать собой. — Ты...— не успел Расселл договорить, как Эми во сне шевельнулась, открыла зеленые глаза, посмотрела на Расселла сонным взглядом и снова закрыла их, прижавшись к месту, где у Ферстаппена билось сердце, хоть и совсем слабо. — Она, видимо, просто привыкла ко мне, — прошипел от боли Макс, ибо именно там болели ребра, но спокойствие маленькой выжившей было важнее. — Два дня была на моих руках. Теперь не отпускает. Мне на самом деле… пиздец как больно за нее. У нее не был никого кроме мамы, а теперь… — Ферстаппен всхлипнул, чувствуя, как душевная боль полностью перекрывает физическую. — Макси, не надо… Она выжила, мы.. Макс посмотрел на него. — Я знаю, мы не говорили об этом после… — После отказа. — Джордж кивнул. — Если ты правда готов, то мы удочерим ее… — Я хочу этого, Джорджи. — Макс перевёл взгляд на девочку, что нашла в нем успокоение. Раньше он и представить не мог себе, что дети будут к нему тянуться. — Я не знаю, каким буду отцом. Но ради нее, только для этой маленькой девочки… Я хочу дать ей абсолютно всё, Джордж. Тот наклонился и поцеловал его, осторожно, боясь задеть ссадины. Макс ответил слабо, еле сминая губы. — Мы справимся, — прошептал Расселл. — Как всегда. — Как всегда. За окном палаты светило солнце, которое давало надежду на светлое будущее. Выписка затянулась на две недели. У Макса были сломаны два ребра, рука, сотрясение, множественные ушибы. Но врачи говорили, что это чудо, что он вообще выжил, а малышка ещё большее чудо. — У вас ангел-хранитель, — сказала врач, пожимая ему руку. — У меня есть кое-кто получше, — ответил Макс, кивнув на Джорджа, который сидел в кресле с Эми на коленях. Кажись, он ей понравился не меньше, чем Ферстаппен. — А у нее… у нее была мама, которая отдала свою жизнь… Девочка привыкла к Расселлу быстро. Сначала смотрела на него с опаской, потом разрешила взять на руки, а через два дня уже тянулась к нему, требуя внимания. — Она тебя выбрала, — заметил голландец, чувствуя небольшой укол ревности. То ли от того, что внимание Эми забрали, то ли от обратного. — Ты тоже меня выбрал, Макси, такой вот я. — ухмыльнулся Расселл. — Ты, как всегда, самоуверен. — Реалистичен. Эми хлопала Джорджа по щекам и тянула его за волосы. Он терпел, только морщился и иногда шипел от боли, пока Ферстаппен посмеивался над мужем. — У нас походу будет шумно, — сказал Джордж, когда малютка в очередной раз хлопнула его по щеке. — Да. — Макс улыбался. — И это… Хорошо. Перед вылетом в Лондон они купили детское кресло, игрушки, одежду — всё, что нужно для ребенка. Агентство по усыновлению обещало ускорить процесс: история Эми была особенной, её мать погибла, близких родственников не было. Вопрос решился быстрее, чем они ожидали. — Ты волнуешься? — спросил Джордж в самолёте, когда маленькая девочка уснула у Макса на груди. — Очень сильно, мне впервые страшно лететь в самолете, Джордж… — Ферстаппен испуганно перевел взгляд с ребенка на мужа, понимая, что дрожь в голосе выдавала с лихвой. — Всё будет хорошо, Макси, — британец коснулся губами виска супруга, оставляя долгий поцелуй, желая успокоить. — Знаешь…, когда я вытягивал ее из мертвых рук ее мамы, думал, что если выживу, то больше никогда не буду бояться. Что смогу всё. А теперь сижу и боюсь. Боюсь самолета, боюсь, что не смогу быть хорошим отцом, боюсь, что не смогу сделать ее счастливой… — Ты уже хороший отец, — сказал Джордж шепотом, который приятно обжигал ухо голландца. — Ты спас её. Ты нёс её на руках два дня. Ты не спал, не ел, но держал её. Это и есть… — Ты правда так думаешь? — тут же перебил Макс. — Я более чем уверен, любимый. Мы сделаем всё, чтобы она была счастлива. Эми во сне вздохнула, прижалась сильнее к Максу, цепляясь маленькими ручками за ткань свитера, сжимая ее. Он погладил её по голове легким и мягким движением, словно боялся коснуться сполна. — Мы ей расскажем, — сказал он тихо. — О её маме. О том, что… — Расскажем, Макс. Самолёт шёл на посадку. Внизу, сквозь облака, уже виднелись огни Лондона. Их город. Их дом. Наконец-то дом.

***

В квартире в Хаммерсмите всё было готово. Ландо и Оскар помогли обставить детскую — кроватка, комод, игрушки, которые Кими прислал из Италии. Алекс привёз коляску. Лили связала крошечное одеяло. — Мы волновались, — сказал Ландо, когда они вошли, тут же бросаясь к Ферстаппену, но не накидываясь, а лишь чутко касаясь плеча. — Ты как? — Жив, — устало ответил Макс, держа Эми на руках. — Знакомьтесь, это Эми. Ландо ахнул, Оскар непривычно для себя улыбнулся во все тридцать два, Лили же положила голову на плечо Албона, сжав его руку от эмоций. Малютка смотрела на всех своими большими глазами и хмурилась. — Она нас, кажись, оценивает, — заметил Пиастри. — Она чуткая и умная, — подтвердил голландец, вскинув указательный палец вверх. Кими прилетел через неделю. Он ворвался в квартиру с криком «Где моя «племянница» и и Макс???», схватил малютку на руки и закружил по комнате. Девочка сначала испугалась, а потом засмеялась — звонко, заразительно, словно переняла это от итальянца в ту же секунду. — Она итальяночка! — объявил Антонелли. — Смотрите, как смеётся! Настоящая итальянка! Это моя племяшка!!! — Она наполовину британка вообще-то, а на вторую американка, — возразил Расселл, пытаясь сдержать улыбку. — Это мы исправим! — Кими подмигнул. — Я буду приезжать и учить её правильной жизни. Итальянской. Макс тихо в углу смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри разливается тепло. Его семья. Его странная, необычная, выстраданная семья. И ради этих людей он готов пожертвовать собой. Ночью, когда Эми уснула в своей новой кроватке, они сидели на кухне, пили чай и молчали. Хорошее молчание, когда слова не нужны. — Я никогда не думал, — сказал Макс, — что будет вот так… Муж, ребенок… Дом.. — А я думал, — ответил Джордж. — Каждую ночь, пока тебя не было рядом. Я думал о том, как мы будем жить. О том, что я скажу тебе, когда ты вернёшься. — И что ты скажешь? — с небольшой улыбкой поинтересовался Ферстаппен. Джордж взял его за руку, поглаживая костяшки большим пальцем. — Спасибо. За то, что выжил. За то, что вернулся. За то, что дал мне второй шанс. Я люблю тебя, Макс Эмилиан… — Расселл запнулся, ибо ему хотелось назвать этого безумного голландца своей фамилией. Но ещё до свадьбы было обговорено, что никаких смен не будет. — У нас вся жизнь впереди, — сказал Макс, перебивая мужа именно на этом моменте. — Много шансов, и я тоже люблю тебя, Джордж. Они поцеловались, и за окном зажглись огни Лондона, и где-то в детской спала маленькая девочка, которая не знала, что её жизнь только начинается. Но они знали. И это было главным. Вопрос о фамилии снова возник, только неожиданно, когда они заполняли последние документы на удочерение Эми. — Здесь графа «фамилия ребёнка», — сказал социальный работник, женщина лет пятидесяти с добрыми, но усталыми глазами. — Вы можете оставить её как есть, Эми Андерсон, или дать свою. Или двойную. Макс и Джордж нервно переглянулись, ожидая перепалку между собой на этот счет. — Мы подумаем, — резко ответил Расселл, забирая бумаги. Дома, когда малютка уже спала, они сидели на кухне, и Макс вертел в руках кружку с остывшим чаем. — Я хочу, чтобы она носила твою фамилию, — сказал он внезапно для себя, смотря на жидкость в чашке. — Мою? — Джордж откровенно удивился. — Мы не обсудили это, ты что даже ссориться со мной не станешь?... может у тебя температура, давай я за градусником схожу? — Помнишь, до свадьбы ты предлагал мне взять твою фамилию? Я уперся. Сказал, что Ферстаппен — это моё, что я не хочу терять себя. — Конечно помню. — Я был дураком. — Макс усмехнулся. — Как всегда. Думал, если стану Расселлом, перестану быть собой. А потом... — он посмотрел на дверь детской, — потом я чуть не погиб. И понял, что быть собой — это не фамилия. Это ты. Теперь еще и она. Это мы. Джордж молчал, глядя на супруга, внимая каждому слову. — Ты… хочешь взять мою фамилию? — переспросил он тихо, ожидая услышать новое «нет, иди нахуй». — Да. Но хочу, чтобы у Эми была двойная. Расселл-Ферстаппен. Не знаю почему, не спрашивай. — Ты уверен в этом? — Никогда не был увереннее, Джордж. Британец тут же протянул руку, накрыл его ладонь своей и тепло улыбнулся, чувствуя как в груди разливается приятный жар от этого разговора. — Макс Эмилиан Расселл, — произнёс он вслух, пробуя имя на вкус. — Звучит, как в моих влажных фантазиях. — Непривычно. Но, наверное, правильно. Джордж встал, подошёл к нему, обнял со спины, касаясь губами макушки. — Макс Эмилиан Расселл, — снова прошептал он ему на ухо. — Мой законный муж. — Твой муж, — согласился Макс, чувствуя приятную дрожь предвкушения по телу. На следующий день они подали заявление. Эми Андерсон стала Эми Расселл-Ферстаппен. А Макс Эмилиан Ферстаппен — Максом Эмилианом Расселлом. В паспорте, в свидетельстве о браке, во всех документах. Он смотрел на новую фамилию и чувствовал, как что-то внутри встаёт на место. Как будто последний пазл, который он не решался поставить, наконец-то занял своё место. — Теперь мы все одна семья, — сказал Джордж, глядя на документы. — Мы и раньше были, — ответил Макс, презрительно косясь на супруга. — Теперь всё официально. Они рассмеялись, и Эми, которая сидела на полу среди игрушек, подняла голову и заулыбалась. Ей было всё равно, как её зовут. Она знала только, что её любят. И это было самым главным.

***

Пять лет спустя.

Рождественское утро в Хаммерсмите начиналось не с будильника, а с топота маленьких быстрых ног по коридору. — Папа! Папа! — шестилетняя Эми влетела в спальню, запрыгнула на кровать и принялась трясти Макса за плечо. — Он пришёл! Санта пришёл! Голландец, который спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, только застонал. — Который час, маленькое чудовище? — Шесть утра! — гордо объявила девочка. — В шесть утра Санта Клаус ещё спит, — раздался хриплый голос Джорджа с другой стороны кровати, пока рука сжала талию Макса под одеялом сильнее. Эми тут же переключилась на него, оббегая кровать к другой стороне. — Нет, не спит! Я видела подарки под ёлкой! Там большая коробка! И маленькая! И ещё одна! Много много коробок!!! — Может, это мыши принесли? — сонно предположил Макс, всё ещё не открывая глаз. — Мыши не носят кукол! — возмутилась девочка с логикой, не терпящей возражений. Джордж приподнялся на локте, посмотрел на дочь. Её каштановые кудри торчали во все стороны, а зеленые глаза горели нетерпением, пижама с оленями — такая же, как у них с Максом — была надета задом наперёд. — А ты зубы почистила? — спросил он. — Я... — Сначала зубы, потом подарки. Правило. И посмотри в зеркале как ты пижаму нацепила, кудряшка. Эми издала звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик, сползла с кровати и направилась в ванную, громко и гневно топая в знак протеста. Макс все таки открыл один глаз. — Шесть утра блять, — прошипел он. — Кто приучил её вставать в шесть? — Вообще… Ты. Твои военные замашки. Ты встаёшь в шесть четыре дня в неделю. — Я встаю в шесть, чтобы сварить кофе и спокойно посидеть перед тем, как идти на работу, пока вы двое сопите. А она встаёт явно, чтобы пытать нас. — Она вся в тебя. — Я был довольно милым ребёнком вообще то. — Ты сам сказал, что в пятилетнем переводил стрелки часов, чтобы съесть печенье раньше времени. Макс приоткрыл второй глаз, чувствуя как желание поспорить в рождественское утро растет с геометрической прогрессией. — Это было стратегическое решение, я диспетчер-аналитик, не забывайся, Расселл. — Это был хаос. Как наша дочь. И сам не забывайся, ты тоже Расселл, ну так… между прочим. — Джордж притянул мужа ближе к себе, зарываясь носом в шею того. Из ванной донёсся звук включённой воды и громкое пение. Девочка горланила рождественскую песню на итальянском — её научил Кими во время прошлогоднего визита. Слова она, скорее всего, не понимала, но пела с таким энтузиазмом, что стены квартиры вибрировали. — Она поёт, как ты, когда думаешь, что никто не слышит, — заметил Джордж. — Я не пою. — Ты поёшь так, что собаки воют. — Тогда… Собаки воют от восторга. — краснея ответил голландец. Эми вернулась, сверкая чистыми зубами и мокрым лицом. А ещё правильно надетой пижамой. — Можно? — спросила она, встав в дверях с таким видом, будто сейчас взорвётся от нетерпения. — Иди, — все же сдался Макс. Она сорвалась с места, и через секунду из гостиной донёсся визг: — Кукла! Та самая! И ещё одна! И... папа! Папа, смотри! Макс и Джордж переглянулись, улыбнулись и, еле как поднявшись с кровати, пошли смотреть, что принёс «Санта» в этом году. Гостиная была залита мягким светом гирлянд. Ёлка, которую они наряжали вчера вечером под аккомпанемент девичьих комментариев («этот шарик сюда! нет, сюда! папа, ты не так вешаешь!»), стояла в углу, мерцая игрушками. Под ней — горы подарков, которые выглядели так, будто их приносили слоны, а не мыши. Эми уже сидела на полу, окружённая разноцветными коробками, и пыталась одновременно открыть все. — Это от Кими! — объявила она, разворачивая яркую упаковку с итальянским флажком. Внутри оказалась настоящая детская рация — розовая, с блестящими кнопками. — Для связи с ним! Он сказал, что будет звонить мне по ней! — Он будет звонить по телефону, — поправил Джордж. — Рация работает только на коротком расстоянии. — Нет, он сказал, что это специальная! Она через интернет! Он говорил с мамой! — С синьорой Антонелли? — уточнил Макс. — Да! Она сказала, что это чтобы мы всегда могли слышать друг друга! Макс и Джордж переглянулись. Кими, конечно, купил обычную детскую рацию, которая работает в радиусе ста метров, но спорить с шестилетней логикой, подкреплённой авторитетом любимого итальянского «дяди», было бесполезно. — Классный подарок, — сказал Макс. — А это от Ландо и Оскара! — Эми протянула коробку с надписью «Для самой талантливой пианистки». Внутри оказался набор детских литавр. — Они сказали, что я должна учиться музыке! — Они сказали, что ты должна учиться ритму, — вздохнул Джордж. — После того, как ты разбила их вазу. — Ваза сама упала. — Ваза упала, потому что ты играла в футбол в гостиной. — Это был не футбол, это был хоккей. Макс посмеялся, прикрывая рот рукой и отрицательно махая головой. Джордж бросил на него укоризненный взгляд, но не выдержал и тоже улыбнулся. Следующим был подарок от Алекса и Лили — огромный набор для рисования: мольберт, краски, кисти, альбомы. Эми тут же открыла одну коробку, вытащила тюбик с синей краской и выдавила половину себе на ладонь. — Я буду рисовать синюю ёлку! — объявила она и, не дожидаясь ответа, приложила синюю руку к стене. — Эми! — воскликнули оба родителя одновременно, понимая, что проспали это действие дочери. — Это ёлка? — склонив голову спросил Макс, глядя на синий отпечаток ладони. — Это наша ёлка! — гордо ответила девочка. — Она синяя, потому что я хотела. Джордж открыл рот, чтобы сказать что-то про обои, но Макс перехватил его взгляд. — Отмоется, — шепнул он. — Это Рождество, пусть радуется. — У нас будет синяя стена, — так же шёпотом ответил Джордж. — У нас будет стена с синим отпечатком руки нашей дочери. Это бесценно. — вскинув палец прошептал голландец. Джордж посмотрел на стену, потом на сияющую малышку, потом на Макса, который смотрел на дочь с такой нежностью, что у него перехватило дыхание. — Бесценно, — повторил он, кивая сам себе и засовывая свой педантизм куда то подальше. После обеда с друзьями, когда Эми уже в сотый раз рассказала всем о синей стене и новой кукле, они вернулись домой. Квартира пахла ёлкой и мандаринами. Девочка, обессиленная, уснула в машине по дороге, и Макс отнёс её в кровать, переодевая в пижаму. — Она даже не проснулась, — сказал он, выходя из детской. — Скажи спасибо Ландо. Он её загонял. Слава богу. — Он сам как ребёнок. — Он и есть ребёнок. Просто большой. Они сели на диван. Ёлка мерцала, за окном падал снег — крупный, пушистый, настоящий лондонский снег, который бывает раз в пять лет. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Джордж, доставая из-под дивана плоскую коробку. — Ещё подарки? Мы же договорились... — Это не подарок. Это... воспоминание. Макс открыл коробку. Внутри лежала рамка с тремя фотографиями. Первая — их свадьба. Они стоят в оранжерее, смотрят друг на друга, и на лицах такое счастье, что невозможно смотреть без улыбки. Вторая — день, когда они официально удочерили Эми. Макс держит её на руках, Джордж обнимает их обоих, на заднем плане видна детская кроватка, которую собирали всем миром. Третья — вчерашняя. Эми сидит на плечах у Макса, Джордж стоит рядом, они смеются, а за ними — ёлка, которую они наряжали три часа. — Это от нас, — сказал Джордж. — От меня и Эми. Я хотел, чтобы у тебя было напоминание о том, как мы выглядим. О том, что мы — семья. — У меня есть напоминание, — Макс коснулся пальцами рамки. — Каждый день. Когда я смотрю на вас. — Теперь будет и на стене. Макс поставил рамку на камин, рядом с той, что стояла там уже почти шесть лет — их свадебное фото в простой деревянной оправе. — Знаешь, — сказал он, глядя на три снимка, — я иногда думаю о том парне, который сидел в диспетчерской на базе. Который ненавидел тебя. Который не верил, что может быть счастлив. — И что ты о нём думаешь? — Что он был самым тупым долбоебом. Джордж рассмеялся и отрицательно помахал головой. — Он был просто напуган. Но он справился. А вот пилот, который его бесил, был не меньшим идиотом. — Он справился, потому что тот пилот не отпустил. — Я не отпускал тебя ни разу, Макси. Даже когда ты меня ненавидел. Они сидели, глядя на огонь гирлянд, и молчали, наслаждаясь этой тишиной. — Джордж, — позвал Макс. — Мм? — Спасибо, что всегда ждал. — Спасибо, что всегда возвращался. За окном падал снег. Ёлка горела огнями. Где-то в спальне спала маленькая девочка с двойной фамилией и двумя папами, которые любили её больше всего на свете. И это было их счастье. Простое, тихое, настоящее. Они выстроили его сами. Из ненависти и любви, из боли и надежды, из обломков и спасённых жизней. И теперь оно принадлежало им навсегда. — С Рождеством, Макс Эмилиан Расселл, — С Рождеством, Джордж Уильям Расселл. Они нашли губы друг друга, затигивая в медленный и бескрайне нежный поцелуй, а за окном продолжал падать снег, Лондон был большим и шумным, но здесь, в этой маленькой квартире на берегу Темзы, он был идеальным. Это был их собственный мир. Потому что идеал — это не когда всё правильно. Идеал — это когда всё по-настоящему. А у них всё было по-настоящему. Истребитель наконец завершил свою миссию, сев на землю идеально точно, под руководством диспетчера, что позволил себе снять гарнитуру.