Ты моя связь с землей.

Feet don't fail me now, 

Take me to the finish line. 

Oh, my heart, it breaks

Every step that I take

But I'm hoping at the gates

They'll tell me that you're mine.  Walking through the city streets

Is it by mistake or design?

I feel so alone on a Friday night

Can you make it feel like home

If I tell you you're mine?

It's like I told you, honey…  Don't make me sad

 Don't make me cry

Sometimes love is not enough

And the road gets tough

—I don't know why  Keep making me laugh

 Let's go get high

The road is long

We carry on

Try to have fun

 In the meantime  Come and take a walk on the wild side

Let me kiss you hard in the pouring rain You like your girls insane

 Choose your last words

This is the last time

'Cause you and I

 We were born to die

“Born to die” — Lana Del Rey

***

Поезд прибыл на вокзал Сент-Панкрас рано утром, когда город только просыпался, потягиваясь в лучах бледного октябрьского солнца. Макс стоял на платформе с одним чемоданом, в котором поместилась вся его жизнь, и смотрел на арки вокзала, уходящие ввысь, как своды готического собора. Лондон. Город, где живёт Джордж. Он вышел на привокзальную площадь, и его накрыло волной звуков: гудки такси, перекличка носильщиков, гул туристов, щёлкающих фотоаппаратами. Люди текли мимо него сплошным потоком, равнодушные, занятые собой. В этом городе можно было затеряться навсегда. Макс поймал такси и назвал адрес хостела, который забронировал за день до отъезда. Платёжка была смешной — он не знал, сколько времени займёт поиск работы и жилья. Но внутри была уверенность: он справится. Такси петляло по узким улицам, и Макс смотрел в окно, пытаясь запомнить город. Красные автобусы, чёрные кэбы, старые здания вперемешку со стеклянными небоскрёбами. Лондон был прекрасен в своей хаотичности. И совершенно чужой. Через три дня он снял маленькую студию на окраине — одну комнату с кухонным уголком и окном, выходящим на кирпичную стену соседнего дома. Мебели почти не было: кровать, стол, стул. Максу хватало. — Это временно, — сказал он себе, распаковывая чемодан. — Я здесь ненадолго. Он не уточнял, что значит «ненадолго». Потому что внутри теплилась надежда, что однажды он наберёт номер Джорджа и скажет: «Я здесь». Но дни шли, а номер оставался нетронутым.

***

Макс нашёл работу через две недели. Диспетчерская служба аэропорта Хитроу искала сотрудников — огромный лондонский аэропорт никогда не спал, и люди требовались всегда. Его опыт, рекомендации и холодная голова сделали своё дело: его взяли почти сразу. Теперь он работал в сменном графике, провожая и встречая самолёты со всего мира. В наушниках звучали десятки голосов — пилоты, коллеги, наземные службы. Но ни один голос не был тем. Он не искал Джорджа специально. Вернее, искал, но боялся себе в этом признаться. Он заходил в соцсети, смотрел профили с похожими именами, листал страницы, но так и не решался написать. — Что я скажу? — спрашивал он себя, глядя в пустой экран. — «Привет, это я, давай попробуем снова, ты ведь всё ещё ждешь меня, да»? Слова казались пустыми. Недостаточными, как и мысль, что Расселл действительно всё ещё ждет его. За четыре месяца молчания между ними выросла стена, и Макс не знал, с какой стороны начинать её разбирать. Однажды, листая ленту, он наткнулся на ссылку. Профиль Джорджа на сайте фрилансеров. Там было его фото — старое, ещё с базы, но Макс узнал бы эти глаза из тысячи. В описании значилось: «Консультации по логистике, аналитика данных, переводы. Бывший военный пилот». Сердце забилось где-то в горле. Он нашёл его. Он знал, где Джордж работает. Мог написать, заказать консультацию, придумать любой повод. Он закрыл вкладку. — Не сегодня, — сказал он себе. — Сначала надо обустроиться. Найти нормальное жильё. Понять, чего я хочу. Прошёл месяц. Жильё нашлось — маленькая, но уютная квартирка ближе к центру. Работа наладилась, коллеги оказались приветливыми. Макс даже начал ходить в спортзал по утрам, как когда-то на базе. Но по ночам, лёжа в кровати и глядя в потолок, он думал о Джордже. О его руках, о его голосе, о том последнем поцелуе в диспетчерской. И внутри всё сжималось от тоски. — Завтра, — обещал он себе. — Завтра обязательно позвоню. Завтра наступало, и всё повторялось снова.

***

Джордж тоже привыкал жить. Четыре месяца — достаточный срок, чтобы пустить корни в новом месте. Он знал, в какой пекарне лучший кофе, в каком парке меньше всего людей по утрам, на какой станции метро садиться, чтобы избежать толпы. Его жизнь стала рутиной. Размеренной, предсказуемой, безопасной. Утром — пробежка вдоль Темзы. Потом душ, завтрак, работа. Фриланс давал свободу и одиночество. Иногда он встречался с заказчиками в кафе, иногда работал из дома. Иногда не работал вообще — просто сидел у окна и смотрел на реку. Дневник разросся до четырёхсот страниц. Джордж перечитывал иногда старые записи и удивлялся, как сильно он изменился. Тот человек, который писал о Максе с такой одержимостью, с такой болью, казался чужим. Теперь, оглядываясь назад, Джордж видел не только свою любовь, но и свою болезнь. — Я был болен, — сказал он однажды Алексу по телефону. — По-настоящему болен. — А теперь? — спросил Алекс. — Теперь я просто скучаю. По-человечески. Без надрыва. — Это прогресс. — Да. Но внутри, в самой глубокой части души, где-то под всеми этими рациональными мыслями, всё ещё жила надежда. Та самая, которую Джордж пытался заглушить бегом, работой, новыми знакомствами. Он даже сходил ещё на пару свиданий. Симпатичный парень из кофейни, потом девушка — коллега по бывшей работе. Ничего не вышло. Джордж ловил себя на том, что сравнивает всех с Максом. И проигрывают все. — Может, мне просто суждено быть одному? — спросил он у отражения в зеркале. Отражение не ответило. Шли недели. Джордж начал привыкать к мысли, что Макс навсегда останется частью его памяти. Дорогой, болезненной, но всё же памятью. Он представлял, как через год, через пять лет будет вспоминать те месяцы на базе как самое яркое, что случилось в его жизни. И, возможно, этого достаточно. — Жизнь продолжается, — сказал он себе однажды утром, завязывая шнурки на кроссовках. — Пора это принять. Он вышел на пробежку. Туман стелился над Темзой, скрывая противоположный берег. Джордж бежал и думал, что, наверное, так и должно быть. Противоположный берег всегда скрыт туманом. Главное — твёрдо стоять на своём.

***

Макс не выдержал через два месяца. Он шёл с работы, уставший после двенадцатичасовой смены, когда вдруг остановился посреди улицы и понял: так больше нельзя. Он в этом городе, Джордж в этом городе, и они теряют время. Каждый день, каждый час — бесценное время, которое могло бы быть их общим. Он достал телефон. Открыл браузер. Нашёл тот самый профиль фрилансера. Кнопка «Связаться» горела зелёным. Макс смотрел на неё, и палец зависал в миллиметре от экрана. — Что я скажу? — прошептал он. — «Привет, это я»? «Как дела»? «Я скучал»? Слова казались смешными. Ничтожными. После всего, что было между ними — боли, ненависти, одержимости, нежности, — никаких слов было недостаточно. Он убрал телефон в карман. — Не сегодня, — сказал он. — Завтра. Завтра обязательно. На следующий день он снова открыл профиль. И снова закрыл. Это стало ритуалом. Каждый вечер после смены Макс заходил на страницу Джорджа, смотрел на его фото, читал описание, представлял, как тот сидит сейчас где-то в этом городе, возможно, пьёт кофе или смотрит в окно. И каждый раз находил оправдание не писать. То слишком поздно. То он устал. То надо придумать правильные слова. Слова не придумывались. А Джордж тем временем жил своей жизнью. Бегал по утрам, работал, иногда встречался с Албоном, который приезжал в Лондон к жене. Алекс рассказывал новости с базы, но о Максе даже не заикался. А Джордж не спрашивал. Он учился отпускать. — Ты выглядишь лучше, — сказал Алекс при очередной встрече. — Спокойнее. — Я и чувствую себя спокойнее. — Совсем отпустило? Джордж помолчал, глядя в чашку с кофе, болезненная улыбка возникла на лице Расселла. — Не совсем. Но я учусь жить с этим. Как с шрамом. Он всегда будет, но перестаёт болеть. Часть меня все ещё верит. Всегда будет верить. Но что-то разумное твердит, что пора жить дальше. — Это мудро. — Это необходимость. Они сидели в маленькой кофейне на набережной, и за окном проплывали кораблики по Темзе. Джордж смотрел на воду и думал, что, наверное, это и есть взросление — умение принимать потери и двигаться дальше. Он не знал, что всего в нескольких километрах от него, в другой части города, Макс сжимает телефон в руке, глядя на его профиль, и не решается нажать кнопку. Два человека в одном городе. Два берега одной реки. И туман между ними, который никак не рассеивался.

***

Это случилось в обычный четверг, в конце октября, когда Лондон уже готовился к наступлению холода и зимы, но дождь лил как из ведра, смывая всё в серые лужи. Макс возвращался с ночной смены. Глаза слипались, спина ныла после двенадцати часов за монитором, голова гудела от десятков голосов, которые всё ещё звучали в ушах. Он хотел только одного: добраться до кровати и провалиться в сон. Там, во сне, он увидит его. Он зашёл в метро на станции «Хаммерсмит», надеясь поймать поезд до своей остановки. Народу было немного — час пик ещё не начался. Макс спустился по эскалатору, завернул за угол и... Столкновение. Кто-то выскочил из-за поворота, и они врезались друг в друга плечами. Макс едва удержался на ногах, выронив сумку. — Смотри, куда прёшь блять! — рявкнул он на автомате, даже не глядя на человека. — Извините, мистер, я не... Голос оборвался. Макс замер. Этот голос. Он знал этот голос. Он слышал его во сне сотни раз за последние месяцы. Он медленно поднял голову, словно боясь разочароваться, боясь увидеть не его. И встретился взглядом с серо-голубыми глазами. Такими родными, теми самыми, что были в памяти. Джордж стоял в двух шагах от него, бледный как полотно, сжимая в руках спортивную сумку. На нём были те же кроссовки, в которых он бегал по набережной, та же старая куртка, которую Макс помнил ещё по базе. Запах которой знал наизусть. И глаза. Его глаза, в которых сейчас отражалось всё: неверие, надежда, страх, любовь. На секунду Ферстаппен подумал, что это галлюцинация. Глупое видение из-за отсутствия сна и тяжелой смены в ночь. — Макс, — выдохнул Джордж, вытаскивая голландца из мыслей о неверии. Голос сорвался, снова. Он просто стоял и смотрел, не в силах пошевелиться. Тело казалось каменным, но каждый нерв был оголен до предела. Расселл тоже не верил своим глазам. Макс также не двигался. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. В голове было пусто — ни одной мысли больше, только этот взгляд, только это лицо, которое он искал два месяца в этом чужом городе. Которое нашел. — Ты... — начал Макс и не смог продолжить, слёзы катили влажной пеленой, скатываясь по щекам. Гул приближающегося поезда, голоса людей, шум станции — всё исчезло. Остались только они двое в этом подземном переходе, разделённые одним шагом и месяцами тишины. Джордж шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Третий. Теперь между ними было меньше метра. — Ты здесь, — сказал он. Это был не вопрос. Это было утверждение, полное такого изумления, будто он увидел привидение. Дыхание сбилось автоматически, заставляя Джорджа дышать ртом. — Я... — Макс сглотнул. — Я искал тебя. — Искал? — Да. Нашел, я… каждый день хотел… Но не решался написать. Я думал ты… — Ферстаппен трясся, недостаток сна и сильный шок происходящего делали с ним невероятное. Еще немного и он готов был потерять сознание. Он знал, что эти руки поймают его. Джордж смотрел на него, и в его глазах медленно загорался свет. Тот самый, который Макс помнил. Который согревал его холодными ночами на авианосце во снах. — Я думал, ты забыл, — тихо сказал Джордж. — Я думал, ты не хочешь... я думал, что… — Я хочу, — перебил Макс. — Я хочу, идиот. Я два месяца живу в этом ебучем городе и каждый день захожу на твой профиль, но боюсь написать... Я думал ТЫ забыл и уже… поздно. — Ты... ты живешь… в Лондоне? — Да. — С каких пор? — Два месяца. Джордж покачнулся, будто от удара. Два месяца. Они были в одном городе два месяца и не знали об этом. Точнее Макс знал, но Расселл нет. — Я уволился, — сказал Макс. — Ушёл с базы. Работаю в Хитроу. Живу на окраине. И всё это время думаю о тебе. Каждую чертову секунду, Джордж… — Макси... — Я… — всхлип раздался со стороны голландца, стоило услышать это ласковое и такое родное обращение. — …боялся, что ты не захочешь меня видеть. Что я опоздал. Что ты уже... Он не договорил. Потому что Джордж шагнул к нему и прижался лбом к его лбу, закрыв глаза, крепко прижал к себе руками. Макс чувствовал его дыхание, его тепло, его дрожь. — Почти полгода, — прошептал Джордж. — Полгода я просыпался и засыпал с мыслью о тебе. Месяцами я убеждал себя, что пора жить дальше. И нихуя у меня не вышло. Я всё ещё… — У меня тоже, Джордж… я… — и снова страх перед словом «люблю», но когда-нибудь он переборит его. Они стояли так посреди станции, обнявшись, в слезах, дрожа, и люди обтекали их, как вода обтекает камни. Поезда приходили и уходили, а они не двигались. Каждый боялся, что это видение. Что это неправда. — Я не знаю, что будет дальше, — сказал наконец Макс. Хрипло. Шепотом. — Я не знаю, сможем ли мы. Но я знаю, что не хочу больше без тебя. Мне никто не нужен, Джордж… Только ты. Кто-то ведь должен… — ненавидеть меня. — ответил Расселл тихо, но нежно, понимая, что ненависть Ферстаппена — это любовь. Только по отношению к нему. Джордж отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В его собственных глазах блестели слёзы, которые он даже не пытался скрыть. — Я тоже, — сказал он. — Я тоже не хочу без тебя. Я же говорил, что буду ждать, и я дождался… — в конце голос сорвался навзрыд, заставляя голландца вытирать щеки Расселла ладонями, в то время, как то вздрагивал, отдаваясь эмоциям до конца. То, что он называл шрамом, заболело вновь. Где-то вдалеке загудел поезд. Эскалатор гудел, перетаскивая людей с этажа на этаж. Жизнь продолжалась, равнодушная к их маленькой драме. Но для них это была драма длинной в жизнь. Для них двоих время остановилось.

***

Они вышли из метро вместе, не сговариваясь. Ноги сами несли их в одну сторону, хотя никто не знал — куда. Лондон встретил их мелким противным дождём, который тут же начал заливаться за воротники, но оба не замечали холода. — Ты голоден? — спросил Джордж, когда они остановились под козырьком какого-то закрытого кафе. — Не знаю, — честно ответил Макс. — Я вообще ничего не чувствую, кроме того, что ты рядом. Джордж усмехнулся — коротко, нервно. — Я тоже. Это как... как после катапультирования. Когда уже жив, но ещё не веришь. — У тебя был опыт? — Нет. Но представляю. Они пошли дальше. Без цели, просто рядом, плечом к плечу. Дождь усиливался, но никто не предложил укрыться. Потерять это чувство — его присутствие — было страшнее любой простуды. — Я живу вон там, — Джордж кивнул куда-то вперёд, где за пеленой дождя угадывались очертания жилого квартала. — Маленькая квартира. Вид на Темзу. — Романтично. — И дёшево. Макс остановился. Джордж через пару шагов тоже замер, обернулся. — Я не пойду к тебе сегодня, — сказал Макс. — Если ты об этом… — а после глупо почесал затылок, смущаясь. — Я не... — Джордж запнулся. — Я ничего не предлагал. — Знаю. Просто предупреждаю. Чтобы ты понимал. Я не готов. Ещё. Джордж кивнул. В его глазах мелькнула тень — обида? разочарование? — но он тут же взял себя в руки. Хотя желание забрать Макса и не отпускать горело в груди. — Хорошо. Я подожду. Сколько нужно. Я всегда буду ждать, ты же знаешь. — Да…Ты, ведь, всегда так говоришь. — Потому что это правда, Макс. Они снова пошли. Дождь кончился так же внезапно, как начался, и над городом повисло, подсвеченное фонарями небо. — Увидимся завтра? — спросил Макс с надеждой, когда они дошли до перекрёстка, где их пути расходились. — Если ты хочешь. Я готов на что угодно, достаточно только сказать. — Я хочу. — Тогда да. Они стояли друг напротив друга, и между ними снова было расстояние — метр, не больше. Но теперь это расстояние не казалось пропастью. Это было пространство для шага. — Макс, — позвал Джордж, когда тот уже собрался уходить. — Что? — Я рад, что ты здесь. Правда. Макс посмотрел на него. На его мокрые волосы, на серо-голубые глаза, в которых плескалось столько всего, что можно было утонуть. И улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему. В этот раз шаг сделал он, неуверенный, но сделал и уткнулся носом в шею Расселла, прижимаясь. — Я тоже — шепот, который так приятно обжег шею. А после контраст холодного воздуха, ведь стоило прикрыть Джорджу глаза, как Ферстаппен уже свернул за угол, оставив на груди в кармане куртки визитку со своим новым номером телефона.

***

Следующие две недели были похожи на танец. Осторожный, неловкий, полный пауз и полутонов. Они встречались почти каждый день — пили кофе в маленьких кафе, гуляли по паркам, сидели на набережной и смотрели на Темзу. Говорили обо всём и ни о чём. Макс учился. Он учился не вздрагивать, когда Джордж случайно касался его руки. Учился не искать подвоха в каждой фразе. Учился верить, что этот человек действительно хочет быть рядом, а не обладать, не ломать, не переделывать. Джордж тоже менялся. Он стал мягче, терпеливее. Он больше не смотрел на Макса голодным взглядом собственника — он смотрел с восхищением, с нежностью, с удивлением, что этот человек всё ещё здесь. — Ты другой, — сказал как-то Макс, когда они сидели в парке и кормили уток. — В каком смысле? — Не знаю. Раньше в твоём взгляде было что-то... тяжёлое. Как будто ты хочешь съесть меня. — А теперь? — Теперь ты просто хочешь быть рядом. Джордж улыбнулся — той редкой, открытой улыбкой, которую Макс видел всего несколько раз. — Это называется терапия. И работа над собой. — Помогло? — Не знаю. — Джордж посмотрел на воду. — Спроси у меня через год. Но мне кажется, я впервые в жизни понимаю, что такое любить без условия. — Без условия? — Раньше я любил так: ты должен быть моим, чтобы я мог любить. Теперь... теперь я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Даже если без меня. Макс молчал, переваривая. Потом вдруг спросил: — А как понять, что ты любишь? По-настоящему? — Ты серьёзно? — Да. Я не знаю. У меня не было примера. Отец... он не умел. Мать умерла рано. Я думал, любовь — это когда тебя контролируют. Когда заставляют быть лучше, сильнее, любой ценой. Потом появился ты, и я подумал, что любовь — это ненависть, которая не может найти выхода. А теперь... — он развёл руками. — Я не знаю, что это. Джордж смотрел на него с такой болью в глазах, что Максу захотелось забрать свои слова обратно. — Прости, — сказал он. — Я не должен был... — Нет, — перебил Джордж. — Ты должен. Ты должен говорить мне всё. И если ты не знаешь, что такое любовь... может, я покажу. — Как? — Позволь мне быть рядом. Каждый день. Не требуя ничего взамен. И однажды ты поймёшь. Макс кивнул. Горло сдавило спазмом, который он упорно называл не слезами, а просто «реакцией на ветер». Ветра, кстати, не было.

***

Прошло ещё три недели. Лондон окончательно вступил в зиму — серую, влажную, но по-своему уютную. Макс освоился на работе, обзавёлся парой приятелей среди коллег, даже начал привыкать к мысли, что теперь он — часть этого города. Но главное — он привыкал к Джорджу. К его присутствию. К его голосу по телефону по вечерам. К его молчанию рядом, которое не давило, а успокаивало. К тому, как он смотрел — теперь без жадности, но с таким теплом, что внутри всё оттаивало. — Приходи сегодня ко мне на ужин, — сказал Джордж в очередной их встрече. — Я приготовлю. — Ты готовишь? — Я учусь. — Джордж усмехнулся. — Обещаю не отравить. — Звучит заманчиво. Вечером Макс стоял у двери его квартиры и нервничал так, будто собирался на первое свидание. Что, в общем-то, так и было. Первое настоящее свидание в их странной, вывернутой наизнанку истории. Дверь открыл Джордж. В домашней одежде — мягких штанах и льняной рубашке, которая делала его почти уютным — он выглядел совсем не так, как на базе. Проще. Человечнее. — Заходи. Квартира оказалась маленькой, но уютной. Много книг, ноутбук на столе, на подоконнике — чашка с остывшим чаем. Пахло чем-то вкусным — действительно вкусным, не консервированным. — Ты правда готовил? — удивился Макс. — Правда. Паста с морепродуктами. По рецепту из интернета. — Я впечатлён. Они сели ужинать. Еда оказалась на удивление съедобной, даже вкусной. Макс поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя... дома. Не в месте — в состоянии. После ужина они пили вино и слушали джаз, который тихо играл из колонок. За окном шёл снег — первый в этом году. Крупные хлопья медленно падали на подоконник, таяли и снова падали. — Красиво, — сказал Макс, глядя на снег. — Да. Но Джордж смотрел не в окно. Он смотрел на Макса. — Что? — спросил тот, чувствуя взгляд. — Ничего. Просто... я не думал, что это возможно. — Что? — Сидеть вот так. С тобой. Спокойно. Без этого пожара внутри. Любоваться и чувствовать тебя рядом… Макс повернулся к нему. В свете настольной лампы глаза Джорджа казались почти прозрачными. — А у меня пожар, — тихо сказал Макс. — Но другой. Не тот, что раньше. — Какой? — Тёплый. Как камин. Не сжигает — согревает. Джордж молчал, боясь спугнуть этот момент. Длинные пальцы, лежащие на бокале, чуть дрожали. — Джордж, — голос Макса дрогнул. — Я хочу тебе кое-что сказать. — Говори. — Я... я не умею красиво. Не умею подбирать слова. Но я пытался понять, что я чувствую. Все эти недели. И кажется, понял. Он поставил бокал и повернулся к нему всем корпусом, руки сжали ткань джинс от нервов. — Я… блять… я люблю тебя, походу. Не так, как тогда, когда это было похоже на… болезнь. По-другому. — Макс запнулся, выругался по голландски, опустил взгляд. — Я люблю тебя, потому что ты есть. Потому что ты ждал. Потому что ты не сдался. Потому что рядом с тобой я перестаю бояться быть собой. Джордж смотрел на него, и в его глазах медленно набухали слёзы. — Ты... ты правда это говоришь? — голос дрогнул. — Правда. И я хочу... я хочу быть с тобой. По-настоящему. Если ты ещё… — Ферстаппен не успел договорить. Вместо ответа Джордж встал, подошёл к нему и опустился на колени прямо у его ног. Взял его руки в свои, прижался губами к костяшкам, а после опустил голову на бедра Макса. — Я хочу, — прошептал он. — Я хочу тебя. Не так, как раньше. Я хочу тебя всего — с твоими страхами, с твоей болью, с твоей любовью. Я хочу просыпаться с тобой и засыпать. Я хочу быть твоим домом. Макс накрыл его голову ладонью, запустил пальцы в волосы. Такие мягкие и шелковистые, такие, какими он их запомнил. — Встань, — тихо сказал он. — Иди ко мне. Пожалуйста… Джордж поднялся, и Макс сам потянулся к нему. Поцелуй был медленным, почти робким — будто они целовались в первый раз. Губы Джорджа пахли вином и чем-то сладким, и Макс тонул в этом вкусе, забывая дышать. В то время, как Расселл снова ощутил эти такие любимые пухлые губы, те, которым постоянно хотелось придать цвет поцелуями, которые хотел покусывать, пробовать на вкус, ласкать. — Я люблю тебя, — выдохнул Джордж ему в губы, обжигая и любуясь, как они приобрели красноту после поцелуя. Как и смущенный Ферстаппен. Эту картину британец запечатлит в памяти навсегда, как и всё, что связано с этим диспетчером. — Я знаю. Я… тоже. — Я так долго ждал. — Я, судя по всему, не меньше.

***

Они целовались, стоя посреди комнаты, и снег за окном падал всё гуще, укутывая город в белую тишину. Руки Джорджа скользили по спине Макса, осторожно, будто спрашивая разрешения. Макс отвечал — прижимался ближе, гладил его шею, зарывался пальцами в волосы. — Пойдем, — выдохнул Джордж в его губы, когда они на мгновение оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, пахнущего снегом и близостью. — Куда? — Макс все еще не мог сфокусировать взгляд, его зрачки были расширены, дыхание сбито. — В спальню. — Джордж провел большим пальцем по его припухшей нижней губе. — Если ты хочешь… Макс посмотрел в его глаза. В них больше не было той дикой, пугающей одержимости, которая когда-то заставляла его сердце биться от страха и гнева. В них было только желание и бесконечная, почти осязаемая нежность. Любовь. — Я хочу, — прошептал Макс, чувствуя, как это слово вибрирует где-то внизу живота. — Но медленно. Пожалуйста. И если я попрошу, то ты остановишься. — Все, что ты скажешь. — Джордж взял его за руку, переплетая их пальцы в замок, и повел за собой. Спальня оказалась такой же маленькой и уютной, как и вся квартира. Широкая кровать, застеленная темным, мягким на вид пледом, старый торшер в углу с лампой под бежевым абажуром. Джордж отпустил его руку лишь на секунду, чтобы щелкнуть выключателем. Мягкий, приглушенный, интимный свет разлился по комнате, рисуя длинные тени и делая воздух почти осязаемым. — Иди сюда, — позвал Джордж, садясь на край кровати и протягивая к нему руку. Макс подошел. Встал прямо перед ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, заглушая звуки метели за окном. Джордж медленно потянул его за руку, заставляя сесть рядом с ним на кровать. Их лица оказались на одном уровне. Джордж взял его лицо в ладони — его длинные пальцы были теплыми, мягкими — и поцеловал. Долго, глубоко, смакуя каждое мгновение, изучая его так, будто делал это впервые. Язык Джорджа скользнул внутрь, встречаясь с его языком в медленном, влажном танце. — Можно я сниму с тебя это? — спросил он, отстраняясь на миллиметр, касаясь пальцами ворота его свитера. — Да. — ответил голландец шепотом. Джордж стянул с него свитер. Медленно, будто разворачивал бесценный подарок. Ткань футболки под свитером задралась, обнажая живот, грудь, и Макс поежился — от холода или предвкушения. Потом настала и ее очередь. Джордж стянул ее через голову, и на секунду Макс оказался в темноте, слыша только свое прерывистое дыхание. Когда футболка упала на пол, он сидел перед Джорджем обнаженный по пояс, и его кожа покрылась мурашками. — Ты красивый, — выдохнул Джордж, и его голос был хриплым, севшим от желания. Он провел пальцами по его ключицам — легко, едва касаясь. Затем по плечам, очертил дельтовидные мышцы, спустился к груди, обвел кончиками пальцев напрягшиеся соски. — Я забыл, какой ты красивый. Я помнил это отрывками умом, но телом... телом забыл. — Не льсти, — выдохнул Макс, хотя его тело уже выгибалось навстречу ласке. Как кот, который ластится после долгого сна. — Я не льщу. — Губы Джорджа коснулись его плеча, так, словно оно было фарфоровым. Поцелуй — влажный, горячий. Потом ключицы, где он задержался, слегка прикусывая кожу. — Я говорю правду. Расселл целовал его грудь, прокладывая дорожку из поцелуев к соску. Он лизнул его, и Макс дернулся, вцепившись пальцами в плечи Джорджа. Тогда Джордж взял сосок в рот, начал посасывать, одновременно массируя свободной рукой другой. Макс запрокинул голову, прикусив губу, чтобы не застонать слишком громко. Каждое прикосновение отзывалось сладкой, тянущей болью где-то глубоко внизу живота, в паху. — Ляжешь?, — прошептал Джордж, поднимая голову. Его глаза потемнели, зрачки расширились почти на всю радужку. Макс послушно лег на спину, глядя, как Джордж раздевается сам. Это было отдельное представление. Он не торопился, давая себя рассмотреть. Широкие плечи, узкие бедра, рельефный пресс. Длинные пальцы неторопливо расстегивали пуговицы рубашки одну за другой. Когда она упала, обнажив его грудь, Макс сглотнул. Джордж был красив той холодной, скульптурной красотой, которая когда-то казалась Ферстаппену недоступной, высеченной из мрамора. А теперь этот мраморный бог расстегивал ремень, ширинку, и его член, уже напряженный, натягивал ткань боксеров. Он спустил их, и Макс увидел его полностью, пухлые губы чуть приоткрылись от изумления. Джордж опустился на кровать, нависая над ним, прижимаясь всем телом — горячим, твердым, пахнущим мылом и чем-то терпким, бергамотом. — Я боялся, что никогда не смогу видеть тебя вот так, — прошептал Джордж, утыкаясь носом в ложбинку его шеи, вдыхая запах. Ваниль. От Макса всегда исходил пряный аромат ванили. — Я здесь, — Макс обвил его руками, проводя ладонями по гладкой, горячей коже спины. — Я знаю. И я… я благодарен за этот шанс. Джордж целовал его шею — медленно, со вкусом, спускаясь все ниже. Ключицы, грудь, живот. Он обвел языком пупок, и Макс дернулся, засмеявшись сквозь стон, прикрывая рот рукой — щекотно. Это действия вызвало у британца такой трепет в груди, что ещё немного и он готов будет стать клоуном, лишь бы Макс смеялся вот так. Для него. Руки Джорджа гладили его бедра, сжимали ягодицы, пальцы скользили все ближе к паху. Макс был уже полностью возбужден, боксеры натянулись, и на них проступило влажное пятно. — Можно? — спросил Джордж, касаясь пальцами резинки боксеров. — Да. — на выдохе и немного неуверенно прошептал Ферстаппен. Расселл стянул с него белье, и Макс остался полностью обнаженным, раскрытым перед ним. Член Макса, освободившись от ткани, встал, упираясь головкой в собственный живот. Джордж не стал тянуть время. Он наклонился и взял его в рот. — Ох, — выдохнул Макс, вцепившись одной рукой в волосы Джорджа, а другой в простыню. Джордж действовал умело. Он не спешил, брал глубоко, но медленно, обводя языком головку, посасывая, лаская рукой яйца. Макс выгибался, стонал, не сдерживаясь. Внизу живота уже закипало напряжение. — Джордж, — прохрипел он, дергая его за волосы. — Хватит. Я... я хочу… Джордж отпустил его, поднимаясь. Его губы были влажными, блестящими. — Что ты хочешь?… — Сделать это с тобой. — Ферстаппен отвел взгляд от такой блядской картины перед собой, что заставляла его сердце делать кульбит. Макс толкнул его в грудь, заставляя лечь на спину. Теперь он оказался сверху. Он смотрел на Джорджа — распластавшегося на темном пледе, с блестящими глазами, с твердым, подрагивающим членом. Макс наклонился и поцеловал его в губы, позволяя себе почувствовать собственный вкус. Затем двинулся вниз. Он целовал его грудь, живот, ведя дорожку из влажных поцелуев, повторяя то, что делал британец. Он задержался у паха, вдыхая терпкий, мускусный запах возбуждения. Затем взял член Джорджа в руку — тяжелый, горячий, пульсирующий. Провел рукой от основания до головки, сжимая. Джордж зашипел, запрокидывая голову. — Макси... — Молчи. Макс лизнул головку, собирая языком прозрачную соленую каплю естественной смазки. Он обвел языком по кругу, потом взял в рот, эти греховно пухлые губы растянулись вокруг члена, делая с сознанием Расселла что-то невообразимое, он мог бы кончить только от этой картинки перед собой. Глубоко. Настолько глубоко, насколько смог. Джордж выгнулся, застонав низко, грудным стоном. Его руки вцепились в волосы Макса, но он не толкал, не направлял, не имел права — просто держался, позволяя Максу задавать ритм. Макс делал всё медленно, смакуя, наслаждаясь ощущением власти и близости. Он брал глубоко, почти до рвотного рефлекса, и отступал, играя головкой, чем вызывал у Джорджа жалобные стоны, мольбы. Ферстаппен играл с темпом, то ускорялся, наполняя комнату влажными и грязными хлюпающими звуками, то замедлялся до такой степени, что казалось, все кончено. Он ласкал рукой основание, сжимал яйца. Он чувствовал, как член Джорджа твердеет еще сильнее во рту, как дергается в такт его движениям, упираясь в горло. — Макс, остановись, — выдохнул вдруг Джордж, напрягаясь. — Я сейчас кончу… Макс отпустил его, облизнув губы. Заставляя глаза Джорджа гореть диким огнем. — Что дальше..? — неловко спросил Ферстаппен, что совсем не вязалось с этой картинкой между ног Джорджа. — Я хочу видеть тебя. Хочу смотреть в твои глаза. Ляг на спину. Расселл потянулся к тумбочке, достал смазку и презерватив. Макс смотрел, как он ловко раскатывает латекс по члену, как щедро выдавливает смазку себе на ладонь, растирая по всей длине. Затем холодные, скользкие пальцы коснулись его ануса. — Расслабься, — прошептал Джордж, целуя его в висок. — Дыши. — закончил поцелуем в губы. Первый палец вошел легко. Макс выдохнул, привыкая к ощущению наполненности. Джордж двигал пальцем медленно, растягивая, массируя. Второй палец вошел чуть туже, и Макс закусил губу. — Больно? — сразу спросил Джордж, замирая. — Немного. Но… Не останавливайся. Когда голландец позволил себе кивнуть, обозначая, что готов, Джордж добавил третий палец, растягивая его шире, разводя в стороны. Он нащупал ту самую точку внутри, и Макса выгнуло дугой, из горла вырвался сдавленный хриплый крик. Джордж улыбнулся довольно и нажал еще раз, специально, дразня. — Джордж, — взмолился Макс, вцепившись в его плечи. — Хватит. Я готов. Пожалуйста… Джордж не спеша убрал пальцы, устроился между его ног, приподняв его бедра и положив себе на талию. Головка члена уперлась в пульсирующее, растянутое отверстие. — Смотри на меня, пожалуйста, Макси— попросил Джордж. Макс поднял глаза. Их взгляды встретились. В серо-голубых глазах Джорджа плескалась нежность, смешанная с первобытным желанием. — Я люблю тебя, — сказал он и аккуратно толкнулся внутрь. Макс застонал — громко, хрипло, не сдерживаясь. Ощущение было ошеломляющим. Член Джорджа входил в него медленно, дюйм за дюймом, растягивая, наполняя, заполняя пустоту, о которой он даже не подозревал. Было немного больно, но совсем не так, как тогда, эта боль тонула в океане чувственности. Любви. Джордж замер, дав ему привыкнуть, гладя его бедра, целуя. — Ты как? — выдохнул он. — Хорошо. — Макс обхватил его ногами за талию, прижимая к себе сильнее, заставляя войти глубже. — Двигайся. Джордж начал двигаться — осторожно, длинными скользящими толчками. Он выходил почти полностью и снова входил, позволяя Максу чувствовать каждое движение, каждое трение. Макс смотрел на него снизу вверх, видел, как на лбу выступает испарина, как напрягаются мышцы шеи, как дрожат от напряжения губы. — Сильнее, — попросил Макс. — Не бойся, я не сломаюсь... теперь я хочу этого сам, Джордж. Эта просьба подействовала на Джорджа как спусковой крючок. Он глухо зарычал и постепенно ускорился. Толчки становились жестче, глубже, ритмичнее. Он трахал его с каким-то отчаянием, вкладывая всю свою долгую тоску в каждое движение. Головка его члена терлась о простату Макса при каждом толчке, и Ферстаппен уже не сдерживал криков. Он царапал спину Джорджа, выгибался, подавался бедрами навстречу. Он получал удовольствие. — Перевернись, — прошептал вдруг Джордж, останавливаясь и выходя, чем сорвал разочарованный стон, больше похожий на скулеж, у парня под собой. Макс послушно перевернулся, встав на четвереньки. Эта поза была более глубокой, более уязвимой и вызывала смущение у голландца только лишь тем, что он оказался в ней добровольно. Он уткнулся лбом в подушку, раздвинув колени, выгнувшись в спине. Джордж вошел в него сзади одним плавным движением и сразу задвигался в жестком, животном ритме, который был задан в прошлой позе. — Да, — выдыхал Макс в подушку, сжимая руками простынь до побеления костяшек. — Да, вот так, Джордж. Одна рука Расселла вцепилась ему в бедро, другой он обхватил его член, начиная дрочить в такт толчкам. Нещадно. Это было слишком. Ощущения накрывали с головой. Толчки Джорджа сзади, его рука спереди, хриплое горячее дыхание над ухом. — Я сейчас…, — выдохнул со стоном Макс. — Подожди, — попросил Джордж, замедляясь. — Хочу, чтобы мы вместе. Он вышел из него, заставив Макса снова разочарованно застонать. Но тут же лег на спину, притянул Макса к себе, усаживая сверху. — Давай ты, — прошептал он. — Я хочу видеть, как ты получаешь улыбку во всей красе, как сам доводишь себя мной. Ферстаппен опустился на него, принимая член обратно в себя. Медленно и неуверенно, но не сводя синих глаз с Джорджа. В этой позе Макс контролировал глубину и ритм. Он двигался медленно, плавно, сводя с ума их обоих, смотрел в глаза Джорджа и видел в них отражение своего собственного безумства. Британец гладил его бедра, живот, играл с сосками, заставляя Макса выдыхать только своими именем. — Я люблю тебя, — повторял Джордж как мантру. — Блять, я очень люблю тебя… Макс ускорился, вбиваясь в него уже без жалости к себе. Оргазм поднимался откуда-то из пальцев ног, закручивался тугой пружиной внизу живота. — Джордж, — выкрикнул он, и в этот момент Расселл дернул бедрами навстречу, входя в него до упора, сжимая талию голландца с силой, удерживая. Следы точно останутся. Но в этот раз будут напоминать лишь о взаимном удовольствии. Мир Ферстаппена взорвался. Он кончил, выгибаясь, разбрызгивая сперму по животу и груди Джорджа. Внутренние стенки сжались вокруг члена Джорджа с неистовой силой, и тот, застонав ему в губы, кончил следом, прижимая к себе, замирая в последнем, самом глубоком толчке. Несколько секунд они лежали неподвижно, слыша только собственное дыхание и оглушительный стук сердец. Потом Расселл, все еще находясь внутри, поцеловал его — нежно, благодарно и мягко. Он медленно вышел, снял презерватив, завязал, бросил на пол и притянул Макса к себе, укрывая их обоих пледом. — Я люблю тебя, — сказал Джордж просто, без пафоса, констатируя факт и целуя его в мокрый висок. — Я так долго ждал этого момента. — Я знаю. — Макс уткнулся носом в его плечо, чувствуя, как сердце в груди отбивает тот же ритм, что и у британца. Но признаться в любви еще раз всё равно тяжело. Одного раза в день пока что достаточно. — Я ждал и ни капли не жалею об этом. — Джордж поцеловал его в макушку. — Ты стоил каждой секунды. Ты стоишь всего. За окном все падал снег, укутывая город в белую тишину. В комнате было тепло, пахло потом и сексом. Два человека лежали в обнимку, и впервые в жизни каждый из них чувствовал, что наконец-то вернулся домой.

***

Месяц спустя

Макс проснулся первым. Солнце ещё не взошло, но небо за окном начинало светлеть — тот особый лондонский рассвет, серо-розовый, размытый, как акварель. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал тепло Джорджа рядом — тяжёлую руку на своём животе, дыхание, касающееся плеча, размеренное биение сердца под боком. Один месяц. Четыре недели с того вечера, когда они впервые открылись друг другу по-настоящему. Четыре недели медленного, осторожного строительства чего-то, чему Макс всё ещё боялся дать название. В то время, как Расселл был готов кричать на каждой улице, что Макс — его парень. Ферстаппен учился. Каждый день. Учился не вздрагивать, когда Джордж подходил сзади и обнимал. Учился принимать комплименты, не отшучиваясь. Учился говорить «я скучал», когда Джордж уезжал по делам на несколько дней или когда они встречали после рабочих дней Макса. Учился просыпаться рядом и не думать, что это сон. Джордж пошевелился во сне, притянул его ближе, что-то бормоча. Макс улыбнулся — той тихой, невидной никому улыбке, которая появлялась только здесь, в эти ранние часы, когда никто не видел. — Ты не спишь? — голос Джорджа был хриплым со сна. — Уже нет. — Который час? — Рано. Спи. — Не хочу. — Джордж приподнялся на локте, заглядывая ему в лицо. — Хочу смотреть на тебя. — Смотреть на меня? Я ведь страшный спросонья. — Ты красивый всегда, сейчас вот на сонного котенка похож, такой же растрепанный. — Джордж провёл пальцем по его скуле, по линии челюсти, остановился на губах. — Даже не начинай спорить. Макс перехватил его руку и поцеловал ладонь. — Ты невыносим. — Знаю, Макси Они лежали так, глядя друг на друга, и утро текло мимо, не касаясь их. Где-то за окном просыпался город — первые автобусы, редкие машины, шаги запоздалых прохожих. А здесь, в этой маленькой квартире Расселла, время остановилось. — Макс, — вдруг сказал Джордж. Серьёзно, без утренней хрипотцы. — Что? — Я хочу тебе кое-что предложить. Макс почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он уже научился распознавать этот тон — Джордж говорил так перед важными разговорами, которых было много. Которые Макс не любил. Но он любил Джорджа, поэтому готов был терпеть. — Давай съедемся, — выдохнул Джордж. — Снимем квартиру. Вместе. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как мокрое одеяло. — Ты серьёзно? — спросил Макс, подумав, что ему послышалось. — Вполне. Я знаю, это большой шаг. Но мы встречаемся уже месяц, ты ночуешь у меня почти каждую ночь, когда это возможно, а я просыпаться без тебя уже ненавижу, у тебя тут даже зубная щётка и твои кроссовки для бега в прихожей. Смысл платить за две квартиры? — Я... — Макс замялся и прикрыл глаза. Если он прикинет я спящим, Расселл поверит? — Мне нужно подумать. — Ферстаппен все же открыл глаза. Джордж кивнул, но в его глазах мелькнула тень. Та самая, которую Макс научился замечать — тень страха, что он снова оттолкнёт. — Конечно, — сказал Джордж ровно. — Думай сколько нужно. Я, как всегда, буду ждать, любимый. Он поцеловал голландца, который покрывался красными от смущения пятнами, в лоб и встал с кровати. — Я сделаю завтрак. А Макс остался лежать, глядя в потолок и завернувшись в одеяло. Внутри всё бурлило: страх, радость, надежда, сомнение. Съехаться. Жить вместе. Каждый день просыпаться рядом. Это было то, чего он хотел. Но хотел ли? Или просто боялся признаться себе, что хочет?

***

Следующая неделя прошла в странном режиме ожидания. Макс не избегал Джорджа, но и не приближался. Иногда он приходил, ночевал, уходил на работу, а Джордж его встречал оттуда. Всё было как обычно. И всё было по-другому. Джордж не давил. Он вообще не поднимал эту тему, и это бесило Макса больше, чем если бы он настаивал. Потому что молчание Джорджа означало одно: он правда ждёт. Сколько угодно. А это давление было самым сильным. Особенно после всего, что они прошли. — Ты какой-то дерганый, — заметил Ландо, когда они созвонились по видеосвязи в среду вечером. На экране телефона его кудрявая голова, улыбка и светящиеся от любви глаза казались слишком яркими для серой лондонской квартиры Макса. — Что случилось? — Ничего. — голландец пожал плечами. — Врёшь. Я же все вижу. Бесишь, Макс, давай выкладывай, иначе Оскара позову, будешь его монотонные монологи слушать. Макс обреченно вздохнул. Ландо был тем человеком, перед которым можно было даже не пытаться держать лицо. — Джордж предложил съехаться. — Ого! — Ландо присвистнул. — И что ты? — Сказал, что подумаю. — И думаешь? — Да. — И о чём? Макс помолчал, собирая мысли. — О том, что я не умею. Жить вместе. Быть с кем-то постоянно. Я привык быть один. Даже когда мы были на базе... это было другое. Мы виделись постоянно, но у каждого была своя жизнь. А тут... — А тут ты боишься, что он увидит тебя настоящего и разлюбит, — закончил Ландо. — Классика. И вообще, нахуй про эту базу забудь! — Не начинай. — А что начинать? Я сам через это проходил. Думал, Оскар увидит, какой я на самом деле — неряшливый, громкий, дурацкий — и сбежит. А он не сбежал. Знаешь почему? — Почему? — Потому что он любит не картинку. Он любит меня. Всего. — Ландо улыбнулся своей открытой улыбкой. — Джордж любит тебя так же. Не веришь — спроси. — Спросить? — Ферстаппен приподнял бровь, это так легко и очевидно звучало, но для голландца казалось непосильным. — Да. Спроси прямо: «Ты готов видеть меня каждый день, со всеми моими тараканами?». И послушай, что он ответит. Макс задумался. Это было так просто. И так сложно. — Ладно, — сказал он. — Спасибо. — Обращайся. И давай уже, соглашайся. Вы ведь оба этого хотите.

***

В пятницу вечером, когда Макс сидел в своей холостяцкой квартире и смотрел в стену, зазвонил телефон. Кими. — Макс! — голос итальянца ворвался в комнату, как тёплый ветер. — Как вы? Я скучаю! — Я тоже, Андреа, — Макс улыбнулся, представляя его лицо — кудрявые волосы, горящие карие глаза, вечная улыбка. — Как Италия? — Тепло! У нас солнце, море, паста! Вы должны приехать! — Кими тараторил без остановки. — Мама спрашивает, когда вы приедете. Я ей рассказал про вас, она хочет познакомиться. — Рассказал? — Ну да. Что вы мой наставник. Самый лучший. Что вы научили меня летать. И ещё... — Кими вдруг замялся. — Что вы нашли его. Того пилота. Макс молчал. — Я рад за вас, Макс, — тихо сказал Кими. — Правда. Вы заслужили счастье. — Спасибо. — Но почему ваш голос грустный? Что случилось? — Ничего. Всё хорошо. — Не врите! Я же вас знаю! — Кими рассерженно засопел. — Рассказывайте! И Макс рассказал. О предложении Джорджа, о своём страхе, о том, что не знает, как быть. Кими слушал, на удивление, молча, не перебивая. Когда Макс закончил, в трубке все ещё висела тишина. «Может сбросил?» — Ферстаппен посмотрел на телефон, вызов ещё горел. — Кими? — Вы идиот, — сказал наконец Кими. — Спасибо за поддержку, малой, я в курсе. — Я серьёзно. Вы прям идиот. Вы нашли человека, который вас любит, который вас ждал, который готов быть с вами несмотря ни на что. И вы боитесь? Чего? — Я не знаю. Себя. — А себя не надо бояться. Себя надо принимать. — Голос Кими стал мягче. — Вспомните, что моя бабушка говорит: «Страх — это тень, которую отбрасывает твоё будущее счастье». Если боитесь — значит, счастье рядом. — повторил эту фразу Антонелли, как тогда, на стажировке. — Твоя бабушка мудрая. — повторил старший, ровно также. — Она итальянка. Мы все мудрые. — Кими засмеялся, вспомнив абсолютно идентичный диалог из прошлого, и в ответ послышался такой же смех диспетчера. — Макс, соглашайтесь. Живите вместе. Будьте счастливы. Вы это заслужили. Я видел, как вам плохо. — Я подумаю. — Не думайте! Делайте! После разговора Макс долго сидел, глядя в телефон. Потом набрал сообщение Джорджу: «Приедешь сегодня?». Ответ пришёл через минуту: «Уже еду. Соскучился?». «Иди нахуй» «Да.» — друг за другом отправил Ферстаппен.

***

Джордж приехал через час. В руках — пакет с продуктами, бутылка вина и букет лилий — Макс когда-то обмолвился, что любит их запах. — Ты купил цветы? — даже не поздоровавшись, удивился Макс, открывая дверь. — Ты ведь их любишь. — Я просто спизданул об этом однажды случайно... — А я запомнил. Как и все, что тебя касается. Макс взял букет, уткнулся в него носом, вдыхая яркий сладковатый аромат. И вдруг понял: вот оно. Вот что значит быть любимым по-настоящему. Когда человек помнит мелочи. Когда не надо просить и напоминать. — Проходи, — быстро сказал он, отступая. Они поужинали, выпили вино, говорили о всякой ерунде. Джордж ни разу не спросил о том предложении. Он вообще вёл себя так, будто ничего не случилось — шутил, рассказывал о заказах, смеялся, касался и в неловких паузах целовал Макса. И это решило всё. Ферстаппен решил для себя. Когда они лежали в постели, которая была не такой уютной и просторной, как в квартире Расселла, Макс вдруг повернулся к нему. — Джордж. — Мм? — Я согласен. Джордж замер. Даже дыхание остановилось. — На что? — лучше переспросить, чем обнадеживаться так быстро. Хотя Джордж знал о чем речь. — На квартиру. На совместную жизнь. На всё. Тишина. Потом Расселл резко сел в кровати, включил лампу и уставился на него с таким выражением, будто Макс только что признался в убийстве. — Ты серьёзно? — Да. Абсолютно. Как дать разрешение на посадку. — Ты точно подумал? — Неделю думал. С Ландо говорил. С Кими. С собой. — Макс криво улыбнулся. — Я боюсь. До усрачки блять боюсь. Но если я позволю страху управлять мной, я никогда не буду счастлив. А я хочу быть счастливым. С тобой хочу. Джордж смотрел на него, и в его глазах медленно закипали слёзы. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этих слов, — прошептал он. — Представляю, Джордж. Британец тут же прильнул к Максу, и в этом объятии было всё: прошлое с его болью, настоящее с его надеждой и будущее, которое только начиналось.

***

Поиск квартиры оказался отдельным приключением. Они обошли десяток вариантов, прежде чем поняли, что хотят. Джордж мечтал о светлой квартире с большими окнами и видом на воду. Макс хотел тихий район, чтобы можно было спать с открытым окном. Ещё нужна была близость к метро — обоим добираться до работы. — Вот здесь слишком шумно, — морщился Макс, выходя из очередной квартиры, выходящей на оживлённую улицу. — А здесь слишком темно, — вторил Джордж, заглядывая в окна, выходящие в кирпичную стену. — Ты придираешься. — Я перфекционист. Это разные вещи. Риелтор, средних лет женщина с усталыми глазами, смотрела на них с обречённостью человека, привыкшего к капризным клиентам. — У меня есть ещё один вариант, — сказала она, листая блокнот. — В районе Хаммерсмит. Третий этаж, две комнаты, кухня-гостиная, вид на небольшой парк. Метро в пяти минутах. — Едем, — сказал Макс. Квартира оказалась той самой. Светлая, просторная, с высокими потолками и большими окнами, выходящими в сквер. В гостиной помещался и диван, и стол, и даже небольшой рабочий уголок. Спальня была отдельной, с окном во двор — тихо, уютно. — Здесь хорошо, — тихо сказал Макс, проходя по комнатам. — Да, — согласился Джордж, уже мысленно подбирая мебель. Они переглянулись. Риелтор поняла всё без слов. И облегченно вздохнула. — Я оформлю документы, — сказала она и тактично вышла. Макс подошёл к окну, глядя на деревья в парке. Где-то вдалеке играли дети. — Представляешь, — сказал он, — мы будем здесь жить. Вместе. Даже Рождество здесь встретим. — мысль о первом совместном семейном празднике отпечаталась с новой силой в сердце Ферстаппена, заставляя стучать быстрее. — Представляю. — Джордж подошёл сзади, обнял за талию, прижался подбородком к плечу, поцеловал в щеку. — Каждое утро просыпаться и видеть тебя. А на Рождество можно купить одинаковые пижамы. — Ты устанешь от меня. — слегка угрюмо ответил Макс. — Никогда. Макс развернулся в его объятиях, посмотрел в глаза. Серо-голубые, как лондонское небо, но такие тёплые сейчас. Руки автоматически обвили шею британца. — Я постараюсь быть хорошим соседом, — сказал он. — Исключительно для тебя, Джордж. — Ты будешь лучшим. Они поцеловались — легко, коротко, но с обещанием чего-то большего. А за окном падали снежинки, и мир медленно готовился к Рождеству, которое обещало быть тёплым.

***

Переезд занял три дня. Вещей у обоих было немного — всё-таки военная жизнь приучила к минимализму. Но когда они расставили книги, повесили шторы, разложили по полкам мелочи, квартира вдруг стала домом. — Смотри, — Макс показал Джорджу фотографию в телефоне. — Кими прислал. Говорит, это для вдохновения. На фото был итальянский закат над морем — оранжево-розовое небо, тёмная вода, пальмы на берегу. — Красиво, — кивнул Джордж. — Но у нас теперь свой закат. Они подошли к окну. Солнце садилось за парк, окрашивая снег в золото. Было тихо и спокойно. — Знаешь, — сказал Макс, — я никогда не думал, что у меня будет такое. — Что именно? — Дом. Настоящий. В плане…Где тебя ждут. Джордж взял его за руку. — Теперь будет. В субботу вечером, когда они уже разобрали все коробки и сидели на новом диване с бокалами вина, Макс вдруг сказал: — Сфоткай нас. — Что? — Сфоткай. Хочу отправить Кими и Ландо. Пусть знают, что у нас всё хорошо. А то я их извёл. Джордж взял телефон, навёл камеру. Макс придвинулся ближе и в тот момент, когда щёлкнул затвор, поцеловал его в щёку. На фото получилось: двое мужчин на фоне окна с видом на вечерний парк, один целует другого в щёку, оба улыбаются — расслабленно, счастливо, по-домашнему. Макс открыл чат с Кими, прикрепил фото и написал: «Новый дом. Ждём в гости». Потом переслал Ландо с подписью: «Спасибо, что сказал правильные слова». Ответы пришли почти одновременно. Кими: «Вы такие красивые! Макс, вы счастливы! Я плачу! Приеду обязательно! И вы скорее приезжайте, вдвоем! Обнимаю!» Ландо: «Ну наконец-то! Оскар говорит, что мы первые в очереди на ужин. Ждите в гости!» Макс отложил телефон и посмотрел на Джорджа. Тот смотрел на него с той самой улыбкой — редкой, тёплой, предназначенной только ему. — Счастлив? — спросил Джордж. — Кажется, да, — ответил Макс. И улыбнулся, прикрыв рот рукой. — Впервые в жизни да. За окном зажигались огни. Где-то в Италии Кими прыгал от радости, показывая фото маме. Где-то в своей квартире Ландо и Оскар обсуждали, когда лучше приехать и что подарить на новоселье. А здесь, в новой квартире в Хаммерсмите, двое мужчин сидели на диване, держались за руки и смотрели, как город зажигают звёзды. Это было начало. Настоящее. Тихое и прочное, как дом, который они построили вместе.

***

Лондон в декабре был невыносим, прямо как Джордж Уильям Расселл. И Макс имел в виду это в самом лучшем смысле слова. Огни на Риджент-стрит, катки перед музеями, витрины, заставленные подарками, воздух, пахнущий каштанами и глинтвейном. Город сошёл с ума, и этот сумасшедший, сверкающий, шумный декабрь врывался в их небольшую квартиру в Хаммерсмите вместе с холодом и запахом праздника. — Ты видел, что творится в супермаркете? — Макс ввалился в прихожую, нагруженный пакетами, и рухнул на пуфик. — Там война! Бабки сражаются за индейку. ЗА ИНДЕЙКУ БЛЯТЬ, ДЖОРДЖ, ЭТО НЕ НОРМАЛЬНО! — Ты купил индейку? — спокойно спросил Джордж и выглянул из кухни с ножом в руке. Макса пробрало до дрожи. — Убери сначала нож, потом отвечу. — когда ножа в руке парня уже не было, Макс продолжил. — Нет. Я же не самоубийца. Я купил курицу. Она меньше, и её проще готовить. — Курица? На Рождество?! — Джордж поднял бровь с таким выражением, будто Макс предложил есть на завтрак гвозди. — А что не так с курицей? Птица, как птица. — Всё не так! Рождество — это индейка. Это традиция. — Традиция? — Макс скинул куртку и прошёл на кухню, вымыв руки. — Ты, британец до мозга костей, который до переезда в Лондон питался армейскими пайками, будешь учить меня рождественским традициям? — Я читал книги, — оскорбился Расселл. — О господи. — Макс закатил глаза, но не смог сдержать улыбку. — Какие книги? — Кулинарные. И ещё романы. В хороших английских романах на Рождество всегда едят индейку. — В хороших английских романах ещё и привидения являются, и наследство находят. Мы тоже будем искать привидений и наследство? — Если надо — я найду. Ты только попроси. Макс рассмеялся и, прикрыв рот рукой, толкнул британца в плечо. — Ты невыносимый. — Знаю, за это ты меня и любишь. — он коснулся губ Ферстаппена, коротко и мягко. — Но индейку мы купим. — Курицу. — Индейку. — Спорим? — На что? Макс оглядел кухню, задержал взгляд на пакетах, которые только что принёс, и хитро прищурился. — На пижамы. — Что? — Джордж явно не ожидал такого поворота. — Пижамы. Если я проспорю, мы наденем те дурацкие рождественские пижамы, которые ты хотел купить. Если ты проспоришь — мы наденем те, которые выберу я, и мы будем в них щёлкать фото для Кими, это уже вне спора. Я пообещал малому Рождественскую открытку. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Макс обвил руками шею Расселла и продвинулся ближе. Джордж смотрел на него с таким выражением, будто видел впервые. Потом медленно, очень медленно, на его губах появилась улыбка. — Ты правда готов надеть рождественскую пижаму? — Если проиграю. — Ты проиграешь. — Посмотрим. Они отпрянули друг от друга и ударили по рукам, вечером, когда Макс вышел из душа, на кровати лежали два свёртка. Он развернул один и замер. Пижама была красной. Ярко-красной, с белыми оленями, снежинками и надписью «All I want for Christmas…» на груди. Второй комплект — точно такой же, только с надписью «…Is you». — Ты купил их до спора, — обреченно выдохнул Макс и закатил глаза. — Купил. — Джордж стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на него с вызовом. — Но я обещал не надевать, если ты не захочешь. А теперь... — А теперь я проиграл? — Ещё нет. Индейка ещё не приготовлена, но уже куплена, Макси. Макс посмотрел на пижаму, потом на Джорджа, потом снова на пижаму. И вдруг расхохотался — громко, открыто, в этот раз не прикрывая рта. — Знаешь что? — сказал он, отсмеявшись, протягивая руки Джорджу, чтобы тот обнял его. — Хуй с ней, с индейкой. Давай наденем пижамы, даже если не получится ее приготовить. — Правда? — Да. — Макс дождался пока Расселл всё же подойдет и обнял его. — Это наше первое Рождество. Я хочу, чтобы оно было дурацким. И запоминающимся. И чтобы у нас были фотографии. Джордж прижал его к себе, уткнувшись носом в макушку, вдыхая любимый аромат. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Я тоже тебя… — Ферстаппен, как и всегда запнулся на самом важному слове, сглотнув, он все же решился. — …люблю, Джордж.

***

Ёлку они покупали в субботу, за неделю до Рождества. Рынок на набережной был завален деревьями — от крошечных, высотой по колено, до огромных, которые едва влезали в пикапы. — Нам нужна маленькая, — говорил Макс, пробираясь между рядами. — У нас квартира не резиновая. — Маленькая — это не празднично, — возражал Джордж. — Ёлка должна быть такой, чтобы под ней помещались подарки. — Какие подарки? Мы же договорились ничего друг другу не дарить. — Это я договорился. Ты молчал. — Твою ж... Макс не договорил, потому что Джордж вдруг схватил его за руку и потащил куда-то вглубь рынка. — Смотри. Ёлка была идеальной. Метр семьдесят, пушистая, тёмно-зелёная, с симметричными ветками. Она стояла чуть поодаль от других, будто знала себе цену. — Она влезет, — сказал Джордж. — Я измерил. Полтора метра от стены до дивана. — Ты измерил? — Да. — Зачем? — Чтобы знать. Макс смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается то самое тепло. Джордж планировал. Думал. Готовился. К их первому Рождеству. — Берём, — сказал Макс. Они тащили ёлку домой вдвоём, и прохожие оборачивались на них — двое мужчин в одинаковых чёрных пальто, с огромным деревом наперевес, смеющиеся чему-то своему. Украшали три часа. — Это куда? — Макс держал в руках стеклянный шар с изображением Санты. — Наверх. Нет, левее. Стой, не туда. — Джордж, это ёлка, а не самолёт. Не надо ювелирной точности. — Всё надо делать хорошо. — Ты невыносим. — Знаю, за это ты меня и любишь — вторил Джордж на эту фразу каждый раз. Они перебрали все игрушки, которые купили накануне — стеклянные шары, деревянные фигурки, гирлянды с тёплым жёлтым светом. Макс нашёл где-то коробку с конфетти и умудрился высыпать половину на Джорджа, когда тот залез на табуретку, чтобы прикрепить звезду на макушку. — Макс! — Прости! — но в голосе не было абсолютно никакого раскаяния. Джордж слез с табуретки, отряхиваясь, и вдруг запустил горстью конфетти обратно. Через минуту они оба стояли посреди гостиной, усыпанные разноцветными бумажками, и хохотали как дети. — Мы похожи на клоунов, — сказал Макс, выдыхая. — На счастливых клоунов, — поправил Джордж и поцеловал его. А ёлка горела огнями за их спинами, и это было лучше любого рождественского фильма.

***

Двадцать четвёртое декабря началось с паники на кухне. — Она не влезает! — Макс в ужасе смотрел на индейку, которая лежала на разделочной доске и занимала почти всю её площадь. — Влезет. Я рассчитал. — Ты рассчитал? — Макс повернулся к Джорджу, который сосредоточенно изучал рецепт в телефоне. — Ты рассчитывал индейку? — Я рассчитал пропорции. Вес, время запекания, температуру. Всё по науке. — Это еда, Джордж. А не полётное задание. — Вкусная еда — это наука. Спор продолжался ещё полчаса. Макс настаивал на том, что надо добавить больше специй. Джордж утверждал, что классический рецепт не терпит импровизаций. Они чуть не подрались из-за розмарина и в итоге компромиссно кинули его вдвое больше, чем надо. — Она будет пахнуть как лес, — ворчал Макс, заталкивая индейку в духовку. — Лес — это празднично. К вечеру квартира пропахла травами, цитрусами и выпечкой. Макс испёк печенье по рецепту матери — первый раз в жизни, по памяти, и оно получилось кривоватым, но таким домашним, что у Джорджа защипало глаза. — Твоя мама пекла такое? — спросил он, жуя звёздочку. — Да. Когда я был маленький. Она ставила таймер и говорила: «Макс, следи, чтобы не сгорело». Я следил. Иногда переводил стрелки, чтобы съесть быстрее. — Ты был хулиганом? — Я был ребёнком. — Макс пожал плечами. — Недолго. Потом она умерла, и всё кончилось. Джордж подошёл и обнял его со спины, прижавшись щекой к плечу. — Прости. — За что? — Что напомнил. — Не надо. — Макс накрыл его руки своими. — Она была бы рада, что я помню. И что я пеку. И что я... — он запнулся. — Что я не один. — Ты не один, — подтвердил Джордж. Они стояли так у окна, глядя на вечерний город, и за их спинами тихо потрескивала духовка, пахло праздником, и мир был почти идеальным.

***

Они легли за полночь. Индейка удалась (несмотря на двойную порцию розмарина), печенье съели наполовину, фильм про Эльфа досмотрели до конца. Квартира была украшена, ёлка горела огнями, под ней лежали свёртки — для Ландо с Оскаром, для Алекса, для Кими, который обещал приехать в январе. Макс лежал на спине и смотрел в потолок. Джордж рядом дышал ровно, но Макс знал — не спит. — Ты чего? — спросил он тихо. — Думаю. — О чём? — О подарке для тебя. — Мы же договорились ничего не дарить. — Ты договорился. Я молчал. Макс усмехнулся. — И что ты придумал? — Не скажу. Испортишь сюрприз. — Джордж... — Нет. Макс повернулся на бок, подперев голову рукой. В темноте лицо Джорджа казалось высеченным из мрамора — те же идеальные черты, та же спокойная красота. Но глаза были открыты и смотрели на него с такой нежностью, что у Макса перехватывало дыхание. — А ты? — спросил Джордж. — Что ты мне подаришь? — Тоже не скажу. — Это нечестно. — Жизнь нечестна. Джордж потянулся и поцеловал его — легко, в уголок губ. — Я люблю тебя. — Знаю. — И это лучший подарок. — Спи, романтик. — Сам спи. Они ещё долго лежали в темноте, глядя друг на друга, и каждый думал о своём. Макс — о том, что впервые в жизни ему есть кому дарить подарки. Джордж — о том, что впервые в жизни ему есть для кого просыпаться по утрам. А за окном падал снег. Крупные, пушистые хлопья медленно опускались на город, укрывая его белой тишиной.

***

Макс проснулся от запаха кофе. Он лежал, не открывая глаз, прислушиваясь к звукам из кухни — звяканье чашек, шипение тостера, тихие шаги. Джордж вставал рано всегда, даже в праздники. Макс подозревал, что он просто не умеет валяться в постели — военная выправка. — Ты притворяешься, — раздался голос из дверного проёма. — Нет. — Дышишь неровно. — Ты следишь за моим дыханием? — Всегда. Макс открыл глаза. Джордж стоял в дверях спальни с подносом в руках — кофе, тосты, вазочка с джемом. И в этой дурацкой красной пижаме с оленями. — Ты серьёзно? — Макс сел в кровати, протирая глаза. — Ты надел её? — Ты обещал, что мы наденем оба. — Джордж поставил поднос на тумбочку и сел рядом. — Где твоя? — В шкафу. — Макс. — Ладно-ладно. Макс встал, натянул пижаму — мягкий флис, приятный к телу — и вернулся в кровать. Теперь они сидели рядом, два идиота в красных оленях, и пили кофе в рождественское утро. — Мы похожи на открытку, — заметил Макс. — На очень странную открытку. — Но нашу. — Да. После завтрака — подарки. Макс вручил Джорджу коробку, перевязанную красной лентой. Джордж открыл её медленно, будто боясь спугнуть содержимое. Внутри лежал старый навигационный прибор — секстант, латунный, потёртый, с выгравированной датой «1943». — Это с аукциона, — сказал Макс, нервничая. — Я увидел и подумал... ты любишь старые вещи. И небо. И... — Макс. — Джордж смотрел на прибор так, будто тот был сделан из чистого золота. — Это... это невероятно. — Правда? — Правда. — Он повернулся и поцеловал его крепко, благодарно. — Спасибо. Теперь настала очередь Макса открывать подарок. Коробка была плоской, тяжёлой. Он разорвал бумагу и замер. Фотография. В рамке, под стеклом. На ней были они двое — на скамейке у ангара, ночью, под звёздами. Кто-то снял их издалека, но было видно, как они сидят, прижавшись друг к другу, и смотрят в небо. — Это Алекс, — сказал Джордж тихо. — Я попросил его найти в архивах. Он нашёл. Увеличил, распечатал... — Джордж... — Я хотел, чтобы у нас было напоминание. О том, с чего всё началось. О той ночи, когда мы впервые стали близки по-настоящему. Не телом — душой. Макс смотрел на фото и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Он даже не пытался их вытереть. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты знаешь это? — Знаю. — Просто чтобы ты помнил. — Я помню. Каждый день. Они обнялись, и пижамы с оленями, и секстант на столе, и фотография в руках Макса — всё это было их маленьким чудом. Их первым совместным Рождеством. После обеда, когда они довалились на диван смотреть очередной рождественский фильм, Макс вдруг вспомнил. — Кими! Блять! Я забыл отправить подарок Кими! — Ты купил подарок Кими? — удивился Джордж. — Да. Он же мой... ну,… я не знаю. Надо, короче. Он принёс коробку из спальни — аккуратно упакованную, с бантиком. На коробке было написано: «Для Кими. С Рождеством! От Макса.» — Что там? — полюбопытствовал Джордж. — Лётные перчатки. Он жаловался, что у него мёрзнут руки в старых. И ещё книжка про британские истребители — он хотел такую, когда мы были на авианосце. И ещё немного разных разных сладостей, я нашёл классный магазин с конфетами. — Ты запарился. — вскинул бровями Расселл и невольно задумался, что из Ферстаппена выйдет прекрасный папа. Может быть. Когда нибудь. — Он хороший юнец. — Макс пожал плечами. — Заслужил. Джордж смотрел на него и думал о том, как сильно изменился этот человек. Тот Макс, который когда-то огрызался на каждый шаг, прятал даже незначительную улыбку за ладонью и боялся подпускать людей близко, — теперь заботился о других. Покупал подарки. Планировал визиты. И постоянно взаимодействовал с людьми. — Сфоткай меня с коробкой, — попросил Макс. — Пошлю ему сообщением вместе с нашей совместной фотографией в пижамах. Сообщу, что подарок отнесу на почту завтра. Джордж щёлкнул. На фото Макс сидел на полу у ёлки, держа в руках подарок, и улыбался своей редкой, открытой улыбкой. Кими ответил буквально через минуту. Видеосообщение. — Макс! — итальянец светился на экране, размахивая руками. — Спасибо! Вы лучший! Я так рад и очень жду подарок! Мама, смотри, это Макс, я рассказывал! — он повернул камеру к приятной женщине в фартуке, которая улыбнулась и помахала. — Она говорит, вы обязательно должны прилететь! После Нового года! Жду! Обнимаю! — Он всегда такой? — спросил Джордж, когда видео закончилось. — Всегда. — Макс улыбнулся. — И это прекрасно. Он набрал ответ: «Обязательно приедем. После Нового года. С Рождеством, Кими!» И отправил. А через час пришло ещё одно сообщение — от Ландо. Фото: они с Оскаром в одинаковых свитерах (Ландо — с оленем, Оскар — со снеговиком), обнимаются на фоне ёлки. «С Рождеством, ребята! Ждём в гости! Ваша очередь принимать!» Макс показал фото Джорджу. — Мы будем такими через год? — спросил он. — Какими? — Ну, как они. Свитера, ёлка, идиллия. — А мы ведь уже такие. — Джордж обнял его. — Только без свитеров. У нас пижамы. Макс рассмеялся и прижался к нему. — Знаешь, — сказал он тихо, — я никогда не думал, что Рождество во взрослой жизни может быть таким. — Каким? — Настоящим. Праздничным. Джордж поцеловал его в макушку. — Это только начало. За окном падал снег. Ёлка горела огнями. Где-то в Италии Кими ждал подарок. Где-то в своей квартире Ландо и Оскар пили глинтвейн, смеясь с какой-то Рождественской комедии. А здесь, в маленькой квартире в Хаммерсмите, двое мужчин в пижамах с оленями сидели на диване и смотрели, как догорают рождественские свечи. Это было их первое Рождество. Но далеко не последнее.

***

Джордж проснулся рано — как всегда. Но в это утро он не стал сразу вставать, не пошёл на кухню заваривать чай, не открыл ноутбук, чтобы проверить заказы. Он просто лежал и смотрел, как спит Макс. Свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился полосами на одеяло, на разметавшиеся русые волосы, на лицо — расслабленное, беззащитное, такое юное во сне. Макс дышал ровно, иногда что-то бормотал, хмурился и снова разглаживался. Одна рука была под подушкой, вторая лежала на груди Джорджа — тяжёлая, тёплая, живая. Джордж смотрел на него и думал. О том, как они дошли до этой точки. О той первой ненависти в эфире, о безумной ночи в переулке, о боли, о слезах, о разлуке. О четырёх месяцах тишины. О встрече в метро, когда мир остановился. О первых неделях осторожных шагов навстречу. О Рождестве в пижамах с оленями. И о том, что он больше никогда не хочет просыпаться один. Мысль пришла неожиданно — не как озарение, а как давно назревшее решение. Как понимание, что дышать — это правильно, что сердце бьётся — это нормально, что любить — это единственное, ради чего стоит жить. Он хочет вступить в брак с этим человеком. Джордж замер, испугавшись собственной мысли. Но страх длился ровно секунду. Потому что внутри, глубоко, в самой тёмной и сокровенной части души, он знал: это правильно. Это единственно возможный следующий шаг. Макс во сне пошевелился, что-то пробормотал, придвинулся ближе. Его дыхание коснулось шеи Джорджа, и тот закрыл глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я люблю тебя, — прошептал он в тишину. — И хочу, чтобы это было навсегда. Макс не услышал. Но что-то в его лице изменилось — улыбка тронула уголки губ, и он прижался крепче. Джордж улыбнулся в ответ и начал планировать. Следующие две недели стали для Джорджа испытанием на прочность. Он никогда не умел врать. Педантичность, честность, расчётливость — его визитные карточки — плохо сочетались с необходимостью скрывать что-то от самого близкого человека. Но ради этого стоило научиться. — Ты какой-то странный последнее время, — заметил Макс за ужином, когда Джордж в третий раз переспросил, какой соус он предпочитает к пасте. — Просто много работы, — отмахнулся Джордж, чувствуя, как краснеют уши. — Работы? Ты же фрилансер. У тебя всегда работа. — Заказов много. К Новому году готовятся. Макс посмотрел на него подозрительно, но спорить не стал. Джордж выдохнул. Главной проблемой было кольцо. Точнее, размер. Джордж понятия не имел, какой палец у Макса, а спросить прямо означало провалить весь план. Он перебрал в голове десяток способов: от предложения примерить его перчатки (слишком подозрительно) до просьбы померить кольцо «для друга» (Макс не купился бы ни на секунду). Решение пришло ночью. Они легли спать, и Макс, как обычно, быстро провалился в сон — смена в аэропорту выматывала. Джордж лежал рядом, считая его дыхание, и ждал. Когда прошло полчаса и Макс задышал ровно и глубоко, Джордж осторожно приподнялся на локте. — Макс? — позвал он шёпотом. Тишина. Тогда Джордж, стараясь не шуметь, достал из тумбочки заранее приготовленную нитку. Медленно-медленно, затаив дыхание, он взял руку Макса — тёплую, тяжёлую во сне — и обмотал ниткой безымянный палец левой руки. Сердце колотилось так, что, казалось, разбудит весь дом. Пальцы дрожали. Если Макс проснётся сейчас и увидит это... Но Макс спал. Только нахмурился во сне, когда Джордж чуть сильнее сжал его руку, и что-то пробормотал — кажется, по-голландски. Джордж замер, прислушиваясь. Потом, убедившись, что всё тихо, аккуратно снял нитку и спрятал её в тумбочку. Утром он измерил длину нитки линейкой, перевёл в миллиметры и отправил другу-ювелиру, с которым договорился заранее. — Идеально, — ответил тот. — Через неделю будет готово. Джордж выдохнул. Первый этап пройден. Выбор места для предложения оказался не менее сложной задачей. Джордж перебрал десятки вариантов. Лондон? Слишком банально. Париж? Слишком клишированно. База «Нордхольт»? Невозможно — они оба оттуда ушли, да и воспоминания слишком тяжёлые. Италия. Идея пришла внезапно, когда Макс в очередной раз переписывался с Кими и показывал Джорджу фотографии итальянских пейзажей. — Смотри, это озеро Комо, — говорил Макс, листая ленту. — Кими говорит, там нереально красиво. И мама его живёт рядом. — Красиво, — согласился Джордж, а в голове уже крутился план. Италия. Страна, где живёт Кими, к которому Макс так привязан. Тёплое море, старинные города, вкусная еда. Идеальное место для романтического путешествия. Идеальное место для вопроса. Он начал исследовать. Часами, пока Макс был на работе, Джордж сидел за ноутбуком, изучая карты, читая отзывы, сравнивая отели. Он нашёл маленький городок на берегу озера Комо — Белладжо, с узкими улочками, старыми виллами и видом на воду, от которого захватывало дух даже на фотографиях. Там была смотровая площадка — Виа Джезу, с которой открывался панорамный вид на озеро и горы. На закате, когда солнце красило воду в розово-золотой, это место становилось сказочным. — Идеально, — прошептал Джордж, глядя на фото. Он забронировал номер в отеле с видом на озеро. Купил билеты на самолёт. Заказал столик в ресторане на вечер после предполагаемого события. И всё это время улыбался, придумывая, как скажет Максу про отпуск. — Сюрприз, — объявил он через неделю, когда билеты были на руках. — Мы едем в Италию. — Что? — Макс выронил вилку. — Куда? — В Италию. На десять дней. Я взял отпуск, ты берёшь отпуск. Едем к Кими, заодно посмотрим страну. — Ты... — Макс смотрел на него с таким выражением, будто Джордж только что признался в том, что он инопланетянин. — Ты серьёзно? — Вполне. — Но... как? Когда? Почему я не знал? — Потому что это сюрприз. — Джордж улыбнулся. — Ты рад? Макс молчал секунду, потом вскочил и повис у него на шее. — Ты идиот! — закричал он, но в голосе было столько счастья, что Джордж почувствовал, как глаза начинают щипать. — Самый лучший и невыносимый идиот на свете! И я тебя люблю, Джордж. — Я знаю, — прошептал Джордж, обнимая его в ответ. — И я тоже тебя люблю.

***

Они прилетели в Милан ранним утром, взяли машину и поехали к озеру. Дорога вилась серпантином, открывая виды, от которых у Макса перехватывало дыхание. Горы, покрытые зеленью, маленькие городки на склонах, синяя гладь воды внизу. — Это нереально, — повторял он каждые пять минут. — Это просто нереально красиво. Джордж смотрел на него и думал, что ещё никогда не видел Макса таким. Расслабленным, открытым, беззащитным перед красотой мира. Он смеялся, прикрывая рот рукой, щурился на солнце, высовывался в окно, ловя ветер. — Ты как ребёнок, — заметил Джордж. — Я никогда не был в Италии, — ответил Макс. — Никогда. Отец считал, что отдых — это пустая трата времени. Мы никогда не путешествовали просто так. Только по делу. — Теперь мы будем путешествовать. — Обещаешь? — Обещаю. Отель оказался даже лучше, чем на фото. Маленький, семейный, с балконом, выходящим прямо на озеро. Хозяин — пожилой итальянец с седыми усами — встретил их как родных, напоил домашним лимончелло, рассказал, где лучшие рестораны и какие виды обязательно посмотреть. — Вы вовремя, — сказал он, подмигивая. — Закаты сейчас — объедение. — Закаты мы посмотрим, — пообещал Джордж. Первый день они просто бродили по городу. Узкие улочки, лестницы, маленькие площади с фонтанами, запах свежей выпечки и кофе. Макс фотографировал всё подряд — Джорджа, озеро, дома, кошек на ступеньках. — Ты как турист, — смеялся Джордж. — Я и есть турист. Впервые в жизни настоящий турист. — А кто ты был раньше? — Солдат. — Макс пожал плечами. — Который не знал, что мир такой большой. Джордж взял его за руку. — Теперь знаешь. Вечером они ужинали в маленьком ресторанчике у воды. Ели пасту, пили вино, слушали, как плещутся волны. И Джордж ловил себя на мысли, что момент почти идеален. Почти. Оставалось только одно. Самое важное. Узел судьбы. Впервые не скорости. Ночью Джордж не спал. Он лежал в темноте, слушая дыхание Макса, и прокручивал в голове завтрашний день. Смотровая площадка, закат, кольцо в кармане. Слова, которые он скажет. Слова, которые он репетировал две недели и которые всё равно казались недостаточными. — Что ты не спишь? — голос Макса выдернул его из мыслей. — Думаю. — О чём? — О завтра. — А что завтра? — Макс приподнялся на локте. — Мы же едем к Кими послезавтра. Завтра свободный день. — Да. Просто думаю, чем заняться. — Ммм. — Макс зевнул и снова уткнулся в подушку. — Не думай много. Вредно. — Хорошо. Джордж улыбнулся в темноте и закрыл глаза. Завтра всё решится. Они поднялись на смотровую площадку за час до заката. Джордж выбрал это время специально — чтобы успеть налюбоваться видами, чтобы Макс расслабился, чтобы момент наступил естественно. Белладжо раскинулся внизу, разноцветные домики, утопающие в зелени, и гладь озера, которая сейчас, в предзакатном свете, казалась жидким золотом. — Боже, — выдохнул Макс, глядя на эту красоту. — Это лучше, чем на фото. — Да, — согласился Джордж. Но смотрел он не на озеро. Макс стоял у каменного парапета, опершись на него локтями, и ветер трепал его волосы. Он был прекрасен — той особенной красотой, которую Джордж видел только здесь, только сейчас, только в этом свете. — Макс, — позвал он. — М? — Я хочу тебе кое-что сказать. Макс обернулся. В его синих глазах отражалось закатное небо. — Ты какой-то серьёзный, — заметил он. — Что случилось? — Ничего не случилось. — Джордж шагнул к нему. — Или лучше сказать… Всё случилось. Всё уже случилось, Макси Он опустился на одно колено. Макс замер. Его лицо побелело, потом залилось краской, потом снова побледнело. — Джордж... — выдохнул он. — Что ты... — Я люблю тебя, — сказал Джордж просто. — Я люблю тебя с той первой минуты, как услышал твой голос в эфире. Я люблю тебя за твою злость и за твою нежность. За то, как ты прикрываешь рот, когда смеёшься. За то, как ты смотришь на меня по утрам. За то, как ты научил меня быть человеком. Он достал кольцо. Простое, серебряное, с тонкой гравировкой внутри — координаты базы «Нордхольт», где они встретились. — Макс Эмилиан Ферстаппен, — голос Джорджа дрогнул, но он взял себя в руки. — Ты согласишься стать моим мужем? Прожить со мной всю жизнь, сколько бы её ни осталось? Просыпаться и засыпать рядом? Спорить о том, как готовить индейку, и носить дурацкие пижамы на Рождество? Макс смотрел на него, и по его щекам потекли слёзы. Он даже не пытался их вытирать. — Ты... — прошептал он. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее. — Но... я не умею. Я не знаю, как быть хорошим мужем. У меня не было примера. — У меня тоже. — Джордж улыбнулся сквозь слёзы, которые уже и у него стояли в глазах. — Будем учиться вместе. Макс смотрел на него, на кольцо, на закат за спиной. Потом медленно опустился на колени перед ним, взял его лицо в ладони и поцеловал — долго, крепко, со слезами на губах. — Да, — выдохнул он в поцелуй. — Я буду, Джордж. Джордж надел кольцо ему на палец. Оно село идеально. Они стояли на коленях посреди смотровой площадки, обнявшись, и закат красил их в золото. Где-то вдалеке кричали чайки, плескалась вода, жизнь шла своим чередом. Но для них время остановилось.

***

Дом Кими находился в маленькой деревушке в получасе езды от Белладжо — старый каменный дом, увитый плющом, с красной черепичной крышей и садом, где росли оливковые деревья. Макс нервничал всю дорогу. Он вертел кольцо на пальце, то прятал его в карман, то доставал снова, улыбался и хмурился. — Всё хорошо, — успокаивал его Джордж, сжимая руку на переключении передач. — Кими будет рад. — Я знаю. Просто... это первый раз, когда я рассказываю кому-то такое. Не в переписке — лично. — Ты справишься. Дом встретил их запахом выпечки и шумом голосов. Дверь распахнулась, даже не успели постучать — Кими вылетел на улицу как ураган, кудрявый, сияющий, с распростёртыми объятиями. — Макс! Джордж! — заорал он, повисая сначала на одном, потом на другом. — Вы приехали! Я так ждал! — Задушишь, — прохрипел Макс, но улыбался. Из дома вышла женщина — с добрым лицом и такими же горящими карими глазами, как у Кими. Она вытирала руки о фартук и смотрела на гостей с материнской теплотой. — Мама, это они! — Кими подскочил к ней. — Макс и Джордж, я рассказывал! — а потом посмотрел на парней, — А это моя мама! Вероника Антонелли! — Signora, — Джордж шагнул вперёд и поцеловал ей руку с такой элегантностью, что женщина зарделась. — Очень рад познакомиться. — Ой, да что вы, проходите, проходите! — засуетилась она. — Я приготовила лазанью, пирог, вино своё... Кими, не стой столбом, помогай, у нас гости! Они зашли в дом. Внутри было тепло и уютно — пахло травами, деревом, чем-то домашним и давно забытым. Макс вдруг поймал себя на мысли, что так пахло в детстве, когда мама была жива. — Садитесь, садитесь! — командовала синьора Антонелли. — Сейчас буду кормить. Кими, налей вино гостям! Они сидели за большим деревянным столом, пили вино, ели лазанью (невероятную, лучшую в жизни), слушали, как Кими тараторит без умолку, а мама его поддакивает и подкладывает еду. И Макс чувствовал, как внутри разливается тепло. Настоящее, семейное, то, чего у него никогда не было. После ужина они вышли в сад. Солнце садилось за оливковые деревья, воздух был тёплым и пах морем. Кими стоял перед ними и смотрел на них с той своей щенячьей преданностью. — Ну, рассказывайте, — потребовал он. — Как дела? Как Лондон? Как работа? — Всё хорошо, — ответил Макс. — Даже лучше, чем хорошо. — А что это у вас? — Кими вдруг уставился на его руку. — Это кольцо? Макс, это кольцо?! Макс постоянно посмотрел на Джорджа. Тот уверенно кивнул, улыбаясь. — Мы... — Макс запнулся, но взял себя в руки. — Мы помолвлены. Он сделал предложение. Вчера. Кими замер и стоял с открытым ртом, смотрел на них круглыми глазами. — Что? — переспросил он шёпотом. — Мы помолвлены, — сказал Джордж. — Макс согласился стать моим мужем. Секунда тишины. Потом Кими взорвался. — Мама! — заорал он, разворачиваясь и бегом бросаясь к дому. — Мама, иди скорей! Они женятся! Макс и Джордж женятся! Через минуту весь дом был на ушах. Синьора Антонелли выбежала в сад, всплёскивая руками, тиская Макса в объятиях, целуя Джорджа в обе щеки, таща их обратно в дом — отмечать. — Это надо обмыть! — приговаривала она. — Кими, тащи граппу! Синьор Макс, синьор Джордж, садитесь, садитесь, сейчас будем пить за ваше счастье! Они сидели за столом, пили граппу, ели пирог, слушали тосты Кими (бесконечные, трогательные, смешные) и чувствовали, как этот дом становится для них почти родным. — Я так рад, — повторял Кими, вытирая слёзы. — Я так за вас рад! Вы мои любимые! Вы самые лучшие! — Ты пьян, малой — заметил Макс. — Немножко, но сегодня можно! — Кими улыбался сквозь слёзы то ли от смеха, то ли от счастья, то ли от алкоголя. — Но это правда... я пьян. Ночью, когда всё утихло и они лежали в маленькой комнатке на втором этаже, которую Вероника подготовила к их приезду, слушая, как поют сверчки, Макс вдруг сказал: — Знаешь, у меня никогда не было семьи. Ну… Настоящей. — Теперь будет, — ответил Джордж, сжимая его руку. — Да. — Макс повернулся и посмотрел на него. В темноте его глаза блестели. — Теперь будет. А внизу Кими показывал маме фотографии на телефоне и рассказывал, как они познакомились, как Макс учил его летать, сидя за мониторами в диспетчерской, как Джордж смотрел на Макса даже тогда, когда тот не видел. — Они созданы друг для друга, — сказала синьора Антонелли, вытирая глаза фартуком. — Такая любовь — редкость. Очень сложная история, мальчик мой, дай бог, счастливы будут. — Я знаю, мама. — Кими улыбнулся. — Я знаю. И они точно будут счастливы. И где-то в ночи, над маленькой итальянской деревушкой, зажигались звёзды. Такие же, как над базой «Нордхольт» когда-то. Такие же, как над Лондоном сейчас. И для двоих людей на этой земле они светили особенно ярко — в честь начала новой главы. Главы, которая называется «вместе навсегда».